Amor caecus

　　　Она сломалась. В самый критический момент; в ту долю секунды, которую успел уловить Доктор алым взглядом из-под маски. Что-то щёлкнуло; улетучилось прочь. Дотторе лишь вздохнул, касаясь бледной её руки своими толстыми перчатками. Пульса нет; сердце не бьется; грудь в издыхании вверх не вздымается. 　　　Она сломалась. 　　　Как заводная кукла. 　　　Раз — и вылетела важная шестерня. 　— Необратимые изменения в структуре мозга. Последние нейронные связи претерпевают потерю сигнала. Клетки неумолимо гибнут. Голос Дотторе до металлического скрежета скуп; словно жеванное пробирочное стекло на зубах — такое же резкое и острое; и так оно разительно вонзается в нежную ткань щек и десен. До крови. Что-то внутри него — определенно! — болело. Но хлынуть вовне не смело. Даже сейчас Доктор на крепких цепях держал нечто рвущееся в нём наружу. Он не порывался к ней; не порывался глупо и отчаянно спасать. Лишней надеждой себя тешить для Доктора — бессмыслица. 　　　Она… просто сломалась. 　　　И Дотторе отдал её ради другой — 　　　ради любимейшей науки. 　　　Однако именно та поможет ему восполнить то, что он потерял. 　　　По крайней мере, он безумно уверен был в том. Люмин — бесспорно — во всех её аспектах — ценная. И образец, и экспериментальная единица, и объект и даже… чуточку более. Личность, человек, девушка. Нежные черты лица её безжизненно теперь наполняли лабораторию. Дотторе движением рук аккуратно закрывал пустые, янтарные глаза. Она была на своем пределе — но кое-что важное выяснить удалось. На этом Доктор лишь аккуратно, холодную щеку всё той же рукой в толстой перчатке гладя, срывает меж утешительным наслаждением прядь позолоченных волос. 　— Смерть это не навсегда, птичка. Скоро ты раскроешь свои крылышки вновь. 　　　Она сломалась. 　　　Но потеря — восполнима; 　　　вещь науки и прогресса, не иначе. 　　　А вот что насчет… чувства потери? 　　　　　　　　　　　　　　　　　　*** 　— Открывай глаза. Его воронья маска острыми прорезями над новой ней нависала; Люмин всё также безжизненно повела взглядом. Теперь она просто кукла; но пустая кукла — всего лишь красивая оболочка! — что вспомнить не могла весь тот трепет и тепло; все то живое и прекрасное, что зарождалось меж ними. И пусть это видела только она в моменты сугубо личные и сокрытые от всех-всех глаз извне…! 　　　Она — опять же — в этой ностальгии плыла, 　　　а не эта кукла с её именем и внешностью. 　— Не тронь. Может, куклы всего лишь красивое подобие живой, трепещущей жизни, которое, как сувенир, можно поставить лишь на полку доживать памятный свой век, маяча перед взглядом гордого ученого горечью им не осознанной потери? Только вот живыми они никогда не станут; вернее — не п р о ж и в у т весь тот опыт, спектр эмоций и наполнение каждого момента. И не смогут — увы! — заменить собой то живое, что угасло… 　　　…подобно погибшему в ночи солнцу. Хоть и у Дотторе вопреки всему получилось воссоздать в этой кукле ту самую Люмин, что носом к его плечу прижималась, да теплыми руками зазывала в объятия, словно нимфа, то… 　　　…почему же так противоречиво оно, творение это? Почему улыбка фарфоровая румянцем не горит; почему у неё такой пустой, янтарный взгляд; почему она не вытянет свои руки вперед и не улыбнется, как полевая астра? Может, стоит покопаться в её пшеничной макушке ещё и ещё, воссоздавая горсть воспоминаний? 　　　Ах, отчаянно. 　　　Отчаянно безумно. Ведь Доктор не знал доподлинно — и не узнал бы! — чем жила Люмин, что чувствовала и как внутри себя переживала каждое мгновение жизни. Спросить-то не у кого уже! 　— Почему же? Ты всегда ластилась подобно гордой свирели. Рука по щеке проходится, достигая подбородка и сжимая достаточно властно и резко — Дотторе мимолетом гордость огроменная за это творение берёт; и что-то вместе с этим в его груди противоречивое нарастает и… ничком разбивается. 　　　Удар. 　　　Она руки не приемлет. 　— Это уже не т а Люмин, что была перед тобой, Доктор. Пронзительная точность, что в мужчину бьет незамысловатой истиной. Ах, вот оно как? Значит, эксперимент можно было считать провалившимся? А если эксперимент провалился, значит…? Дотторе потерял нечто дорогое; то, что воссозданию не подлежало. Доктор наивно забывал, что человек не складывался только из физической оболочки и некоторых базовых параметров психики и когнитивного устройства. И до него в этот момент простая и горькая истина дошла — 　　　Люмин в своем роде 　　　уникальна была. 　　　Живая, легкая; 　　　воздушная, его сумевшая понять. 　　　А, может, даже и полюбить смогла бы, если не… 　— Ты права. Поэтому… ах, тебе тоже стоит отдохнуть. Ты будешь красиво смотреться на стенде у моего стола в рабочем кабинете. …поразительная черствость, которая разбивалась о производные сомнений и горечи. Доктор на этом лишь тонкие свои губы сжимает — потерял ли он нечто важное, чего ранее не осознавал; чего ранее благодаря своему безумию и увидеть не мог? 　　　Но эту мысль, терзающую его 　　　он оставит на потом; пусть переболит. А сейчас… кукле с её платьем и лицом — также как и в тот момент его драгоценная Люмин сломалась — смыкает двумя пальцами веки, ведя аккуратно вниз. И безжизненное её тело, хоть и не разлагающееся под действием кислорода и спертого воздуха лаборатории, было прекрасно, как и тогда. Дотторе подметил это еще в тот раз. Только вот жаль… 　　　…что птичка в одном единственном экземпляре 　　　уже не распустит свои крылышки. 　　　Она сломалась. 　— Нужно доработать модуль памяти и воссоздать определенные условия. Ах, боюсь, что это займет много времени. Но результат будет того стоить. Не так ли, птичка? Безумная, разительная усмешка острым лезвием рассекает его лицо. Дотторе за спиной смыкает руки, бросая на карминово-огненный из-под прорезей маски взгляд в пустоту. Однако ответа на вопрос не требовалось; ведь он задал его себе сам. 　　　Она сломалась. 　　　И это факт. 　　　Однако, может, наука все-таки не всесильна? 　　　И не сможет восполнить то отвратительное 　　　чувство потери?