Amor caecus

— Эти? 　— Да. Ночь закутывала их тени в покрывало звёзд. За спинами горели костры да задорно звучали с детских и взрослых уст с самым заурядным и простым мотивом песни. Ах, и едва ли кто в гомоне этого веселья досчитается их — двух вожатых. Всего лишь двух...! 　　Дотторе бросает сигареты на песок. 　　А Люмин и не спешит их поднимать. 　— Сегодня море заметно тише. Сядешь рядом? 　— Я не устал. Сминает руки в крест; топчет ногами песок да подпинывает ворчливо носком тот. Помято смотрит куда-то аккурат неё. Алый кармин его глаз встречается с маревом янтаря — его пронзает. 　　И не понимает он совсем ничего. 　　Люмин лишь воздушно улыбается. 　— Не понимаешь ты ничего. 　— Допустим. 　　Всё он понимает. Не сразу; а когда скажут. 　　И плечо о плечо в касании — разряд; тепло. Здесь не было ничего, кроме звёзд и песка; кроме размеренного звука разбитых волн и чиркающей зажигалки в изящных руках. Дотторе постоянно думал — как Люмин курила эту дрянь; как не боялась запачкать тонкие и аккуратные пальцы и... как из всего окружающего её безобразия выбрала именно его. Люмин не думала; Люмин знала, что из всех, кого она встречала, он — самый верный выбор. И объятые свежим табаком пальцы сжимают плечо юноши — о, она не ошиблась. 　— В следующем году попробуешь всё-таки в медпункт, а не на вожатого? 　— Как раз получу временную лицензию. Да, это будет куда лучшим вариантом. Она знала; он здесь — ради неё. Ради неё стал вожатым; ради неё терпел ранние подъемы и насмешки детей и невозможность как-то им ответить. Ради неё из инвентарной зоны, где изымали запрещённые в лагере вещи, доставал те самые сигареты. Ради неё, в конце концов, пытался ворчливо-возмутительно понять — почему она так любит его и этот табак с тошнотворно-приторной мятой. 　　Он всегда пытался понять и изучить. 　　И никогда не говорил о большем. 　— ...сегодня так много звёзд, Дотторе. Люмин выпустила дым из сахарных уст; не подавилась ни разу. Привычка, выученная временем — и не более. В янтарных её глазах туманился дым, и блекли сквозь него звёзды. Множество, словно маленькие бусины, будто бы те рассыпали специально для них, пока они тут сидели, копошась в песчинках плечо к плечу. 　— Я никогда и подумать не могла, что многие миллиарды лет назад один большой взрыв во вселенной даст жизнь стольким звёздам и планетам. А ведь если бы не он, ты бы не принес мне эти сигареты и не сел бы рядом. 　— Теория большого взрыва всего лишь одна из популярных теорий зарождения вселенной. Всё не могло произойти из ничего. Это попросту нелепо. Под их телами — крупинка о крупинку — скрипом мокрым истирается песок. И редкими приливами моря выкидывало прямо к их ногам все звёзды-бусинки. 　　Люмин улыбалась. 　　Дотторе негодовал. 　— Попробуй подумать об этом, как о чем-то невероятном и романтичном. Тебе будет полезно сменить пластинку. 　— Тц! Мне и так хорошо. А лучше заканчивай с этим. Пока меня не стошнило от одного лишь запаха этой ядовитой мяты. Как щётка, по макушке Люмин проходится его поглаживание. О, Дотторе и впрямь едва ли знал, что такое романтика и присущая ей нежность; но он пытался. И Люмин не протестовала — нет-нет; в мелочах же это вселенское и необъятное счастье, которого искал каждый, глядя с самой задумчивой гримасой в многочисленные глаза-бусины ночному небу? 　　И в этих нелепых ворчаниях; 　　и в этом твёрдом поглаживании. 　　И в этом песке плечо о плечо; 　　и в этом прибое и звёздах Она сбрасывает пепел с сигареты. И не докуривает; спешит. За мгновения торопливо хватается. Дым выпускает в сторону, вытирая рукой пропахшие табаком губы. Знает, это едва ли бесполезно, но... время терять не хочется. Ведь вдали за спинами их уже догорали последние костры, и дети на песнях уставали держать нужный ритм и бодро тянуть развеселый аккорд. 　　И скоро этих самых двух вожатых... 　　будут пересчитывать как следует. 　— Прости. Знаешь, это даже мило. То, как ты пытаешься заботиться. Люмин льнёт; как кошка. Рука её скользит вдоль рукава его рубашки. И медленно спускается вниз — по венкам, костяшкам пальцев, по угловатым изгибам рук; и сжимает. Дотторе выдыхает; он не привык. Однако ему хватало одной лишь мысли и тонкого касания её руки, чтобы понять, что много миллиард лет назад большой взрыв во вселенной случился всё же не зря; на его счастье и удачу, пожалуй. 　　Может, счастье и правда в малом? 　　В ночи, в пляже, в звёздах 　　рядом с ней? 　　Нелепо. И невероятно глупо. 　　По его-то меркам. И острые изломы в устах юноши — в неимоверной бессмыслице! — смыкаются в саркастично-довольном смешке, пока он носом утыкается в белокурую макушку. Терпкие отдушки табака и ментола резали его слизистую. 　　Но Дотторе не отстранялся. 　　И Люмин всегда замечала это. 　— Если во вселенной и правда однажды случился большой взрыв... думаю, тогда нам неимоверно повезло встретиться здесь и сейчас, пташка. 　— Да... ведь не каждая пылинка в космосе находит другую пылинку, чтобы сидеть рядом с ней на пляже, сбегая от своих обязанностей в каком-то там лагере. 　　Улыбка за улыбкой. 　　Опускаются их уста; 　　приближаются и... 　　...табак, ментол, паточные губы. Размыкая уста, теряя дымку сладкого поцелуя в блеске звёзд, Люмин в полушёпоте, как раскинутые всплески моря, говорит: 　— ...пошли? Скоро нас будут искать. Вожатые уже дают клич и тушат костры. Расслабляя мятые плечи, он крепче сжимает её тонкие пальцы, впитавшие тот же, что и на губах, табак. 　— Пошли. Нам ни к чему лишние неприятности и внимание. И прибоем смоет их песчаные следы присутствия здесь; а ветер неторопливо развеет приторный запах ментола и табака; отголоски их терпкого присутствия; вдвоём. 　　И дымку флёра — оставшуюся на их губах поцелуем — тоже.