Amor caecus

Люмин бывала здесь всё чаще и чаще. 　　Здесь — в стенах его лаборатории. Там, где была своя отдельная жизнь всех и каждого Дотторе; где в множестве пробирок клубились паром какие-то непонятные ей вещества и бренчал хирургической сталью один из множества инструментов; где множество алых глаз смотрели на неё. 　　Только на неё. 　　На ранее невиданный флёр; 　　на неразгаданную тайну. 　　На нежнейший, чистый цветок. Люмин хваталась за плечи; бежала, как бабочка, от вороного клюва, от этого множества карминных глаз — прочь. Не боялась, не страшилась их, не презирала, просто... о чём же думали о н и? 　　Каждый из Дотторе; 　　о чём же думали е г о сегменты? 　— Чего она так косится? — Тета прошептал на ухо Лямбде. 　— Не косится. Между прочим, у неё красивые глаза. Как линзы микроскопа. А еще лимбальные кольца чёткие. Лямбда дёрнулся сам от своих слов; а через мгновение — яростно выдохнул и захлопнул перед собой лабораторный журнал. А Тета взмахнул руками, вскрикивая невнятное что-то в юношеской, терпкой и резвой манере. Молодость! Пылкая и чувственная пора. И никуда от неё не деться. Как и от звонкой, почти что самоуверенной нотки в голосе — ах, как же похоже на Доктора в гневе и в накал самого живого, что в нём можно было задеть и извести, да? 　　Особенно когда оковы контроля тают; 　　а молодые версии... всегда такими были. 　　Как и он. 　　Когда-то. — Идиот. Лучше на изгибы плеч и талии посмотри. Почти золотое сечение...! Силуэт Люмин, как пар из колбы, медленно ускользал прочь, пока молодые сегменты копошились в своих заботах. Она смотрела на них как на маленькие, раздразнённые осколки; на те самые острые кусочки, на которые расколол себя Дотторе. В каждом было и что-то своё, нажитое; 　　и что-то его — оригинальное; изначальное. И она слышала каждое разгорячённое слово Лямбды и Теты, когда те схлёстывались в совсем ненаучный спор; видела, как ворчливо-мрачно на них смотрел Кси, цыкая языком и нервно кусая губы, будто бы желая им обоим возразить да погромче! И на неё он тоже смотрел в стороне ото всех. Недовольно высматривал движение грации, зная, что слышит она каждое их слово; зная, что в каждом изгибе изящества её чуткости — неимоверно полно. 　　Люмин улыбается. 　　Напоследок. 　　Каждому. И мелькает, как лучик солнца пробивной, дальше; в узких коридорах, что пропахли насквозь неимоверной стерильностью и строгостью. Там, где в других секторах лаборатории копошились и остальные его части. Наивные, говорящие нелепицу чуть больше других сегментов. Они всегда вились у Люмин под ногами. 　　Совсем ещё дети. 　　Альфа, Бета, Гамма...! 　— Люмин идёт! Снова с чем-то вкусным, — Альфа был чуть более восторженным. 　— Опять? Наверное к оригиналу... — Бета задумчиво подмял руки. 　— Давайте не отвлекаться. Я тут придумал, как можно наконец-то поймать аранару, — но Гамма почему-то смотрел больше всех на Люмин. Подол её платье зависает, как трепетный из грудной клетки вздох, в воздухе; она стоит и смотрит на них; разглядывает с нежностью. Как маленьких букашек; как на части того самого расколотого детства Доктора. Альфа — младший, бойкий и познающий мир; сладости — его всё; сумерские, приторные и прилипающие к зубам. Бета — изучающий, задумчивый; исследует всё вплоть до каждой ниточки на атласных лентах её, Люмин, платья. А Гамма... любил слушать каждую её историю о путешествиях; об аранарах и других невиданных существах. Она улыбается мягко каждому; в глаза украдкой заглядывает. Когда они в игривом своём детстве берут её за руку; восторженно тащут за собой; дёргают ленты платья и спрашивают о конфетах. 　　Маленькие; несносные частички Доктора. Когда-то и он был таким же... во всём многообразии, в котором могут быть дети. Их большие, алые глаза и растрёпанные цвета тусклой бирюзы волосы маячили перед Люмин почти что маленькой стайкой. Маленькой стайкой акулят. 　　Ну не прелесть же? 　　Если не думать о самом Докторе, разумеется. 　— Я скоро вернусь к вам. Обещаю. У меня дело к оригиналу. Она улыбается. Ярче; шире. Чтобы дети поняли; чтобы не оставить их ни с чем. И в ладошку каждому — сумерские сладости, завёрнутые в шуршащие фантики, кладёт. 　　И уносится. 　　Как флёр; вновь. Петляя вдоль тесных коридоров, ища заветную дверь где-то в самом конце; как свет в конце тоннеля. Хоть и в плечах её зудело — Люмин до ужаса всё же по-своему привыкла к каждому взгляду. 　　К каждому е г о взгляду. 　　Даже если это всего лишь сегмент; 　　даже если это всего лишь буква алфавита; 　　даже если для Доктора... все они — инструменты. 　　Для Люмин — ах, всё было несколько иначе. Они — живые; они — личности; они... его частички; его, Дотторе, собранного в оригинальный и самый цельный образ. 　— Спешите? — галантно Пси подхватывает чужие, задумчивые плечи; делая упор на ключицы и подталкивая слегка вперёд. В нужном направлении. 　— Оригинал у себя. Чуть дальше и налево, — Ипсилон прокашлялся в кулак, уводя от белокурых локонов взгляд клюва маски. О, уж ему ли не знать, куда спешила Люмин! А Омега...! Как и всегда — он эгоистично молчал, поджимая плотную полоску губ и смыкая в крепкий крест на груди свои руки. До сих пор. Пока не... 　— ...и почему же повезло только ему одному из всех нас? 　　Колкая усмешка разилась с его уст. 　　Люмин узнавала тон каждого. Старшие — куда хладнокровнее; куда манернее и куда спокойнее. Почти что как и сам Доктор, но... ...ах, всё равно в них — его пылинки; его осколки; его частички. И они — сами по себе — иные в том числе личности. Люмин ощущает странный привкус на губах от этой мысли. И смотрит в свои два янтаря на них; со всем девичьим любопытством и неизведанной для себя мысли постичь и понять каждого из них. 　　«И что же она нашла в н ё м? 　　А в них? 　　Всё и сразу? 　　Также, как и они в ней?» 　　Они лишь улыбается им. И кивает. 　　Каждому по отдельности. 　　Даже Омеге. 　— Спасибо. За её станом, убегающим прочь — Пси, Ипсилон и Омега — молча стояли; наблюдали. И, конечно же, как присуще Дотторе — изучали. И у каждого своя мысль роилась; мысль о... столь прекрасном; до конца непонятным их строгому и логичному ходу мыслей. Каждый из сегментов — ребёнок, юноша и мужчина — ах, что-то своё в ней видели. 　　Плечи и ключицы в тонких изгибах; 　　белокурые, нежнейшие локоны и... 　　непокорность экзотического нрава. 　　Сладкие конфеты; мягкие атласные ленты; 　　завораживающие истории; мягкий голос и... 　　теплый, солнечный взгляд; улыбка. 　　Особая утончённость; изящество и ум; 　　умение возразить и заглянуть в пасть к зверю и... 　　...вывернуть все маски и посмотреть прямо в глаза. 　　Люмин была такой; 　　для всех; 　　и для каждого. Торопливый, почти что урывистый стук в личный кабинет Доктора нарушает дымку мыслей. Люмин не ждёт разрешения; но выжидает небольшую паузу. До полных трёх; по их договоренности и маленькому шифру... 　　раз, два, три...! 　— Я пришла. Она врывается; как по раннему и солнечному утру свет. Ворошит все его записи легким дуновением подола белого платья; врезается в почти что непроницаемый и острый взгляд его маски. И зависает; как что-то нестираемое; как бельмо в его алом глазу. Доктор улыбается. Едва ли заметно; как-то криво и косо. Будто бы улыбаться не умел. Но улыбается; как может. И как ему позволял весь его спектр эмоций и состояний. 　　И смотрит. 　　Вернее — изучает. На белые локоны — нежные, как перышки; на чистый шёлк с позолотой на её платье. На изящный стан; плечи; на чуть пухлые, с чёткими выемками губы. На утончённые руки и тонкие, как хрусталь, пальцы. Любуется; запечатлевает. Как прожжённая плёнка. 　— И что же на этот раз принесла мне пташка? 　— Кое-что интересное. Про тебя. И твои... творения. 　　Люмин улыбается. 　　Для него — по-особенному; 　　всеми улыбками сразу, что и для остальных. 　— Поведай же мне, пташка, обо всём, что ты сегодня увидела. 　　И он улыбается. 　　Всё также криво; сломами на губах. И понимает — резко, как солнечный удар — в нём, как в целостном кусочке всех его сегментов, собралось воедино то, что разбилось для них на части. Вся она; в очаровании и изяществе; в красоте и утончённости; в экзотичности и невозмутимости непокорного нрава. И так до бесконечности, пока не истлеют все самые красивые эпитеты, которые могла только выдумать учёная его голова.