.: Глава 3 :.
24 февраля 2023 г., 14:43
Взгляды первокурсников всегда прикованы к нему, поэтому Драко начинает первый день так, как начинал последние три учебных года: засучивает рукава мантии и показывает Метку на предплечье. Глаза гриффиндорцев и пуффендуйцев становятся круглыми как блюдца.
— Я могу рассказать вам о Защите от темных искусств на собственном опыте, — говорит он едва слышно, но в классе и без того тишина, — и как добрым волшебником, и как злым. Я встречал многих из тех существ, о которых мы будем узнавать в ходе вашего курса обучения, и в разное время называл их друзьями или врагами. И вот что я хочу сказать: то, что сейчас кажется вам явным злом, не всегда является таковым. Добро и зло в разные моменты вашей жизни могут стать лишь одним — ловушкой.
Гриффиндорец, Альфи Преветт, при этих словах хмурится. Драко пристально смотрит на него, пока мальчик не вынужден встретиться с ним взглядом, его губы почти такие же алые, как и галстук.
— Я здесь не для того, чтобы учить морали, — продолжает Драко. — Моя цель — обеспечить готовность ко всему, с чем вы можете столкнуться. Но хочу сказать вам, что ваши страхи поучительны.
Министерство и Макгонагалл хотели бы, чтобы он закончил свою вступительную речь воспеванием света и добра, но их здесь нет, а Драко, откровенно говоря, не в настроении. Не тогда, когда он по их приказу играет в темного волшебника.
Вместо этого он рассказывает о происхождении темной магии и о существах, которых ученики знают как монстров.
— Вы должны понимать, что бывают моменты, когда вы можете использовать эти заклинания и почувствовать, что причиняете вред кому-то, кто этого не заслуживает. Доверяйте своим инстинктам.
Ученица с темно-коричневой кожей и близко подстриженными локонами поднимает руку, ее гриффиндорский галстук загорается от этого движения.
— Значит, если вампир захочет высосать нашу кровь, мы должны подумать о том, чтобы предложить свою шею?
Тон ее вопроса, уверенность в нем так сильно напоминают ему Гермиону, что Драко приходится сдержать улыбку.
— Вообще, нет, Перес. Если только ты не хочешь отделаться от экзаменов самым кровавым способом, — говорит он, делая паузу, чтобы увидеть несколько нерешительных улыбок. — Но что, если бы это был кто-то, кого вы знаете?
— Вампиры не так часто обращаются в людей, как об этом показывают в фильмах, — добавляет неожиданно глубокий голос из угла, где расположились пуффендуйцы, бледная кожа и светлые локоны обладателя которого блестят на свету. — Мы, вероятно, сразу же превратимся в кусок свежего мяса.
— Но всем нужно есть, — замечает Ясмина Перес, кивая в сторону Драко.
В первом ряду поднимается рука гриффиндорца, чьи глаза все еще широко раскрыты, как будто он боится моргнуть. Адам Джексон, мысленно отмечает Драко, бросив быстрый взгляд на свой пергамент.
— Так вы оказались с Темной меткой? — спрашивает Джексон, его глаза тут же впериваются в стол.
Эта тема так или иначе возникает на каждом первом занятии с новыми студентами, и, возможно, это означает, что он добился прогресса, что вопрос задается открыто, а не шепотом и подначками.
— Это был выбор, который я делал постепенно, — говорит он. — Я верил во многие глупости, большинство из которых на самом деле были злом и предрассудками. Потому что есть разница между темной магией, которая имеет свои полезные свойства, и ненавистью, которая только разъедает. Но меня воспитывали и с тем, и другим. Я думал, что они одно и то же. Но это не так.
Именно эта часть речи нравится Макгонагалл и Министерству, и поэтому, несмотря на все шепотки и опасливые взгляды, Драко чертовски хорошо справляется со своей работой. Потому что после жизненного урока в прошлом, даже если бы на этой речи не настаивало Министерство, Драко все равно бы начинал с нее учебный год.
Он не станет такой же оболочкой, как его отец. Даже если все еще чувствует, что каким-то образом обречен стать Люциусом, что бы он ни делал.
Вместо этого он рассказывает классу о монстрах, с которыми им предстоит столкнуться, начиная с боггарта и его зеркала для всех их страхов, и, хотя глаза учеников остаются такими же круглыми, когда он заканчивает лекцию, выражение их лиц теперь другое — любопытное и пронизанное иным видом страха, граничащим с волнением.
Когда они выходят, ошеломленные, Драко не удивляется, услышав шаги Макгонагалл.
— Очередная восхитительная лекция, — говорит она четко, словно и не подслушивала весь последний час.
— Вы одобрили все мои планы уроков. Удивлен, что вы удосужились подслушать.
Макгонагалл пристально смотрит на него поверх очков, и он чуть не отшатывается, поддавшись старой школьной привычке. Но ему предстоит долгий день, в который на него будут пялиться, как на какое-то ужасное существо, и тот факт, что это минимум того, что он заслуживает, не может удержать Драко от раскаяния. Не тогда, когда он провел чертовски отличный урок.
— Иногда вы меня удивляете, профессор Малфой, — отвечает директриса, ее глаза по-прежнему прикованы к нему. — Вы любите оставлять за собой все варианты, не так ли?
— Я до сих пор подрабатываю в Министерстве, если вы об этом.
— Как ваша нога?
— Завтра будет дождь.
Макгонагалл издает то, что можно назвать элегантным фырканьем.
— Мы все обретаем это знание после определенного возраста. Но вы дадите мне знать, если я смогу что-нибудь для вас сделать?
Потому что мадам Помфри не будет лечить его без прямого разрешения директрисы. Как будто он проклянет ее к чертям собачьим за то, что та наложит на него лечебные чары.
— Обязательно, — говорит Драко, но это не искренне, и он уверен, что Макгонагалл отмечает это в его голосе. Мгновение спустя она выметается, оставляя Драко приветствовать пятикурсников Когтеврана, которые начали приходить на первый в этом году урок, готовые задать тысячу вопросов о более сложных контрпроклятиях, которым он обещал их обучить.
Среди преподавателей ходит шутка, что он один готовит план занятия для Гриффиндора, Пуффендуя и Слизерина, а другой — для студентов Когтеврана того же курса. Только Флитвик когда-то упомянул о том, что Гермиона Грейнджер требовала к себе такого же внимания, бросив на Драко слишком мимолетный взгляд, чтобы оказаться случайным.
Не то чтобы Драко так уж много времени уделяет Грейнджер. Скорее она является определенным символом в жизнях людей, а он для них — ее прямая противоположность.
Тем не менее занятие проходит без происшествий, все они отрабатывают тонкости контрпроклятий. Ученики боялись его, когда он взял их на втором курсе, особенно Прия Тхакур и Марло Томпсон — обе были настолько бледны, что он мог видеть сеточку вен под их кожей. Теперь они все вскидывают руки вверх, жаждущие учиться, раскрыть все скрытые грани этого мира.
Он растворяется в их вопросах, в их нетерпении, настолько полностью погружаясь в этот момент, что прошлое полностью исчезает.
До тех пор, пока через сорок минут после начала лекции метка на руке не начинает пульсировать.
Сегодня Уизли должен убить лидера ячейки Верной Длани в Южном Лондоне, он вспоминает об этом слишком поздно, наложив проклятие, которое класс должен был по очереди отразить. Оно слабое, и ученики отбивают его едва заметным взмахом палочек.
— Дайте нам что-нибудь посильнее, профессор, — с искренней улыбкой и совсем без страха призывает Прия, и Драко дергает рукав, прижимая его к запястью, прежде чем палочка взрывается светом.
На этот раз им приходится биться с проклятием четверть часа, замедляя его и направляя по ложному следу, создавая поток заклинаний, чтобы рассеять его как раз к концу урока.
— К рождественским каникулам, — говорит Драко, — вы сможете сами отклонять его.
На мгновение все вопросы смолкают.
Метка снова пульсирует, теперь острее. Похоже, Верные не будут ждать объяснений до ночи, слухи об этом быстро распространились. До следующего урока остается несколько часов.
Драко направляется к лесу.
***
Первое занятие Гермионы, как она и просила, проходит с гриффиндорцами и слизеринцами седьмого курса. Студенты смотрят на нее поверх стопки учебников, которые она добавила в список курса, пытаясь компенсировать все то время, которое они потеряли в этом классе, слушая невыносимо скучные лекции Биннса. Учитывая пристальные взгляды, она не утруждает себя вступлением. Вместо этого, как она часто делала, Гермиона без колебаний начинает: — История часто преподается плохо, как ряд имен и дат, имеющих минимальное, если вообще какое-либо отношение к вашей повседневной жизни. Скажите честно, многие ли из вас задавались вопросом, почему История магии является обязательным предметом на протяжении всех семи лет обучения в Хогвартсе? Несколько рук поднимаются, несколько голов кивают. — Моя цель в этом году: рассказать вам об истории такой, какая она есть на самом деле, той истории, которая глубоко связана с тем, как мы живем сегодня. Я вам расскажу, почему мы, ведьмы и волшебники, решили жить втайне, как развивалась наша магия, как основание таких школ, как Хогвартс, способствовало нашему пониманию магии, а так же потратим много времени на обсуждение конфликтов прошлого века, которые привели к появлению некоторых из самых опасных темных волшебников в истории. Я знаю, что задала много литературы, но, думаю, полученные вами знания с этого момента будут иметь ключевое значение для вашей жизни, — она делает паузу, чтобы перевести дыхание, пытается встретиться взглядом по очереди с каждым из них и немного удивляется, когда ее игнорируют, что до сих пор не доносятся скрипы перьев, делающих заметки. Люди всегда смотрели на Гермиону — с тех пор, как она впервые приехала в Хогвартс, — и никогда не переставали. И хотя она никогда не жаждала этого внимания, она привыкла к нему. И, честно говоря, рассчитывала на это в классе, была уверена, что, как только подготовит свои лекции, студенты будут мгновенно очарованы. В конце класса гриффиндорка по имени Мелинда без особого этикета зевает, и если бы Гермиона не была уверена, что это будет совершенно неправильное первое впечатление, то сняла бы с Гриффиндора десять баллов. Вместо того чтобы смущаться, она решает дать студентам время, а затем спрашивает: — Что вы особенно ждете, чтобы изучать в этом году? Наступает тишина, тяжелая и неловкая, и наконец Мелинда поднимает руку вверх. Гермиона, кивнув ей, решает, что, возможно, все-таки ошибалась насчет нее, возможно, Мелинда вчера допоздна занималась и будет звездной ученицей. Вместо этого Мелинда спрашивает: — Вас когда-нибудь огорчало, что вы так много работали, чтобы спасти мир, а в итоге остались одна? Вопрос сам по себе ужасен, но еще хуже то, что Гермиона слышит смешки в углах комнаты. Как будто все задаются одним и тем же вопросом, и это все, что они видят, глядя на нее. Неважно, что у нее насыщенная жизнь, что есть дорогие друзья, а ее короткие романы, когда бы они ни случались, в конечном итоге подробно описываются в «Пророке». Гермиона сделала все возможное, чтобы создать на окружающих нужное впечатление. — Я считаю, — говорит она со всем достоинством, на которое способна, — что после того, как спасла мир, как вы грубо выразились, я нашла в этом всю награду, которую только могла потребовать. Никому из вас не придется пережить то, что пережили я и мои друзья. Затем, в наступившей тишине, Гермиона в течение следующего часа продолжает читать лекцию. Это бубнеж, но ей все равно, потому что только такой тон не даст пролиться гневным слезам. Она думала, что сможет изменить ситуацию, что сможет стать лучше Биннса. Чего она не учла, о чем даже не подумала, так это того, что лекцию мог читать кто угодно другой — это не имело бы значения. Весь эпический размах истории со всеми ее последствиями для них пройдет мимо, не привлекая никакого внимания. Как только занятие заканчивается и ученики уходят, бормоча что-то, чего Гермиона старается не слышать, она выбегает из класса и направляется в свои покои. До следующего урока остается всего полчаса, и ей нужно собраться с мыслями. Женщина, с которой они не знакомы, преграждает Гермионе путь, ее кожа безупречного медно-коричневого цвета, а волосы собраны в замысловатую прическу, напоминающую каскад цветов. Гермиона никогда раньше не видела ее и, как бы приветливо та ни улыбалась, старается не реагировать. — Профессор Грейнджер, я искала вас, — говорит она, протягивая руку, и от нежности этих слов и жеста слезы наворачиваются на глаза Гермионы. — Я направлялась… Я оставила книгу в своей комнате, — она заикается так, как никогда раньше не заикалась, горло сжимается. Она, которая пишет личные письма министру магии, не может завести простой разговор в коридоре с коллегой. А ведь именно ей, как Гермиона поняла, должна быть эта ведьма. — Могу я пройтись с вами? — спрашивает профессор, и тут Гермиона замечает музыкальность ее акцента. Она только кивает, и женщина кивает вместе с ней, пока они идут, создавая впечатление разговора, что позволяет Гермионе собраться с мыслями задолго до того, как она достигнет своих апартаментов. Несмотря на то, что коллега на голову ниже, она чувствует себя оплотом против толпящихся студентов, за которыми всего час назад Гермиона наблюдала с совершенно другими ощущениями. — Простите, — говорит она, как только внутри появляется капля уверенности, — я даже не спросила вашего имени. — Профессор Ребека Сарайва. Раньше я преподавала в Академии в Сан-Пауло, но профессор Макгонагалл в прошлом году пригласила меня в Хогвартс. Я маг-технолог. Гермиона, должно быть, выглядит ошеломленной, потому что лицо Сарайвы становится язвительным. — Что? — спрашивает она. — Вы думали, бразильские ведьмы общаются только с тропическими лесами? Гермиона уже собирается запротестовать, но тут же понимает, что вообще никогда не задумывалась о Бразилии, и, прежде чем успевает сказать какую-нибудь глупость, спрашивает: — Как вам Хогвартс? — Студенты великолепны, но все привыкли делать все по-старому. Иногда я думаю, что, если бы перестала пытаться бороться со всеми вашими традициями, у меня бы появились по-настоящему блестящие идеи, — Ребека вытягивает пальцы к ладони в маленькую волну, точную, как заклинание. — Над чем вы работаете? — Пытаюсь запечатлеть действие заклинания в каком-нибудь носителе. Думаю, это может сделать магически дополненный микрочип, но я еще не нашла подходящего материала или связывающего заклинания так, чтобы его можно было вызвать более надежно, чем заклинание, произнесенное с помощью палочки. Возможно, даже магглы смогут их использовать. Гермиона ощущает вспышку своего старого школьного «я» при последнем заявлении. Она хочет напомнить Ребекке, что такое развитие событий противоречит всему учреждению Министерства магии, а также десяткам международных договоров, но затем разум начинает понимать, о чем та говорит, — все последствия для волшебников с непоследовательной или слабой магией или для случаев, когда не может быть абсолютно никаких колебаний магии. — Чем я могу помочь? — спрашивает Гермиона, слова без труда срываются с ее губ. — У меня есть несколько идей, — говорит Ребека, делая вдох, как бы взвешивая свои слова, но, когда они выходят в коридор перед апартаментами Гермионы, она его испускает. — Первый день занятий всегда труден, профессор Грейнджер, особенно если вы сами были отличницей. — Продолжим на выходных, профессор Сарайва? Та улыбается, ее мантия развевается вокруг нее, когда Ребека направляется к классу, и Гермиона чувствует себя намного легче, входя в свои комнаты, окруженная ароматом книг и анемонов на столе. Через двадцать минут у нее урок для третьих курсов Когтеврана и Слизерина, но тут ее внимание привлекает фигура, выходящая на площадку. Драко Малфой направляется прямо к Запретному лесу, его черная мантия развевается вокруг него совсем неуловимо. Он преподает Защиту от темных искусств, напоминает себе Гермиона, даже потянувшись за своей палочкой. Министерство и Макгонагалл оценивают его каждый месяц. Существует протокол. И все же она смотрит Малфою вслед, пока деревья не поглощают его, и ей приходится почти что бежать на урок. — Что вы уже знаете об Истории магии? — спрашивает она класс, все еще слегка задыхаясь. На мгновение, а затем еще одно, они смотрят на нее, и Гермиона задается вопросом: может быть, ей не суждено стать учителем? А потом она думает о профессоре Сарайве, о Драко, обо всем том, чего она не знает. — Я понимаю, что это большой вопрос, — добавляет она, заполняя тишину. — Возможно, вы могли бы рассказать мне, что интересного вы находите в истории нашего мира? Когтевранец, Гровер Райт, поднимает руку и говорит: — Единственное, что мы знаем об основании школы, это то, что каждый год поет Распределяющая шляпа, и это похоже на миф. Но разве мы не должны изучать историю места, где мы живем? Мей-Линг Шью, слизеринка, подает голос, поднимая руку: — Я думаю, что все слишком быстро верят, что все слизеринцы — злодеи. Хотя, может быть, вы так считаете, профессор? Со стороны Слизерина раздается ропот, не совсем угрожающий, но напоминающий Гермионе звук, который издает Живоглот, когда думает, что кто-то может быть опасен. — Не все слизеринцы злые, — говорит она, сцепляя пальцы на столе. — В мое время в Хогвартсе было много студентов факультета Слизерин, которые выросли, слыша уродливую ложь о важности чистоты крови и необходимости культивирования темной магии. В детстве они были призваны в качестве солдат на войну своих родителей. Эта школа стала линией фронта. Думаю, те ученики, которые выросли, слыша восхваления зла, были более склонны потакать ему и позволять ему разлагать их души. Но я не считаю, что кто-то из них был по-настоящему злым. Чем старше я становлюсь, тем больше сомневаюсь, что кто-то из нас действительно злой в своем существе. — Даже Темный Лорд? — спрашивает Гровер, в его голосе ощущается намек на беспокойство. — Я склонна назвать его исключением, — отвечает Гермиона, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. Ничего этого не было в плане урока. Это те мысли, которые крутились в ее голове, пока она писала книгу, те, которые следуют за учетом истории. — Из исторических записей мы знаем, что у Тома Реддла было ужасное детство. Что, если бы он познал любовь в раннем возрасте, особенно от магглов, которые его окружали? — Вы хотите сказать, что, если бы Темного Лорда больше обнимали, он бы никогда не стал Волдемортом? — спрашивает Люси Веспер, когтевранка, совершенно недоверчиво. — Нет, дело не только в этом, — отвечает Мей-Линг, прежде чем Гермиона успевает заговорить. — То жестокое обращение, которое он пережил… Я понимаю, как это может изменить человека. — Конечно, да, — усмехается Люси, и Гермиона поднимает руку. Класс замолкает. — Похоже, вы верите в мифы, — прерывает Гермиона резким голосом, таким же, как и прошлым вечером с Полумной. — А теперь позвольте мне научить вас истории. На следующие десять секунд воцаряется неловкая тишина, и Гермиона меняет планы, начиная урок, который запланировала для четвертых курсов лишь через три дня, но вскоре рука Мей-Линг взлетает в воздух, и когтевранки вступают в разговор со своими вопросами и наблюдениями, даже наказанная Люси, и Гермиона чувствует, как погружается в роль, словно та была подобрана точно по ее требованиям. После уроков к ее столу подсаживается группа учеников, в центре которой находится Мей-Линг со стопкой книг в руках, причем стопка настолько высока, что на ней покоится слизеринский галстук девочки. — Как это было, — спрашивает она, как только Гермиона встречает ее взгляд, — во время войны? В комнате воцаряется ожидающая тишина. Даже студенты, переступающие порог, приостанавливают шаг. — Почему вы спрашиваете? — Гермиона старается встретиться взглядом с каждым, чтобы сохранить вежливый тон. Конечно, она должна была предвидеть этот вопрос, но считала, что он не будет интересен студентам, родившимся через несколько лет после окончания второй войны. Хотя это дало бы им возможность романтизировать битвы и ужас, никогда не видя перед собой Убийственного проклятия, не надевая крестраж на собственную шею, не зная, будут ли родители в безопасности и есть ли у них и их друзей хоть какой-то шанс выжить. Невозможно передать тот ужас и страх в одном предложении, поэтому Гермиона смотрит на детей, которые окружают ее, ожидая ответа. — Никто не углубляется в это, — наконец говорит Мей-Линг. — Никто из тех, кто был там на самом деле. Люди только твердят о том, что у нас есть сила, чтобы избежать темной магии, быть хорошими и сохранять мир. О том, что мы все имеем на это право, независимо от того, кто наши родители. — И вы в это верите? — Мои родители магглы, — отвечает Мей-Линг, ее голос похож на зажженную спичку. — И мои тоже, — отвечает Гермиона, не задумываясь над словами. Уголком глаза она наблюдает, как беспокойство охватывает студентов, как они ускользают в коридор, чтобы избежать того, что, как они боятся, она скажет. Сама Гермиона вряд ли знает, что скажет. — Война кажется славной только в ретроспективе, — в наступившей тишине продолжает она. — В основном тем, кто никогда не был в опасности. Вот почему министр Шеклболт не рассказывает вам сказки о битвах, в которых мы сражались. Потому что, когда тебе холодно, больно и страшно и ты не уверен, что сможешь достаточно сосредоточиться, чтобы произнести дюжину заклинаний, необходимых для того, чтобы продержаться еще час, ты не думаешь о славе. Ты думаешь о том, есть ли способ избежать всего этого, который не закончится тем, что таких людей, как вы и я, людей с родителями-магглами, соберут и посадят в клетки, как животных, или превратят Хогвартс в школу для монстров. — Я бы хотела, чтобы вы написали это в своей истории, — говорит Мей-Линг, ее подбородок почти вызывающе вздергивается вверх. — Я не напишу роман. — Но как мы сможем сделать что-то по-другому, если мы понятия не имеем, как все было на самом деле? Ощущение, которое пробегает по Гермионе, подобно призраку, холодное и сжимающее. Ведь она почти не спала четыре года, чтобы избежать подобных вопросов, так много работала, чтобы создать историю, которая защитит будущее. Золотые глаза Мей-Линг пылают возражениями. Она думала, что этот урок будет лучше первого. — Одна книга — это только отправная точка, — справляется Гермиона, растягивая губы в деловой улыбке, когда занятие заканчивается. Ученики послушно поворачиваются, чтобы уйти, но Мей-Линг отстает, на ее лице выражение, которое Гермиона не может прочесть. Она знает только, что глаза девушки по-прежнему не омрачены, а но эмоции кажутся ей знакомы. Когда класс окончательно опустел, Гермиона вздохнула так, что звук эхом разнесся по помещению, ее плечи запульсировали от подавленного напряжения. Медленно она наполняет свою сумку книгами и конспектами, пытаясь собраться с мыслями. За окном мелькает движение на краю Запретного леса, пятно черного цвета и сверкающие белокурые волосы Драко Малфоя. Гермиона движется к окну, ее сумка стучит о бедро. За ним идет девушка, может быть, лет пять как закончившая Хогвартс, ее щеки раскраснелись, а пальцы обхватывают предплечье Малфоя. Она красива, с ее непокорным облаком каштановых волос, развевающихся на ветру, и бледностью, прерывающейся из-за эмоций, вызвавших румянец на ее щеках. Несмотря на то, что, конечно, есть простое объяснение этой картине — Малфой втянут в запретный роман со слишком юной девушкой, — Гермиона не может отвести взгляд от них, от гримасы на его лице и от эмоции, которую она распознает как пылающий гнев на лице ведьмы. Малфой нависает над ней, и она наклоняется к нему, но в ее позе нет желания, позвоночник не изгибается от нахлынувшей страсти. Гермиона одновременно понимает две вещи: что это не ссора влюбленных и что рука девушки нажимает на то место, где находится Темная метка Малфоя. Как будто она знает, что этот жест причинит ему боль. Она вспоминает Гарри на шестом курсе, как он был одержим вопросом о местонахождении Малфоя. Почти, подумала она тогда, до безумия. Только Гарри никогда не ошибался. — Что ты задумал, Малфой? — ее слова звучат слишком громко в пустой комнате, почти нелепо. Не отрывая глаз от спора между Малфоем и ведьмой, Гермиона достает клочок пергамента и начинает писать. Потому что даже после всего Гарри работал с Малфоем годами в Аврорате, сформировал достаточно дружеских отношений, чтобы иногда защищать его перед Гермионой и Роном. Я видела, как он шел в Запретный лес посреди дня, Гарри, — пишет она, когда Драко высвобождает руку, отворачивается от девушки, словно ему даже не нужно прятаться. — А теперь он возвращается с ведьмой посреди какой-то ужасной ссоры, и я вижу, как она сжимает пальцы на его метке. Как думаешь, что Малфой делает в лесу? Должна ли я уведомить Министерство? Она чувствует себя слишком надоедливой, задавая последний вопрос, — той пронзительной и бесстрастной девушкой, которую она помнит с первых дней учебы в Хогвартсе, всегда готовой сообщить профессорам обо всем, что пошло не так. Теперь как-то неловко рассказывать о своем «шпионаже». Не тогда, когда она видела гнев на лице Малфоя и то, как он вырвал свою руку. Не сейчас, когда она видит, как Малфой всего на несколько шагов отбегает, а затем, хотя его шаг остается прежним, его движения становятся более грациозными и плавными. Будто он притворялся, но все же пытался как можно быстрее вырваться от девушки, которая его держала. Будто это может быть единственно верным решением. Она вспоминает взгляд Мей-Линг, когда та спросила, почему Гермиона не написала книгу по истории, которая могла бы их спасти. И задается вопросом, знает ли она вообще что-нибудь? Драко исчезает из виду, скрытый громадой замка. Отвернувшись от окна, Гермиона сжимает руку в кулак, и ее письмо к Гарри превращается в плотный комок пергамента. Она закрывает за собой дверь класса и запирает ее с помощью магических чар, а затем медленно возвращается в свои апартаменты. На самом деле она ищет, чем бы отвлечься: Ребекой или профессором Макгонагалл, Невиллом или Полумном, Хагридом или даже призраком — кем угодно, кто выведет ее из уныния. Но коридоры в основном пусты, и вместо этого Гермиона решает продолжать идти к своим комнатам. Перед ужином она примет горячую ванну и потратит час на прочтение одного из романов, которые любит присылать ей Джинни, отмечая страницы на особо сексуальных сценах. «Мне нравится подкидывать Гарри идеи», — упомянула она, когда Гермиона много лет назад спросила ее о пометках. Гермиона решает, что напишет подруге письмо, полное откровений, которые, как она знает, Джинни оценит лучше всего. Даже спустя много лет она по-прежнему немного боится, что Гермиона исчезнет, — после того, как возможность романа между ней и Роном исчезла. Ей всегда льстил тот факт, что Джинни считает, что у нее так много друзей, что Гермиона может запросто бросить одного из них. — Ты преследуешь меня, Грейнджер? Голос, словно лезвие, появившееся из темного шелка, вырывает Гермиону из мыслей. — Я видела тебя на территории, Малфой, — говорит она, но слова звучат не так язвительно, как она надеялась. Они выходят закрученными вокруг главного вопроса. — Значит, ревнуешь к Руби? — на его губах играет дразнящая улыбка, превращая Малфоя в маленького придурка, которого она знала в Хогвартсе. Но вокруг его рта напряжение, вокруг костяшек пальцев бледность. — Ты убегал от нее, — на этот раз она сохраняет ровный голос. — Почему? — Должен ли я быть польщен тем, что ты спросила меня, а не побежала к Поттеру? — Гарри, кажется, считает, что ты не такой уж и гнилой, как тот мальчик, которого мы знали раньше, — говорит она. — Может быть, я смогу тебе помочь. Она готовится к едкой отповеди, но Малфой только качает головой. — Думаю, ты хочешь в это поверить, Грейнджер, — в его взгляде есть что-то мягкое. Гермиона уверена, что она не выдумывает. И это полностью меняет его внешность, заставляет ее захотеть приблизиться к нему. — Почему ты убегал от нее? — слова звучат негромко. Малфой подходит ближе, и Гермиона понимает, что не может расшифровать выражение его лица. Он должен ухмыляться или хмуриться, но вместо этого кусает губы и выглядит так, будто почти хочет ответить ей. Когда он протягивает руку, Гермиона без раздумий принимает ее, а затем он открывает дверь своих апартаментов, накладывая защитное заклинание сразу же, как только та за ними закрывается, его хромота едва заметна. Для незнающих Драко Малфой двигается как аврор в самом расцвете сил. Наконец он прислоняется к двери, скрещивая руки на груди, его палочка по-прежнему крепко зажата в пальцах. — Люди с темными устремлениями тянутся ко мне из-за того положения, которое я и моя семья занимали у Темного Лорда. Из-за метки на моей руке. Большинство из них пытаются вернуть былую славу. Они надеются, что могут получить богатство или признание. Но Руби, похоже, искренне в это верит. Думаю, возможно, ее можно обратить обратно к свету. — Зачем ты мне это говоришь? — она никак не ожидала признания от Драко Малфоя, тем более в его апартаментах, рассматривая аккуратные стопки пергамента на столе, нож, сверкающий в свете свечи там, где его мог бы не заметить неподготовленный глаз. Тома в кожаных переплетах на полках выглядят нераспечатанными, слишком красивыми для читателя ее типа энтузиазма. Гермиона никогда не думала, что узнает такие подробности об убранстве Малфоя, что ей станет известно хоть что-то, что может намекнуть на какую-то скрытую о нем правду. Она также никогда не думала, что окажется убежденной из-за этих ничтожных откровений. — Поттер и Уизли уже знают, — говорит он, и на его губах появляется намек на ухмылку. На секунду-другую он становится похож на школьника, которого она помнит. — Но я думаю, ты сможешь помочь, Грейнджер, если тебя заинтересует проект. Всего несколько мгновений назад она предлагала свою помощь, но Гермиона чувствует, как медленно качается ее голова, пока она думает. — Почему я? — говорит она наконец. — Потому что Руби напоминает мне тебя, — и прежде, чем Гермиона успевает возразить, он продолжает: — Слишком умная и идеалистичная. И думаю, она воспринимает тебя больше как символ, чем как личность. — Символ того, что она, кажется, ненавидит, — замечает Гермиона, выравнивая голос против признания, которое чувствует по отношению к такому описанию ее: символ больше, чем человек. — Тем не менее ты смогла изменить наш мир. Она кожей ощущает тот момент, когда его взгляд останавливается на ней, и, когда поднимает глаза, перед ней встает реабилитационный лагерь, те украденные моменты с ним наедине, когда она задавалась вопросом, были ли все эти ужасы и боль напрасны. Ей удается кивнуть. — Что тебе нужно от меня? — спрашивает она. — Будь готова рассказать ей, почему не стоит разрушать свою жизнь. Сделай это убедительно. Возможно, Гермиона должна думать о себе в конце битвы за Хогвартс, когда она знала, что они победили, или произнося речь от имени Министерства, все ее отточенные слова с их уверенностью и тихим триумфом. Но вместо этого она думает о себе, как сегодня, перед классом со студентами, чьи разумы были совершенно закрыты от нее. Как мы сможем что-то изменить, если не знаем, как это произошло на самом деле? — Я попробую, — говорит она скорее себе, чем ему. И несмотря на отсутствие плана, несмотря на то, что она ничего не знает об этой красивой, умной девушке, кроме того, что ей рассказывает Малфой, Гермиона направляется к двери. Скрепя сердце она уверена, что сегодня не способна никого спасти. Но прежде чем она успевает схватиться за дверную ручку, зачаровать свой путь через щит, Малфой преграждает ей дорогу. — Есть еще кое-что, — говорит он, не встречаясь с ней глазами. — Мне нужно, чтобы ты начала со мной тренироваться в дуэли. — Зачем? — Аврорский кабинет дал на это свое согласие. — Хогвартс в опасности? Или только я? — Встретимся у озера на рассвете в субботу, — говорит он. — Я принесу кофе из нового заведения в Хогсмиде. Она открывает рот, чтобы возразить, но Драко поднимает руку, заставляя ее замолчать. — Ты либо собираешься продолжать задавать вопросы, на которые я не отвечу, — говорит он, в его голосе звучит что-то похожее на забаву, возможно, даже ласку, хотя Гермиона твердит себе, что ей это кажется, — либо ты собираешься рассказать мне, что официальная позиция Хогсмида заключается в том, что кофе — это мерзкий маггловский напиток и у них есть многовековое правило, запрещающее подавать этот напиток. Ты будешь рада услышать, что они наконец-то отменили это правило. — А если я проигнорирую твое приглашение? Теперь она видит на его лице забаву, полностью преобразившую его ухмылку. — Ты слишком любопытна, Грейнджер. Я ожидаю, что ты прибудешь на берег озера за час до восхода солнца. На тот случай, если тебе удастся склонить меня к какому-нибудь несвоевременному откровению. Несмотря на свои чувства, несмотря на опасность и пережитый день, несмотря на то, что она находится в личных покоях Драко Малфоя, Гермиона смеется. — Принеси мне латте, — сдается она. На этот раз Драко пропускает ее.***
— Я хочу новый мир, — говорит Руби, когда он встречает ее в лесу по зову. Ее палочка проводит по точке между глаз Драко. — Почему? — спрашивает он, пытаясь сфокусировать свой разум для беспалочковой магии, необходимой для ее обезоруживания. На этот раз он спрятал и защитил свою палочку в мантии, но, как только он вошел в Запретный лес, сразу за стенами Хогвартса, Руби связала его, ее темные глаза сияли слишком ярко. — Приведи ко мне Гермиону Грейнджер, и я тебе все расскажу. Он качает головой, думая, что этот жест может быть достаточным, чтобы остановить ее, но Руби наложила заклинание, которое ударило по его больному колену с такой силой, что Драко пришлось сдержать стон. Он задается вопросом, знает ли она о проклятии, которое вонзилось в него тогда, знает ли она, что магия, которой, похоже, владели только Верные, предназначалась для Гарри Поттера. Что человек с Меткой на руке спас Мальчика-Который-Выжил. Затем она направляет тот же самый символ в его сердце, и Драко на несколько мгновений теряет способность соображать, опустившись на землю, когда мир вокруг него мутнеет. — Что такого особенного в Грейнджер? — спрашивает он, когда снова может дышать. Он думал, что Руби будет злиться из-за убийств членов Длани в Южном Лондоне, а не задавать больше вопросов о Грейнджер. Он не уверен, делает ли это ее более или менее опасной. — Разве ты не видишь, что наш мир стоит на ее плечах? — нависая над ним, Руби почти заслоняет солнце. — Я думаю, что Поттер и Шеклболт, как минимум, не согласятся с такой оценкой. Еще один разряд боли, на этот раз в его здоровом колене. Драко скрипит зубами. — Кто еще так думает? — Она написала книгу по истории и работает под началом министра. — Гермиона Грейнджер изменит наш мир, если ее не остановить. — Я думал, что твой приоритет — Хогвартс. — Это приоритет Длани. А ты обещал, что приведешь к нам Гермиону Грейнджер. — У Длани есть план? Что вы будете с ней делать? Потому что, как только она пропадет, команда авроров сразу отправится по горячим следам. — Я знаю все секреты Верной Длани. Драко думает о горящей отметине на руке, о боли в колене, которая начала утихать, о проклятиях, которые никто во всем отделе авроров не мог разобрать. — Я приведу Грейнджер, когда она тебе понадобится, — говорит он. — Но я бы предложил тебе разработать план противостояния Министерству. Это занимает слишком много времени, Руби нависает над ним, ее палочка наготове, но, наконец, ему удается подняться на ноги, пытаясь сформулировать план, который позволил бы Гермионе без особых усилий победить ее. Затем он понимает, что Руби следует за ним, разбрасывая ветки вокруг них с помощью магии… Драко с досадой думает о студентах, собравшихся сегодня утром в его классе, о том, с каким нетерпением они его ждали, как легко было надеть на себя личину заботливого и компетентного профессора. Не было необходимости взвешивать каждый жест, каждый риск. Нет палочки, направленной на его удаляющуюся спину. — Ты дал клятву, — говорит Руби, ее лицо слишком сердитое для этого момента. И тут на Драко снисходит озарение. Он всегда знал, что может без труда справиться с Руби или перехитрить ее. Но никогда не думал, что Руби считает так же. По тону ее голоса он понимает, что она знает, что ее можно одолеть. Что, конечно, сделало бы ее гораздо опаснее. Но существует также возможность, что Руби можно заставить бояться большей силы, что ее можно убедить. Даже в подобные моменты эта мысль занимает его. Он нашел нужную ниточку. — Конечно, я поклялся, и я буду верен, — говорит он, а затем, наблюдая за тем, как она остывает, спрашивает: — Что заставило тебя, Руби, присоединиться к Верной Длани? Ему кажется, что ее лицо еще больше смягчается от этого вопроса. У него всегда такое впечатление о членах Длани. Они сходили с ума в ответ на любую крупицу внимания со стороны бывшего Пожирателя смерти, особенно того, кто был связан с внутренними делами их желаемого мира. Вместо этого Руби делает выпад вперед и цепляется в его левое предплечье, ногтями впиваясь в рукав мантии. В Метку. — Не задавай глупых вопросов, Малфой, — говорит она, и на ее лице снова появляется гнев, так что она выглядит не совсем человеком. — Приведи мне Грейнджер. Отдай мне Хогвартс. Когда он отходит от нее, то позволяет своему гневу проявиться. Он надеется, что это скроет нотки страха, бушевавшего в нем. Ведь как бы Драко ни верил в обратное, как бы ни стремился в мир темной магии, он понимает, что это ложь. Необходимость Хогвартса, доброты и всего того, о чем говорил Дамблдор. Он надеется, до сих пор надеется, что не опоздал.
