Прогнать тоску

      Сентябрь 2013 года. Вокзал Кингс-Кросс — Хогвартс       Гермиона решает отправиться Хогвартс-экспрессом. Она знает, что как новый профессор может аппарировать прямо в замок, но она не ездила на поезде с конца шестого курса, когда облачалась во все черное и едва могла встретиться с кем-то взглядом из-за всего горя и ужаса внутри. А потом, конечно, наступил седьмой год, проведенный в лесу. И восьмой курс, когда она одновременно готовилась к ЖАБА, стажировалась в Министерстве и работала в реабилитационных лагерях, слишком поглощенная перевоспитанием Пожирателей смерти и сочувствующих Темному Лорду, чтобы позволить себе обычный график занятий, как бы Гарри и Рон ни пытались убедить ее в обратном.       Она вообще не появлялась в Хогвартсе после той битвы с Волдемортом, и Гермиона до сих пор не знает почему. Она уверена лишь в том, что возвращение туда теперь, во взрослой жизни, очень важно.       Именно поэтому вчера за ужином, когда все они были наполовину пьяны от вина, а Гарри, Джинни, Рон и даже его жена, Леонора, предложили проводить ее до поезда, она рассмеялась и отказалась.       — «Пророк» уже написал эту глупую статью, — сказала тогда она, сделав еще один щедрый глоток вина. — Представляешь, что произойдет, если мы все придем на платформу? Никто не сможет даже сесть на поезд.       Но сейчас, ожидая на вокзале, она понимает, что ее окружают дети и их родители, и чувствует себя на сто лет старше. В ее чемоданах лежат книги, которые значительно древнее, чем студенты, толпящиеся вокруг, — шумные, счастливые и такие молодые.       Она всегда ощущала себя такой взрослой и мудрой, садясь в Хогвартс-экспресс, как будто все знания, которые когда-либо ей могли понадобиться, находятся в конце пути. В каком-то смысле она была не совсем не права, но ей никогда не хотелось узнавать многое из того, что она увидела в Хогвартсе: кровопролития и смерть.       Тем не менее от запаха и вибрации вагона — совсем как в ее детстве, до того, как она получила эти знания, — у Гермионы скручивает живот, ведь теперь она может находиться в этом до боли знакомом месте и видеть все по-другому, но с чем угодно, только не с прежним восторгом.       Может быть, было бы не так ужасно прийти сюда с лучшими друзьями, даже если бы все вокруг пялились.       Все же Гермиона привыкла находиться в одиночестве, особенно в незнакомой толпе. Она улыбается каждому встречному, стараясь не вносить в это достаточно тепла, чтобы те не захотели поболтать, и толкает тележку с Живоглотом и чемоданами сквозь толпу, пытаясь вернуть то старое сентябрьское чувство надежды от новых книг и всех этих свежих тетрадей, которые только и ждут, чтобы их заполнили.       На мгновение она думает о Роне. О том, как он первым затащил бы ее в купе, а его глаза светились бы чем-то, чему никто из них не мог дать названия.       Но не успевает она войти в первый пустой вагон поезда, как чувствует нежную руку на своей и слышит знакомый голос, произнесший ее имя.       Убедившись, что на ней нет и следа гримасы, Гермиона поднимает глаза и видит мечтательное выражение лица Полумны Лавгуд, которое не сочетается с ее шафрановой мантией и золотыми длинными серьгами в форме машущих ладошек, звякающих о темно-синюю оправу ее очков.       — Невилл сказал, что ты будешь здесь, — руки Полумны поднимаются и ложатся на округлившийся живот. — Он сказал тебе, что я провела лето, исследуя средиземноморских русалок для «Придиры»? Он беспокоился из-за ребенка, но они очень гостеприимны, когда узнаешь их обычаи. Я никогда не чувствовала себя в большей безопасности.       Гермиона улыбается и невнятно бормочет согласие. Не то чтобы она недолюбливает Полумну, скорее, Гермиона никогда не понимала ее настолько хорошо для беседы, не говоря уже о том, чтобы поддерживать ее всю дорогу на поезде до Хогвартса.       Но Полумна, похоже, будет ее спутницей, а Гермиона лишь однажды путешествовала в Хогвартс-экспрессе в одиночестве. Поэтому она добавляет немного тепла в свою улыбку — навык, который ей пришлось совершенствовать, работая в Министерстве все эти годы, — и протягивает Полумне руку.       — Вы с Невиллом счастливы?       — В большинстве своем, — отвечает Полумна, ее мечтательность немного рассеивается. — Его бабушка в восторге. Но именно нам нужно будет воспитывать ребенка, а некоторые из наших человеческих обычаев такие странные…       — И поэтому ты поехала к русалкам?       Полумна кивает, жест немного застенчивый, и на мгновение они словно снова оказываются в школе, только на этот раз Гермиона более уверена в себе, ведь идет с другом.       Они вместе проталкиваются к поезду — этот момент точно такой же, как в ее воспоминаниях, — и носильщик помогает ей погрузить чемоданы и коробки в багажный отсек. Живоглот начинает шипеть на незнакомца, поэтому Гермиона берет его на руки и ведет Полумну в первое незанятое купе.       — Они все похожи на маленьких муравьев, — говорит Полумна, как только они укладывают вещи на полках и закрывают дверь. Живоглот уже рыщет по помещению, пока Гермиона разматывает свой шарф. — Как думаешь, мой ребенок тоже будет казаться таким… маленьким?       — Мне говорили, они считают, будто вокруг них вертится целый мир, — отвечает Гермиона, поворачиваясь лицом к окну, чтобы еще раз взглянуть на машущих родителей. В глубине толпы она замечает Билла и Флер, сосредоточенных на купе, где сидят Виктуар и, вероятно, Тедди. Там же она видит Лаванду и Чо с их мужьями, которые, кажется, братья. — Я и не подозревала, что здесь будет столько знакомых лиц.       — Все довольно быстро нашли себе пару.       — Теперь ты говоришь как бабушка Невилла, — в тот момент, когда Гермиона произносит это, она думает, не была ли слишком жестока, но Полумна только смеется.       Когда поезд отъезжает от платформы, разговор между ними становится легче и проще, чем Гермиона ожидала, но не прошло и часа, как Полумна засыпает, прижавшись щекой к окну, а Живоглот размеренно мурлычет у нее на коленях.       Гермиона хотела провести всю поездку глядя в окно, любуясь этой давно забытой дорогой, но вскоре перед взором возникают все те же старые неизменные английские городки, и она переключается на планирование занятий. Современная история магии кажется легкой после того, как последние четыре года все свободное время она исследовала прошлое и излагала его доступным языком. Этот предмет заставляет ее с содроганием вспоминать о Бинсе.       Что они могли бы предотвратить, если бы действительно учили свою собственную историю? Если бы все это не казалось им ужасно скучным набором имен, дат и мест, не имеющим никакого отношения к их жизни?       И что бы они могли сделать, если бы кто-нибудь потрудился задокументировать историю самых близких им людей? В последнее время она все чаще думает о Дамблдоре со злостью, которая беспокоит ее. А что, если люди узнали бы правду? Что случилось бы, если бы темных магов из первого армии Волдеморта не заперли в Азкабане и не позволили им затаиться в уголках их мира, храня свои секреты и замышляя восхождение к власти?       Несмотря на всю работу, которую ей удалось проделать после войны, все проекты, законы и парадигмы, что получилось внедрить со своих различных должностей в Министерстве, Гермиона постоянно возвращается к этим вопросам.       Она вспоминает годы учебы в Оксфорде, когда только сдала ЖАБА и погрузилась в тоску по классу, где никто из ее знакомых не был убит или проклят, по занятиям, на которых она спорила о политической теории и изучала закономерности маггловской истории, пока настоящее не стало казаться таким предсказуемым и в то же время чудесным.       Когда она начала работать над книгой, в моменты с тех первых поздних ночных сессий после завершения работы в Министерстве, она никогда не чувствовала усталости, даже когда почти не спала. Наоборот, Гермионе казалось, что все это — и исследования, и идеи, и даже сами предложения — просто находилось рядом, ждало ее все годы жизни. Ничто другое никогда не выглядело таким обычным.       Но вот книга написана и опубликована, и Гермиона отправляется на год в Хогвартс. Приглашение Макгонагалл было принято в тот же момент, когда та появилась в камине Грейнджер, не успев даже высказать условия предложения.       Когда она поднимает глаза от своих записей о древних волшебниках и первом известном заклинании, созданном ведьмой по имени Гекуба, Гермиона видит шотландские земли, простирающиеся мимо, и задается вопросом, что может быть дальше? Потому что впервые на ее памяти очередная похвала или должность в Министерстве не кажется ей достаточным.       Возможно, она останется в Хогвартсе, думает она, недоуменно кривя рот. Кто-то должен уберечь ребенка Невилла и Полумны от смертельной опасности в виде собственных родителей.       К тому времени, как поезд останавливается, она заканчивает конспекты занятий на первые две недели и сажает Живоглота в переноску. Вокруг вагона сгружаются фестралы. Гермиона узнает этих существ, никогда до сих пор их не видев, даже когда вспоминает об их полете в Министерство в конце пятого курса. Тогда ей казалось, что она зависла над пустотой, а единственные звуки в ночи издавали лишь только хлопающиеся крылья и ее грохочущее сердце. Гермиона старается не реагировать на огромных молчаливых зверей, которые тянут их от вагона.       Рядом с ней безмятежно зевает Полумна и говорит, что перед ужином отправится в оранжерею, а Гермиона только кивает на это, изучая замок, который навсегда останется в ее сердце, серые камни, покрытые сгустками ночи и грузом стольких воспоминаний.       И вот она снова в Большом зале — с его потолком, похожим на звездное небо, и тысячей свечей — идет к столу преподавателей, пока студенты входят в зал. Вдалеке слышатся шепотки ее имени, и именно в этот момент Гермиона больше всего похожа на себя прежнюю, находящуюся на пороге нового учебного года и уже с дюжиной слухов о ее персоне, стекающих с нее, как капли дождя.       Когда она доходит до стола, Флитвик приветливо машет ей рукой, затем с Астрономической башни спускается профессор Синистра, а потом взгляд Гермионы останавливается на Драко Малфое. И тот смотрит прямо на нее. Она изо всех сил старается скрыть, что при виде него вздрагивает. Она знала, что он будет здесь, хотя почему он преподает защиту от темных искусств — одна из величайших загадок ее нынешнего существования. Но все эти знания не мешают ей испытывать какое-то тягостное чувство в груди, когда она встречается с его серыми глазами.       Особенно после того, что произошло в тот год после окончания войны, в реабилитационных лагерях. Момент, который случился между ними и который она никогда не сможет забыть.       — Удивлен, что «Пророк» не пришел, чтобы осветить это великое событие, — говорит он, обводя рукой зал, и перстень Малфоя загорается в свете свечей. Как будто он здесь все контролирует.       Она закатывает глаза. Но часть ее — та часть, которая всегда любила дуэли, несмотря на отсутствие таланта, — поднимается на ноги.       — Ревнуешь? — спрашивает она.       — Разочарован. Я надел новую мантию, предполагая, что окажусь на заднем плане колдографии.       Полсекунды — это все время, которое она позволяет себе, чтобы посмотреть на упомянутую мантию: темно-зеленая шерсть, выглядевшая лучше, чем самый дорогой костюм, слегка намекающая на присутствие мышц на широких плечах, свежая рубашка под ней, прилегающая к груди, как вторая кожа, а верхняя пуговица расстегнута, обнажая линию шеи.       Она позволяет себе еще раз взглянуть в его лицо: серые глаза и светлые волосы, скулы и губы, достаточно полные, словно для поцелуев.       С самого детства Гермиона знакома с понятием ядовитых змей, с тем, что самые красивые животные — это те, что сворачиваются в клубок в ожидании невольной жертвы. И сейчас ей кажется, что Драко всегда жаждет поразить ее.       Поэтому она не старается принять извиняющееся выражение лица, проносясь мимо него, обнимая Невилла и указывая на пятна грязи на его щеке, прежде чем какой-нибудь студент поймет, что они имеют форму пальцев Полумны.       К тому времени, когда Макгонагалл выходит на сцену, Гермиона погружается в разговор с профессором Вектор, Невиллом и Полумной, изредка разбавляемый некоторыми репликами Флитвика, великолепными объятиями Хагрида с приглашением на чай, как только он снова опустит ее на землю.       Затем директриса прочищает горло.       — Я рада приветствовать всех вас в новом учебном году в Хогвартсе, — говорит она, и улыбка на ее лице, как всегда, несколько противоречит привычному строгому выражению. — И с гордостью представляю вам одного из наших бывших учеников в качестве профессора. Уверена, что вы все не нуждаетесь в представлении профессора Грейнджер.       Ученики взрываются аплодисментами вместе с большинством преподавателей, хлопки Хагрида перекрывают все остальные звуки.       Гермиона улыбается своему бывшему преподавателю и слегка машет рукой. Нет смысла притворяться скромницей. Она усвоила это на собственном опыте. Гермиона обводит взглядом каждый стол факультета и очередь первокурсников, которые открыто смотрят на нее.       В животе у нее снова все переворачивается, когда она смотрит на сорок детей, утопающих в своих новых школьных мантиях. Она никогда не чувствовала себя такой юной, когда ее снова и снова просили спасти их мир, и все же, конечно, она это сделала.       Внезапно ей хочется наброситься на Макгонагалл, на Флитвика и Хагрида, на всех взрослых, которые сидели здесь и заставили Гарри столкнуться со всем этим ужасом, бросив его вместе с ней и Роном. Как будто пророчество означало, что все они однозначно выживут.       Она ненавидит эти чувства, ненавидит то, как они, словно клубы дыма, поднимаются внутри нее. Вместо этого она бы с радостью сразилась с Малфоем.       Макгонагалл приступает к следующей части своей речи о ценности знаний и магии, ответственности власти и важности сотрудничества. Несколько тезисов, которые Гермиона узнала в Министерстве и которые сама помогла доработать и распространить среди волшебников и влияния европейской магической коалиции. Хотя в знании сценария есть что-то успокаивающее, она все равно скучает по тем первым часам в Хогвартсе, когда сам воздух был пропитан возможностями и когда Гермиона понятия не имела, что Дамблдор может сказать в своей речи.       Тем не менее она аплодирует, когда Макгонагалл заканчивает и усаживается на место, уступая песне Распределяющей шляпы. Гермиона жалеет, что рядом с ней нет Гарри и Рона, чтобы пошептаться о том, кто из испуганных первокурсников будет отсортирован на какой факультет. Она замечает дочь Чо, кузена Преветта, о котором Рон упоминал на вчерашнем ужине, и племянника коллеги, но когда она поворачивается к своим нынешним коллегам, то видит, что Невилл и Полумна друг с другом шепчутся, а Вектор что-то чертит на салфетке. Гермиона довольствуется собственными предсказаниями, кто из учеников на какой факультет попадет, стараясь выглядеть профессором, все равно внутренне ликуя, когда объявляют нового члена Гриффиндора.       Она могла бы казаться взрослой, но Гермиона не может удержаться от этой единственной поблажки любимому факультету.       К тому времени, когда перед ней появляется еда, а кубок наполняется вином, ошеломляющий гнев улетучивается. Разговор за столом возобновляется, Макгонагалл присоединяется к ним, общаясь гораздо теплее, чем когда Гермиона была студенткой, рассказывая о зарплате домовых эльфов, о новых курсах по оценке магглов и магическим технологиям, о захватывающем применении магии, потребовавшим обновления защитных устройств.       — Конечно, сотовым телефонам по-прежнему не место в Хогвартсе, мерзкие штуки, — говорит Макгонагалл с раскрасневшимися от вина щеками.       — Русалки разрабатывают свои собственные версии, ты знала? — спрашивает сидящая чуть в отдалении от нее Полумна, потянувшись за тыквенным пирогом. — Они увидели возможность отслеживать маяки.       — Русалки не могут произнести заклинание, — отрезает Гермиона.       Лицо Полумны опускается, и Гермиона тут же жалеет о своей резкости. Особенно когда видит, как Невилл прижимается к жене, а другие профессора отводят взгляд. Даже после сегодняшнего дневного разговора она все еще как следует не привыкла к Полумне. К тому факту, что она сидит среди своих коллег, а не подчиненных. К новым правилам ее мира.       — Прости, — говорит Гермиона, но слова тяжело повисают в воздухе даже после того, как Полумна кивает и слегка улыбается, и они все доедают свой десерт за натянутой светской беседой, в то время как студенты перед ними становятся все более оживленными. Гермиона набивает рот пудингом, чтобы не ляпнуть чего-нибудь еще.       Она вспоминает несколько бесед с Кингсли после того, как сказала ему, что согласна занять эту должность на грядущий год. Он настаивал, что Министерство — это место для нее. Сказал, что не представляет, что бы он без нее делал, особенно с учетом предстоящего в мае саммита магглов, который Гермиона спланировала почти полностью самостоятельно.       В то время она думала только о тех поздних вечерах работы, только о том, что от всех этих похвал голова уже не кружится так, как раньше. Она уже привыкла к тому, что сам министр считает ее бесценной, что она действительно что-то делает — Гермиона Грейнджер, дочь дантиста, у руля волшебной Британии.       Теперь, вспоминая свой уютный кабинет, заставленный собственноручно установленными книжными полками (чары, необходимые для хранения такого количества книг, были ее собственным творением, которым она чрезвычайно гордилась), даже маггловский саммит, она чувствует какую-то глубокую тоску по той жизни до вчерашнего дня.       Наконец Макгонагалл распускает всех по общежитиям, и Гермиона понимает, что, возможно, впервые не знает, куда идти.       — Пойдем, твои апартаменты находятся в том же крыле, что и мои, — говорит над ней голос, в котором она постепенно узнает Драко Малфоя.       — Я думала, они бросят тебя в подземелья и сделают деканом Слизерина.       Она не поднимается со стула — пока. Во всех фантазиях Гермионы о ее первой ночи в Хогвартсе она никогда не думала, что Малфой будет сопровождать ее в покои.       — Макгонагалл решила, что это слишком большой риск, и Министерство согласилось, — отвечает он, слова звучат весьма спокойно, как будто до этого он произносил их по меньшей мере дюжину раз. — В любом случае на этой должности лежит проклятие. Никто не думал, что я переживу первый год.       — Я точно не думала. — Нет причин не быть честной. Она фыркнула, когда Гарри рассказал ей о назначении, и еще раз за несколько дней до того, как об этом было объявлено в «Пророке», а потом они с Джинни делали ставки на то, через сколько недель Малфоя уволят. — У тебя хорошо получается?       — Ты не читала ежемесячные очерки? Мне казалось, в свободное время ты любишь листать министерские бумажонки.       — Я была занята другим.       — Ах да, — говорит он, и его улыбка холодна, как февральский мороз. — Ты писала ту книгу.       — Писала, — ее голос приобретает тот тон, который она использует на долгих совещаниях, когда мужчины сходят с ума. Гермиона чувствует, как пылают щеки при воспоминании о том моменте в лагере, а затем о письме, написанном ее рукой, не забыв подкрепить свое мужество стаканом виски, продолжив печально писать самую длинную в мире просьбу об интервью. Он никогда не отвечал.       Он молчит, и Гермиона понимает, что Большой зал опустел, что под звездным небом остались только они вдвоем. Даже золотые тарелки убраны.       Много лет назад, если бы все не закончилось именно так, как закончилось, она была бы уверена, что Малфой собирается ее убить. И все же, зная обо всем, что произошло с тех пор, Гермиона напоминает себе о хранящейся в кармане палочке, прежде чем подняться с кресла.       Они в тишине идут по замку, Гермиона перечисляет все изменения, возникшие с тех пор, как она в последний раз была в Хогвартсе. Не только ремонт, перемещение картин и гобеленов, но и преображения в архитектуре, окна, пропускающие свет. Как будто сам замок знает о том, как его стены пропитались злом и смертью. Призраки машут ей, портреты на картинах здороваются, но темп Драко слишком быстрый, чтобы можно было поболтать. Впрочем, она не возражает.       Она уже собирается по привычке свернуть в сторону гриффиндорской гостиной, но Драко двумя пальцами тянет ее за рукав.       — Как твои дуэльные навыки? — его слова возникают из пустоты, но вопрос звучит так, будто он его долго обдумывал.       — Наверное, хуже, чем пятнадцать лет назад, — отвечает она, даже задаваясь вопросом, разумно ли было говорить ему об этом? Несмотря на то, что она лично наблюдала за его реабилитацией, несмотря на все те годы, которые он провел в Аврорате, работая вместе с Гарри и Роном. — В Министерстве не очень любят дуэли между отделами.       — Тебе стоит попрактиковаться. Я потрясен, что твое драгоценное Министерство позволило тебе так рисковать собой, не говоря уже о Поттере и Уизли.       — Почему ты такой…       Потому что, если не принимать во внимание ее способности к дуэли, она все еще грозная ведьма, и кто он такой, чтобы ковыряться в ее жизни, когда Гермиона сама построила себя из мелких побед, презрения и твердого намерения добиться лучшего?       Ладонь Драко ложится на ее руку, и она отстраняется. Гермиона не хочет знать, что он видит на ее лице.       — Я не это имел в виду, — говорит он. — Хотя знаю, почему ты так считаешь. На самом деле, я понимаю, почему ты не хочешь практиковаться.       — Уверена, не понимаешь, — говорит она, ее мысли работают в сотне разных направлений. В основном она не хочет упоминать свою жизнь с ним, о тех вещах, которые она затрагивает только с Гарри, Джинни и иногда, когда ей одиноко, с Роном.       Потому что сейчас Малфой кажется на тысячу лет старше того мальчика, который называл ее грязнокровкой, но все правила и логика в голове Гермионы твердят ей, что он все еще тот самый человек, и она не доверяет ему ничего, кроме колкостей и светских бесед.       Даже если бы ей этого хотелось. В конце концов, у нее есть причины чувствовать себя одинокой. Ее родители живут в Австралии и ничего не помнят о ней. Ее лучшие друзья разбились по парам, держась за руки под столом, когда они вместе ужинают. А ее собственная жизнь — это сплошная работа, работа и работа.       Этого почти достаточно, чтобы она захотела довериться Драко Малфою. Вместо этого, когда он подходит к двери ее апартаментов, она благодарит его, как она уверена, не более чем полуулыбкой, и входит внутрь.       Как только она слышит удаляющиеся шаги, опускается на стул возле двери и осматривает комнату. Впервые Гермиона не чувствует никакого сожаления по поводу этого года в Хогвартсе.       Она думала, что ей достанутся старые покои Бинса, но если это его комнаты, то они были недавно заново отделаны и прекрасно ей подходят. Стены заставлены крепкими книжными полками с несколькими томами, которые Гермиона давно собиралась прочитать. Под окном стоит широкий письменный стол, из которого, по ее мнению, открывается прекрасный вид на окрестности. Все картины на стенах — это пейзажи, выполненные в ярких деталях: высокие травы, колышущиеся под горами, звезды над головой. Кто-то даже оставил вазу с анемонами на ее столе, но Гермиона, как она уже привыкла, проверяет ее заклинанием обнаружения, чтобы убедиться, что на букете нет проклятий.       В другой комнате стоит большая кровать, накрытая белым пуховым одеялом, а из приоткрытой двери в умывальную виднеется ванна на когтистых ножках. Возможно, год будет ужасным, но как минимум Гермиона сможет расслабляться каждую свободную минуту.       Кажется, что все напряжение последних пятнадцати лет разом обрушивается на нее, давя на плечи, и Гермиона распаковывает только самое необходимое, наполняя ванну до максимума.       Только позже, когда она лежит в постели, Живоглот сопит на одеяле, книга маггловской поэзии отброшена, а затылок мокрый от лежания в ванне, она думает о том, что сказал Драко.       Как твои дуэльные навыки? Тебе стоит попрактиковаться.       Как будто он знает об угрозе для нее.       Понимая, что утром пожалеет об этом, Гермиона встает и отодвигает Живоглота в сторону. Она садится за стол и начинает писать. Не письмо Гарри, или Рону, или Кингсли. И даже не Джинни о том, что ее поселили в комнате рядом с Драко Малфоем и, что хуже всего, она считает, что он стал довольно красивым, а записки самой себе. Потому что если в предупреждении Драко и есть что-то существенное, то это угроза, о которой ей никто не говорил.       И хотя прошло уже много лет с тех пор, как кто-то пытался убить ее, Гермиона никогда не умела игнорировать даже самую отдаленную угрозу смерти.