.: Глава 4 :.
16 марта 2023 г., 17:14
Драко приближается к озеру, от которого поднимается пар, кофе в его руках все еще теплый, несмотря на изоляционные чары, которые он применил еще в Хогсмиде. Грейнджер стоит к нему спиной, любуясь открывающимся видом: солнце показывается над лесом, а на водной глади отражаются фиолетовые и розовые оттенки вечернего неба.
Ему следовало бы поправить ее за столь элементарный просчет, но вместо этого Драко замедляет шаг и рассматривает ее. В этот момент Гермиона не похожа на леди из колдографии в «Пророке»: кудри, в беспорядке спадающие по спине, мантия более свободная, чем те, что она предпочитала во время учебы и в Министерстве, и травянисто-зеленого цвета трикотажный кардиган почти до колен, но оставляющий обнаженными бледные плечи.
Когда Гермиона Грейнджер в последний раз видела солнце? Ее кожа настолько бледная, что кажется прозрачной. В Хогвартсе она никогда так не выглядела. Даже в самый разгар войны Грейнджер была живее.
Он одновременно хочет и не хочет думать об этом, о том влиянии, которое она, кажется, оказывает на него, особенно с тех пор, как вернулась в Хогвартс. Существует тысяча вещей, от которых Драко с удовольствием отказался бы, но Грейнджер — именно тот человек, который, скорее всего, превратит приятное отвлечение в череду сложностей и экзистенциальных кризисов.
Даже если он не может перестать любоваться тем, как Гермиона выглядит в лучах восходящего солнца.
Не успев как следует проанализировать этот вопрос, Драко намеренно делает шаги громче. Она поворачивается к нему, и ее сумка глухо бьется о бедро, в свободной руке — книга.
Конечно же, Грейнджер принесет на дуэль дюжину книг.
— Ты должна держать палочку в руке, — говорит он, на его лице уже появилась ожидаемая ухмылка.
— Я могу сказать тебе то же самое, — она пытается казаться властной, но эффект портит тот факт, что она уже тянется за своей палочкой, и на ее щеках проступает румянец от разочарования.
В школе Драко тысячу раз провоцировал ее множеством мелких жестокостей. Грязнокровка-грязнокровка-грязнокровка.
— Я должен был подкупить тебя кофе, — Драко протягивает ей латте, который она просила, кончики их пальцев слегка соприкасаются.
Грейнджер издает легкий вздох, поднося кофе к губам. Драко вынужден перевести взгляд на горизонт.
На территории Хогвартса нет темных волшебников, не сейчас, но он заставляет себя оторвать глаз от ее губ и шеи, от чернильных пятен на кончиках пальцев. Возможно, она красива, но не той красотой, которую Драко учили ценить. Тем не менее ему трудно отвести взгляд от Грейнджер.
— Будешь пить свой? — спрашивает она.
— Как только удостоверюсь, что это безопасно.
Она бормочет что-то похожее на «Ох уж эти авроры», а затем, сделав глоток своего Эрл Грея, Драко спрашивает:
— Когда ты в последний раз дуэлировала?
— Когда была здесь.
Он может представить ее среди обломков замка, залитую кровью, бегущую и выкрикивающую заклинания. Все еще с той точной палочкой-выручалочкой, которая делала ее лучшей в каждом классе.
— Тебя не пугает мысль попробовать снова?
Она прищуривается в ответ — еще одно выражение, которое он знает слишком хорошо.
— К чему ты клонишь, Малфой?
— Я хочу знать, почему ты вернулась.
На мгновение, видя, как напряглись плечи Гермионы, он думает, что сейчас она бросится к нему, как это сделала Руби на границе замка.
Но вместо этого Гермиона ставит кофе и сумку на землю и берет в руки свою палочку.
— Я не боюсь тебя, — говорит она. В выражении ее лица проскакивает свирепая искра. — Я всегда знала, что могу разорвать тебя на части, если захочу.
Он достает свою палочку и склоняет голову в насмешливой имитации начала дуэли.
— Ты просидела за столом пятнадцать лет, Грейнджер, не считая того времени, когда училась в том маггловском уни…
Древко вылетает из его хватки — бросок настолько аккуратный, что кончики пальцев щиплет от жара заклинания.
— Никогда не говори выпускнице Оксфорда, что она недостаточно подготовлена, — оброняет Гермиона, еще раз слегка взмахнув своей палочкой. Стаканчик Эрл Грея Драко исчезает из его руки и появляется в ее собственной.
Прежде чем она успевает сделать глоток, он накладывает небольшое беспалочковое заклинание. Когда чай вылетает из ее пальцев и падает к его ногам, Драко произносит обезоруживающее, одновременно накапливая магию для оглушающего в свободной руке. Тем временем кончик палочки Гермионы становится бледно-голубым.
— Никакого серьезного вреда? — спрашивает она, ухмыляясь. Она похожа на хищника в расцвете сил, ее волосы позолочены утренним светом, а глаза подобны огневиски.
— Если не сможешь залечить, не применяй, — говорит он, выпуская из ладони оглушающее и ловко уворачиваясь от взрыва ледяного пламени, который она на него обрушила.
Исцеляющие чары для этого заклинания невероятно сложны, но, конечно же, Грейнджер попытается сделать что-то невообразимо тяжелое.
Драко взмахивает рукой, снова надеясь оглушить ее. Проклятие попадает в основание палочки, и та летит в траву. Гермиона борется с эффектом, сковавшим ее пальцы.
Старые детские инстинкты не покинули ее, потому что она тут же приседает, подбирая палочку невредимой рукой. Гермиона возмущена, встречаясь с ним взглядом, и Драко приходится сдержать улыбку при виде выражения ее лица.
Никому из них не пойдет на пользу, если Грейнджер узнает, что он думает о ней. Особенно сейчас, когда она направляет на него свою палочку.
— Выпей еще немного своего кофе, — говорит он, прежде чем она успевает сделать взмах рукой, — и я расскажу, как избежать этой ошибки в будущем.
— И ты снимешь с меня парализатор?
— Как только буду уверен, что ты не станешь меня заколдовывать, твоя рука придет в норму.
— Ты никогда не должен быть слишком уверен в этом, Малфой. Особенно теперь, когда я показала свои дуэльные навыки.
Она засовывает палочку в карман свитера и неуклюже тянется за своим стаканчиком. Наблюдая за тем, как она пьет, он говорит:
— Твое стремление доказать свою правоту — вот в чем проблема, Грейнджер. Ты могла бы произнести два более простых заклинания за то время, которое тебе потребовалось, чтобы наколдовать ледяное пламя.
— Если я буду дуэлировать с кем-то без аврорской подготовки, они не смогут так легко от него увернуться.
— Смысл в том, чтобы победить меня, тогда ты сможешь одолеть любого, кто тебе угрожает.
— И кто именно будет мне угрожать?
— Поттер и Уизли ничего тебе не говорят, не так ли?
Она хмурится, как он и предполагал. Лучший способ оскорбить Грейнджер — назвать ее глупой. Драко не сводит глаз с ее палочки.
— Я знаю, что темные волшебники все еще существуют, — говорит она, сжимая пальцами стаканчик с кофе. — Я просто не знала, что они очень уж интересуются мной. Особенно после всех этих лет за министерским столом.
— Все знают, что ты следующая в очереди на пост министра магии.
— Мне казалось, ты будешь выдвигать дюжину возражений наравне со своим отцом.
— Я думал, ты знаешь, что у моего отца больше нет связей в Министерстве, особенно после того, как ты курировала постановления, лишившие его влияния.
— Хочешь, чтобы я извинилась?
— Не за это, — говорит он, слова вылетают из его рта слишком быстро. — Не за то, в чем ты была права.
Гермиона прикусывает губу, и он отводит взгляд, прежде чем этот жест успевает разрушить его. Им нужно работать.
Потому что если кто-то из их курса и будет управлять Министерством, то этим кем-то должна стать Гермиона Грейнджер. Даже если она выпустит десятки прокламаций и программ еще до того, как начнется ее первый рабочий день.
— На этот раз, — протягивает он, принимая начальную позу для дуэли, пока Гермиона отставляет кофе, — попробуй простые заклинания, которые ты можешь творить без слов.
— Ты использовал беспалочковую магию, не так ли? Пока другая рука вырисовывала заклинание?
— Это получается не так быстро, как палочкой. Но эта техника может быть полезна в полевых условиях.
— Я хочу научиться, — говорит она, как он и предполагал.
— Сначала займи правильную позицию для дуэли. Ты не должна оставлять плечо свободной руки открытым.
Ее брови сходятся на переносице, а губы поджимаются, будто Гермиона слышала это раньше, и, скорее всего, так оно и было, от Поттера еще в Хогвартсе. Хотя Драко не понимает, почему Поттер и Уизли позволили Грейнджер так долго обходиться без тренировок.
Он берет паузу, чтобы действительно рассмотреть ее. Потому что Гермиона выглядит живой в каком-то принципиально новом смысле, когда она кланяется ему и накладывает обезоруживающее, а затем оглушающее. Все это происходит за то время, которое требуется Драко, чтобы поставить достаточно мощный щит.
Гермиона направляет на него заклятие, и оно отскакивает прежде, чем она успевает увернуться, кожа на ее шее краснеет от гнева, нарывы прорастают еще до того, как он убирает свой щит.
Грейнджер взмахивает палочкой, но они не исчезают.
— Что ты сделала? — спрашивает он, подходя к ней.
Она оглушает его, прежде чем Драко успевает сделать шаг, но он взмахом палочки в нужный момент отбрасывает проклятие. Это одно из его любимых контрзаклинаний, которое он придумал сам.
Драко наблюдает, как глаза Гермионы загораются любопытством при виде проклятия, а затем затуманиваются от боли.
Нарывы на ее шее теперь большие, а на ключицах расцветают красные пятна. В ее глазах уже стоят слезы, когда он подходит к ней.
— Это заклинание я создала сама, — шепчет она. Голос у нее неровный, и он задается вопросом, нет ли у нее в горле нарыва. — Я еще не придумала противодействие.
— Я отведу тебя к мадам Помфри, — говорит он, подхватывая ее сумку и перекидывая через плечо, после чего поднимает Гермиону на ноги и прижимает к себе.
Она слегка стонет.
— Заклинание использует биоритмы человеческого тела, — ее голос становится более хриплым. — Эффект усиливается с каждым ударом сердца, с каждым вдохом. Мне может понадобиться… Есть маггловский способ шокировать тело, чтобы вывести его из ритма и возобновить его. Как думаешь, ты сможешь?..
— Я не собираюсь убивать тебя, Грейнджер. Сегодня, — пусть она считает, что возможность все еще есть.
Хотя Драко знает, ведя ее в сторону замка, что нет ни единого шанса, что он причинит ей вред. Даже когда она останавливается и поворачивается к нему. Нарывы теперь темно-алые, натянутые, и в чертах ее лица видна мука.
— Мне нужно, чтобы ты остановил мое сердце, — выдавливает она. — Или дыхание. Что сможешь. Потому что я не знаю, если…
Грейнджер хрипло выдыхает, и Драко не уверен, может ли она говорить дальше. Сколько еще сможет продержаться. Его разум мечется, перебирая все известные ему магические заклинания, все, что может помочь Гермионе протянуть следующие две минуты.
Есть одно проклятие, которое он иногда использовал в полевых условиях, но оно может напугать до смерти, если наложить его слишком сильно.
Драко серьезно говорил, что не убьет ее. Но пока он перебирает в уме альтернативные варианты, вспоминает, как чувствовал себя под действием заклятия, как будто у него украли воздух.
Не отпуская ее, он резко вскидывает палочку, целясь в горло Гермионы, и произносит:
— Тимор, — эти два слога прочно и настоятельно звучат на его языке. Достаточно, как он надеется, чтобы сердце и легкие Гермионы сбились с ритма.
На мгновение он видит только ее глаза, расширенные от ужаса.
Драко сжимает пальцы вокруг своей палочки, чтобы не поддаться слабости и не отменить заклинание.
Затем, один за другим, нарывы на шее Гермионы становятся менее багряными и воспаленными. Она делает глубокий вдох, который прижимает ее ближе к Драко, в то время как кожа возвращается к привычной бледности, как и подобает высокопоставленному чиновнику Министерства.
— Мне жаль, — первое, что она говорит, вырываясь из его объятий, страх исчезает из ее глаз.
— Из-за чего? Из-за того, что ты выстрелила в меня этим заклинанием, не имея возможности его отменить? Или того, что так хотела доказать свои способности, что совершила неимоверно глупую ошибку?
Драко не осознает, насколько он зол, пока из его палочки не вылетают зеленые искры.
— Мне жаль, — повторяет Гермиона, ее голос все еще низкий, все еще грубый. Она не отодвигается от него, и это еще больше злит Драко, потому что ей лучше узнать, как встречать аврора с гневной тирадой без элементарных защитных чар. — Это было так здорово… просто попробовать что-то новое. Не знать, что из этого получится. Как будто я снова вернулась в школу.
— Ты больше не неловкий книжный червь, Грейнджер, — говорит он. Осознав, что сказал слишком много, Драко напрягается, меняя свой голос на более строгий. Тон, который проводит суровую черту, не подлежащую обсуждению. — Тебе нужно начать с основ. Ты достаточно сильна и быстра, чтобы один лишь этот навык мог уничтожить почти любого противника.
— Но не обученного аврора.
— Вот почему я здесь, с тобой, — добавляет он, протягивая ей сумку. — Приходи на следующей неделе, и я покажу тебе, как лучше использовать основы.
Ее глаза загораются, как во время дуэли, и Драко почти чувствует, что прошлое снова ускользает.
— Я могу…
— Если ты не сможешь преодолеть мой щит, в итоге поранишь себя, а при такой скорости я не гарантирую, что смогу его восстановить. Мы попробуем снова на следующей неделе.
Драко ждет, что она бросится протестовать, но Грейнджер только вздыхает, взваливая сумку на плечо.
Его угнетает то, что он так легко может одержать над ней верх.
Но Драко остается тем ужасным человеком, которым всегда являлся, поэтому он смотрит, как Грейнджер идет к замку, не следуя за ней.
Он не может перестать думать об ужасе в ее глазах. Тимор заставляет свою жертву представлять образы, которые действительно напугали бы в реальной жизни. Пока он ходит по территории, гадает, что вызвало этот страх.
В его голове все возвращается к вопросу о том, почему именно Гермиона Грейнджер ужасна в дуэлях, когда ее друзья — Поттер и Уизли. Неужели дело только в долгих часах пребывания за министерским столом?
Или Грейнджер и правда стала такой замкнутой?
Он вспоминает, как она огрызалась на Лавгуд на празднике по случаю нового учебного года, словно та какая-то идиотка-подчиненная. Как будто это было естественно. Кроме Поттера и Уизли, есть ли кто-нибудь, кому Грейнджер может довериться?
С другой стороны, теперь, когда Поттер и Джинни разбежались, а Рон Уизли женился на шикарной выпускнице Шармбатона, по которой сох со времен войны, Грейнджер, скорее всего, возвращается домой в пустую квартиру. Он никогда не спрашивал никого из коллег о том, что случилось с Золотым трио. Его сравнительно небольшое взаимопонимание с Поттером и относительное отсутствие враждебности с Уизли не способны стереть груз всего того, что он говорил и делал в школьные годы.
Драко принимает эту истину, даже когда она пылает в нем: он никогда не сможет искупить все, что сделал до своего восемнадцатилетия.
Хотя он мог бы подумать, что за доброту, подаренную Грейнджер, полагается награда. Вместо этого она кажется такой же отстраненной, каким Драко позволил себе стать.
В этом осознании есть что-то притягательное и опасное. Потому что Гермиона Грейнджер никогда бы не бросила на него и второго взгляда, если бы не одиночество, и даже этого было бы недостаточно, чтобы удержать ее, если бы она знала, что его пристальное внимание к ее персоне — нечто большее, чем оценка аврора.
Он смотрит, как она распахивает огромные деревянные двери Хогвартса и исчезает, и пытается думать о чем угодно, только не о том, как Грейнджер выглядела в середине их дуэли — как какая-то древняя, коварная богиня с силой на кончиках пальцев, наполненных сиянием.
Такие мысли, в конце концов, не подобают Малфою.
***
Гермиона проводит кончиками пальцев по шее. После возвращения в замок она слишком долго смотрела в зеркало, уверяя себя, что нарывы исчезли, бормоча глупости, словно это заклинание, способное устранить всю ее мнительность. Она знает, что никогда не была сильна в дуэлях или на поле боя. Ее интеллект лучше всего работает в тихих комнатах со стопками книг и с бесконечным кофе, когда она может проанализировать каждую грань головоломки, пока кусочки не встанут на свои места. Ее компетентность в этой области, способность спасти Гарри и Рона, в основном объясняется тем, что ее ум работает быстрее, чем у них. Тем не менее она ненавидит то, что Малфой прав. Ненависть за то, что она хотела доказать ему свою правоту, настолько сильна, что Гермиона нарушила их правило и наложила проклятие, от которого нет никакого излечения. Часть нее все еще очарована тем, как оно действовало, как проникало внутрь с каждым ударом сердца, с каждым вдохом. Как и ужас от того неизвестного заклинания, которое наложил на нее Малфой. Она не могла перестать думать об этом. Гермиона не испытывает страх уже много лет, не в таком сильном ключе. В тот момент она чувствовала себя живой, как во время дуэли, на самой границе своих возможностей. Тем более досадно, что она не справилась. И что именно Малфой стал свидетелем ее неудачи. Она уже взяла с библиотечной полки том «Основ магической дуэли», спрятав его в стопке книг и пергаментов о различных эпохах волшебной истории, которые она планировала изучить в ближайшие недели занятий. Сейчас, ожидая в углу между стеллажами встречи с профессором Сарайвой, Гермиона рассматривает разложенные перед ней бумаги, а ее пальцы снова сжимают шею в поисках чего-нибудь неестественного, какой-нибудь боли, сигнализирующей о возвращении заклинания. Ведь если подумать, не было ли это слишком просто, что проклятие так быстро… — Ты уже нашла что-нибудь интересное о войнах гоблинов? — голос Ребеки полон насмешки, когда она прерывает мысли Гермионы. Сарайва устраивается напротив нее, протягивает руку и складывает перед собой тома и пергаменты. Тонкие золотые кольца на ее пальцах ловят свет, рассыпанные драгоценные камни переливаются радугой. — На самом деле, они очень интересны, — выпаливает Гермиона, не удержавшись, — если учесть тот факт, что нас всегда учили считать гоблинов недолюдьми, а реальные исторические факты доказывают, что это совсем не так. — Не говоря уже о том, что их денежная система имеет гораздо больше смысла, чем волшебная. Нет необходимости в логике, когда большинство вещей можно наколдовать, — поясняет Ребека, и Гермиона искренне мечтает, чтобы ученики сказали что-нибудь подобное, начав тему, на которую она всегда надеялась во время обучения в Хогвартсе. — Хотя, наверное, мне не стоит говорить это следующему министру магии. Гермиона качает головой, позволив себе чуть улыбнуться. — Все можно изменить, если это того стоит. — Я рада, что ты это сказала, профессор Грейнджер. Потому что хочу поговорить с тобой о магглах. Только сейчас, слишком поздно, она замечает, как Ребека выпрямляет позвоночник, откидывает плечи назад, что ее взгляд устремлен прямо на Гермиону. Даже ее волосы собраны в косу и уложены короной на голове. Если бы это была дуэль, Гермиона уже лежала мертвой. Она не позволяет этому осознанию отразиться на лице. Вместо этого Гермиона сохраняет приятную улыбку. Как она поняла за годы работы в Министерстве, проще всего позволить потенциальному противнику полностью раскрыть себя. — Я внимательно слушаю, — протягивает она негромко и ласково, а затем с удивлением наблюдает, как Ребека закатывает глаза. — Тебе не нужно говорить со мной как с ребенком. — Тогда скажи, почему ты пришла сюда, словно готовая к битве. Как только Гермиона произносит эти слова, она беспокоится, что прозвучала слишком резко, но на лице Сарайвы появляется намек на улыбку, как будто часть ее истинного «я» высвобождается. И Гермиона должна быть в ужасе, но, как и в случае с Драко сегодня утром, она скорее заинтригована. — Я думаю, нужно рассказать магглам о нашем существовании. — Ты понимаешь, что мы потратили столетия на то, чтобы сделать прямо противоположное? — Да, и ваше Министерство тратит большую часть своих усилий на сокрытие информации. Чем бы вы все могли заниматься, если бы все эти бесполезные старания были использованы для более важных целей? Гермиона машет рукой в сторону разложенных старых книг. — Мне не нужно напоминать тебе об истории сожжения ведьм, не так ли? — В моей стране они продолжались еще дольше, как и многие другие ужасы. Но ты не хуже меня должна знать, что это наследие маггловской империи. — У магглов есть реальные причины бояться нас, — отвечает Гермиона. Она вспоминает лица своих родителей после изменения их воспоминаний, приятные, но почти ничего не видящие, спокойно просящие теперь уже странную молодую женщину оставить их собирать вещи, так как через несколько часов они отправлялись в Мельбурн. Двумя взмахами палочки она полностью перевернула их жизни. — У магглов тоже есть зло. И оружие, которым слишком легко убить. Их собственная форма магии. Гермиона сдерживает возмущенные комментарии, которые поднимаются в ней при намеке на то, что она не знает, о чем говорит. Потому что, напоминает себе Гермиона, ранее она понятия не имела, что маг-технолог, преподающий в Хогвартсе, может оказаться родом из Бразилии, что она ужасна в дуэлях, что она не очень хороша в преподавании и что каким-то образом Драко Малфой сумел взять над ней верх. Возможно, лучше всего признать свою ошибку. — Что именно ты предлагаешь? — спрашивает она. — Ничего радикального, — говорит Ребека, положив свои унизанные кольцами руки на стол. — Пока, по крайней мере. Я хочу поднять эту идею на вашем маггловском саммите весной. И неплохо было бы заполучить твою поддержку. — Тебе нужно будет подготовить официальное предложение. График, тщательное изучение последствий твоих действий… И мне необходимо рассмотреть все это заблаговременно до саммита. Ребека роется в своей сумке и достает три рулона пергамента. Они исписаны с обеих сторон. Гермиона узнает кляксы и зачеркивания, характерные для человека, погруженного в размышления. — Я уже начала, профессор Грейнджер, — замечает Ребека, протягивая ей пергамент. — Я вижу, — говорит та, положив руки на свитки, а затем: — Ты можешь называть меня Гермионой, если хочешь. — То есть ты мне поможешь? — в глубоких карих глазах Сарайвы появляется настоящая надежда. Гермиона глубоко вздыхает. — Что это значит для тебя, помимо любопытства и последствий для твоей работы? — А что, тебе нужна какая-то печальная история, чтобы помочь мне? — Нет, но я провела бессонный месяц в кошмарах о том, что Волдеморт мог бы сделать с атомной бомбой. — Трогательно, Гермиона, — говорит она, а затем: — Зови меня Ребекой, раз уж мы собираемся работать вместе. — Я не говорила… — Да, — прерывает Ребека. — Но, думаю, если ты рассмотришь хотя бы часть моего предложения, у тебя есть все шансы остаться вовлеченной в дело. Особенно раз ты сама магглорожденная. — Мне казалось, что печальные истории не являются обязательным условием. — Да, но все уже знают твою. Гермионе удается выдавить что-то вроде ехидной улыбки, хотя она думает, что никто не знает истинных масштабов ее истории. Об исчезновении ее родителей ходило много слухов, и все считали, что их убили Пожиратели смерти и оставили гнить в земле. Гермиона никогда не рассказывала о том, что раз в год она прилетает в их район Мельбурн, наблюдает, как они запирают дом, держась за руки, и идут в стоматологию. Что она научилась пользоваться маггловским компьютером, чтобы находить восторженные отзывы пациентов, следить за периодическими обновлениями в интернете, за соседскими вечеринками и клубом садоводов, в который они вступили три года назад, за вновь обретенной страстью отца к разведению орхидей и за фотографиями двух рыжих кошек, которых они приютили и которые похожи на дальних кузенов Живоглота. И конечно, никто не знает, насколько одинокой она стала. Сама Гермиона не осознавала этого до конца, пока не вернулась в Хогвартс, пока на нее не стали глазеть студенты, без Гарри и Рона, с которыми можно было довериться и посмеяться. Даже приглашение Невилла на сегодняшний ужин было неуверенным, будто он все еще помнит, как Гермиона набросилась на его жену. Возможно, что-то из этого отражается на ее лице, потому что следующий вопрос Ребеки: — Как прошли занятия на этой неделе? Гермиона старается не вздрогнуть. — Они не так плохи, как тебе сейчас кажется, — продолжает Сарайва. — Мои первые недели преподавания в Академии… — Мне приходится постоянно читать лекции. Если я задаю вопросы, студенты переводят тему на мою личную жизнь. — Это опасность быть исторически значимой личностью, Гермиона, — в голосе Ребеки звучит сочувствие. Как будто она может понять. — Но как ты заставляешь их сосредоточиться на предмете? — Сколько твоих учителей добивались успеха, если ты была сосредоточена на чем-то другом? Гермиона думает о профессоре Трелони, удушливом воздухе и нелепой идее, что все они могут увидеть свое будущее, если только присмотрятся. Каким-то образом Гермионе удавалось избегать своего старого профессора прорицаний в коридорах. Даже после стольких лет это радует. Она качает головой. — Так мне просто рассказать им все? — Или попросить, чтобы они перестали задавать вопросы. Но не заваливай их историей, если ты действительно хочешь, чтобы они ее выучили. Будь честной. — Это звучит так просто, — Гермиона улыбается, когда произносит эти слова. Прошло так много времени с тех пор, как люди не были шокированы ее присутствием или прошлым. Ребека, кажется, хочет работать только над тем, что находится прямо перед ними в данный момент. Странно, но она думает о Драко, о том, как он держал ее, когда произносил заклинание. Даже в момент магического шока Гермиона осознавала силу его руки, обхватившей ее, словно принцессу в сказке. Даже если она давно знает, что эти истории — неправда. Она все еще не хочет признавать, как часто ее мысли возвращаются к Драко, не говоря уже о том, что, возможно, она может считать его другом даже больше, чем Ребеку. — Хочешь обсудить со мной планы занятий? — спрашивает Сарайва. — Это будет справедливо, раз ты просмотришь мои свитки. Гермиона кивает и тянется за своей сумкой. Она подружилась с Роном и Гарри из-за горного тролля в туалете для девочек, но дружба с Ребекой начинается не из-за угрозы смерти, она просматривает планы занятий Гермионы, испещренные добавлениями и вычеркиваниями из-за всех ее сомнений, и помогает привести первые три урока в разумный порядок, прежде чем спросить, не хочет ли Гермиона послушать о ее собственной работе. Даже если бы она не была искренне заинтересована в последствиях применения магических технологий, Гермиона согласилась бы. Она хочет поддержать разговор. Потому что у нее нет дюжины встреч, запланированных на остаток дня, и стольких же записок, которые нужно составить и просмотреть. Потому что у нее наконец-то есть время подумать, поговорить и, возможно, подружиться с кем-то, кто не называл ее грязнокровкой, пока они учились.***
К тому времени, как Гермиона отлучается, чтобы пообедать, она забывает, что Ребека от нее что-то хотела. Она уже почти доходит до своей комнаты, когда рядом оказывается Драко. — Должен признать, Грейнджер, я впечатлен тем, что ты выждала неделю, прежде чем попыталась принести всю библиотеку Хогвартса в свои апартаменты. Хотя, полагаю, тебе стоит почитать о дуэлях. Она представляет библиотеку и все то, чего не знает. — Спасибо, — лепечет она, прежде чем у нее получается придумать что-то более едкое. — Ты спас меня, так полагаю. — Я знаю, — признает он, сгибая пальцы так, что его перстень загорается. — Твое горло достаточно зажило для обеда? Она кивает, чувствуя румянец на щеках. Ей потребовались все самообладание и подготовка, чтобы не поддаться желанию прижать руки к лицу и спрятать его. И опять же он уже видел ее сегодня всю в нарывах. — Я могу есть, — говорит она. — Мадам Помфри подписала тебе разрешение? — на его губах появляется намек на улыбку. Это такое странное чувство — не сожалеть о том, что Малфой дал ей для этого повод. Она качает головой, ощущая на губах ответную улыбку. — Только оставлю книги, — ей нужно отстраниться от него хотя бы на мгновение. Она внезапно вспоминает, почему было бы плохой идеей, если бы они с Малфоем когда-нибудь подружились. Когда она входит в свои комнаты, на ее столе стоят новые цветы — букет белых анемонов и лютиков, ароматный и элегантный. Но открытки не прилагается, и Гермиона делает мысленную заметку написать Джинни и Гарри, которые, скорее всего, послали ей цветы. Хотя вряд ли кто-то из них утаил бы этот факт. Тем не менее после того, как она произносит стандартные чары обнаружения, она зарывается носом в букет. Живоглот, мурлыча, вьется вокруг ее лодыжек. На мгновение — даже в этом месте, со всей его историей и тайнами, надеждами и разочарованиями — Гермиона чувствует себя почти как дома. Драко ждет ее, пока она не выходит. Сумка осталась в комнате, плечи пульсируют от потери гнетущего давления. — Те книги действительно были о дуэлях? — спрашивает он. В его вопросе чувствуется любопытство, а не усмешка. И Гермиона думает о том, что Гарри и Рон работали с Драко Малфоем более десяти лет, каким-то образом не жалуясь на него, по крайней мере последние пять лет. — Только одна. Остальные — первоисточники для занятий на следующей неделе. — Мне казалось, что к первому августа ты закончила все планы занятий на этот семестр. — Я думала, что закончила, но… — она колеблется, не уверенная, как много хочет рассказать. — Твои ученики жаждут узнать о твоей жизни? Он ведет ее по тесному коридору, оттягивая гобелен, который легким порывом касается ее. — Я бывший Пожиратель смерти, преподаю защиту от темных искусств, — произносит он, как только они выходят на лестничную площадку. — День, когда мне перестанут задавать вопросы, — это день прихода к власти нового Темного Лорда. Он говорит это так, словно такая возможность реальна и почти ожидаема, и челюсти Гермионы сжимаются от смеси гнева и страха. Ведь все, что она делает, было направлено на то, чтобы этого не произошло. — Не шути так, — скрестив руки на груди, она чувствует себя старостой, какой и должна была быть. Он вдыхает. — Я хочу сказать, Грейнджер, что всегда будут вопросы о том, что ты не хочешь обсуждать. Тебя постоянно будут рассматривать как своего рода диковинку. Но думала ли ты когда-нибудь о Макгонагалл или Флитвике как о людях, таких же сложных, как ты сама? — Я бы никогда не спросила их… — Только потому, что они были частью Хогвартса, такими же, как Бинс или любой из портретов. — Почему ты такой рассудительный? — язвительно спрашивает она. Очень неприятно, когда Драко Малфой дает хороший совет. — Я не знаю, — отвечает он, и теперь в его словах звучит ухмылка. — Но полагаю, что после того, как я спас тебе жизнь, мне не особенно хочется, чтобы ты все испортила. Ты же знаешь, как изгнание из Хогвартса может отразиться на славной карьере в Министерстве. — Я совсем не похожа на Амбр… Гермиона с трудом успокаивает негодование и, когда Малфой протягивает руку, длинными пальцами слегка сгибаясь в ее сторону, уже обдумывает следующий ответ. — Она бы вздрогнула от твоего выбора кардигана, — с легким смешком произносит он. — И чтобы было понятно, Грейнджер, ты должна воспринимать это как комплимент. Гермиона не знает, что сказать дальше, поэтому вместо этого следует за ним в Большой зал. Свечи над ними бледнеют на фоне солнечного света, освещающего нарисованное небо. Студенты вокруг затихают, когда они проходят мимо, волна любопытной тишины следует за ними. — Они ждут, чтобы увидеть, уничтожит ли один из нас другого, я так полагаю, — Малфой не смотрит на нее, продолжая вести диалог, его взгляд прикован к высокому столу. Ребека машет им рукой, и каждый из них отвечает. Гермиона откладывает серию вопросов на потом. — Представь, если бы они увидели нас на озере, — вместо этого говорит она. — Они бы волновались, что ты пытаешься покончить с собой. — В следующий раз я буду готова к встрече. — Потренируешься с Поттером? Гермионе приходится сдержать улыбку, которая появляется на лице против ее воли. Годы в Хогвартсе она провела споря с Роном, всегда злясь на него. Этот спарринг с Малфоем больше похож на игру в мяч. Гнев все еще наполняет ее, словно отголоски их прошлого, но в этот момент он растворяется, как будто то, что сейчас происходит, может стать началом чего-то совершенно нового. От осознания этого у нее перехватывает дыхание. Потому что это Малфой, и история между ними — нечто большее, чем простое отвращение или недопонимание, которое может смыть только время. «Он наслаждался тем, что мучил тебя», — напоминает она себе, выбирая место между Ребекой и профессором Флитвиком. Она не встанет, пока Малфой не уйдет.
