Amor caecus

　— Если я однажды сойду с ума от той самой болезни, для которой ещё никто не нашел лекарства… ах, милая моя, пообещай мне, что…! И слова Дотторе тонут в полумраке; словно в бездне растворяется его натянутая, в уголках губ безумная улыбка. Он лишь смыкает руки — молчит; не заканчивает — и статным шагом пропадает прочь. От него остается лишь терпкий запах формалина и едкая нотка битого стекла на языке; как кровь; как первобытная опасность. Таков уж был Доктор. А Люмин остается одна; вернее — вновь наедине с собой. И всё, что она могла — лишь молча кивнуть; молча проводить его янтарным взглядом; молча вспорхнуть ресницами в согласии. Ведь она знала одну простую истину, что трепыхалась, словно полумертвая птичка. Птичка, что так трепетно надеялась и верила, что выживет. 　　　Ах, но как же жаль… 　　　… что во всех её крыльях 　　　были переломаны и перья, и кости. 　　　　　　　　　　　　　　　　　　*** 　— Ты всё еще помнишь, что пообещала мне? Доктор улыбается. Елейно-омерзительно; противно обнажает свои острые клыки, и в уголках его губ таится нечто оскалистое и хищное; нечто выжидающее и наблюдающее. Жестокий ученый — никак иначе! — во всей своей красе смирял путешественницу, что перед ним белесым, почти что лунным силуэтом восседала. И даже его беспринципность таяла и млела; и даже столь прекрасного ради парочки образцов — тот сломить уже не мог. 　　　Да и смог ли? 　　　Пока в голове роились, будто оводы, самые разные мысли? 　　　Ах, Дотторе на этом 　　　лишь также, как и его улыбка, 　　　омерзительно вздыхает. 　— Ещё не поздно забрать свои слова обратно. В её руке меч. Она словно Фемида; она словно за его головой здесь; за головой, что переполнена всем тем, что омерзительно ей самой; что противными, трепещуще-склизкими касаниями вдоль её ребер скользит. И так назойливо пытается всеми инструментами перебрать кости и… 　　　и даже кусочки души. Люмин вздрагивает. И рефлекторно лишь сильнее сжимает меч. Может ли сама Фемида перевесить одну из чаш весов? Но рукоять меча лишь ощутимее в ладонь впивалась. 　— Оставь, уважаемая. Думаешь, это то, что сможет ранить меня по-настоящему? Ах, как жаль тебя огорчать, но я Доктор. В том числе и хирург. Рывок. И правосудие Фемиды свистом рассекает воздух и несколько бирюзовых прядей. Кровь; алая кровь. Не чудовища, а человека. Дотторе трепетно сквозь разорванные перчатки лезвия меча касается. И гадкая улыбка сквозь маску вьется, подобно ядовитому плющу. 　— …но есть то, что не по силам даже мне. Поэтому ты должна не забывать о своем обещании, милейшая моя, что когда наши встречи станут чаще и перейдут ту самую черту дозволенного… Его голос смолкает. Лишь отвратительная улыбка перекатывается под острой маской. А Фемида теряет всё свое равновесие и оружие — с треском металла меч падает на пол, брызгами на лезвии рисуя кровью Дотторе узоры. Люмин лишь сжимает крепче кулаки, безропотно и почти покорно, тонкими пальцами впиваясь в белые его одежды и воротник. 　— Ты снова думаешь только о себе. И птичка выпорхнула прочь, с запястий и белого платья стирая алую его кровь. 　　　Может, ей стоит наконец 　　　снять со своих глаз повязку? 　　　　　　　　　　　　　　　　*** 　— Ах, не пора ли? Кажется, лекарства вернее нет, чем меч или скальпель. 　— Я… не смогу. Его руки покорно и без рвения изучить гладят красоту её коленей и бедер; изгибы талии и по тонким плечами пробегаются его окантованные перчатками пальцами. Дотторе наслаждается. 　　　Слишком податлив. 　　　Слишком ласков. 　　　Слишком очарован. 　　　Сошел ли с ума? О, определенно…! Это мешало работе; это не позволяло ему в прежней жестокости столкнуться лицом с лицом в одной лишь его alma mater и magnum opus. Из ученого — он становился не более, чем заласканным и приученным зверем. 　　　…и каким же будет его завтра в прогрессии этих тянущих чувств? 　— Ты обещала. Чувства из беспринципного гения и ученого — делают лишь ни на что не способное ничтожество. 　　　Недовольство речей было врозь сладким касаниям. 　— Так оставь меня сам. На что лишь Дотторе язвительно смеется; огорченно-язвительно, вдыхая размытый её по белой комнате запах. Это был отказ. 　— Ах, увы. Думаю, что это единственный выход. Точнее — единственное лекарство. О, никогда бы не подумал, что корни этой ереси так глубоко прорастут. Тем более во мне. Доктор лишь недовольно скалится, девичью талии сжимая сильнее. Имели ли чувства над ним силу? 　　　Определенно. 　　　Но какова этому безумию цена? Она отталкивает его; пальцами сжимает одежды; прочь пихает. Ей здесь нет места; и никогда, пожалуй, не было. Хоть и веяло чем-то поразительно притягательным. Хоть и Люмин говорила себе «нет». В отличие от самонадеянного Доктора. И данное ей ранее обещание в этих стенах… медленно для них обоих обретало смысл. Но Люмин противится — птичке проще упорхнуть прочь, нежели пересчитывать клювом гнилые зернышки. 　— Только в следующий раз… будет то же самое. Даже с другим «тобой». 　　　Весы Фемиды пусты; 　　　и своим мечом 　　　взмахивает теперь Немезида. 　　　Перед самым его горлом, пока тот в скалистой усмешке 　　　смотрит лишь на неё. Концентрация безумия; апогей нерациональных чувств. Это сладостное натяжение в грудной клетке; беспрепятственное давление ребер — ах, человеческое стало для него настоящей болезнью, для которой было одно лишь лекарство. 　　　И это превратило его не более чем 　　　в ласковый, изнеженный труп. 　— Покончи с этим. Другая версия «я», так или иначе, не совершит подобной оплошности. 　　　И Немезида вновь на его слова 　　　точит острый меч и…! 　　　Но не смогла; промахнулась. 　— Оплошности? Тогда пусть это будет твоим наказанием… Дотторе. 　　　И она ушла. 　　　Скинула острый меч; 　　　оставила горстку перьев; 　　　и сладкий, медовый аромат. И ту самую частичку себя, которая из принципного ученого сотворила не более, чем безумно влюбленного глупца. Ах, доживет ли он до своего грандиозного завтра без лекарства, в котором так нуждался? 　　　Или Немезида в лице прекрасной Афродиты 　　　все-таки сжалится над ним рано или поздно 　　　одним лишь взмахом лезвия меча?