Судьба, написанная однажды.

***

Осень в Сеуле догорала последними, самыми яркими красками. Парк напротив пентхауса Ли Феликса представлял собой полотно, на котором безудержный художник-импрессионист выплеснул все свои золотые, багряные и медные краски. Листья, похожие на пропитанные солнцем монеты, медленно кружились в своем последнем танце, ложась на землю мягким, шелестящим ковром. Утренний свет, уже не летний, а прохладный и прозрачный, пробивался сквозь оголенные ветви платанов, отбрасывая на землю причудливые, ажурные тени, похожие на древние письмена. В воздухе витал терпкий, сладковатый запах увядания — запах конца и начала, обещание приближающейся зимы. Внутри дома, в гостиной, залитой этим меланхоличным светом, царила атмосфера, далекая от умиротворения. На роскошном диване из бежевой замши, стоившего больше, чем годовая аренда средней квартиры, сидели двое молодых людей. Вернее, они не сидели — они были воплощением напряженной энергии. Это были Минхо и Сынмин в своих человеческих обличьях. Минхо, бог войны Арес, в своем человеческом воплощении выглядел как император, случайно попавший в будущее. Его черные, идеально уложенные волосы, острые скулы и золотые, пронзительные глаза излучали властность и беспокойство одновременно. Он сидел, откинувшись на спинку, но его пальцы нервно барабанили по колену, выбивая немую тревожную дробь. Сынмин, бог охоты Артемид, в облике юноши с пшеничными волосами и добрыми карими глазами, выглядел более мягко, но тревога читалась и в его позе. Он сидел, склонившись вперед, его локти упирались в колени, а взгляд был прикован к узору на персидском ковре, словно он пытался в нем разглядеть ответы на все свои вопросы. — Слушай, Минни, — голос Сынмина был тихим, но в нем слышалась стальная нить беспокойства. Он использовал уменьшительно-ласкательное прозвище, что в их кругу было допустимо лишь в моменты крайней откровенности. — Ты абсолютно уверен, что все под контролем? Мы ведь даже не проверили, насколько глубоко спит Асахи. Один неверный звук, одна тень... Минхо резко повернул голову, его золотые глаза сверкнули. —Не напоминай мне. Я все просчитал. У него фаза глубокого сна сейчас. Он храпит, как спящий циклоп. Но твоя паранойя заразительна, спасибо. Их разговор был прерван звуком, от которого у обоих божеств кровь буквально застыла в жилах. Это был не просто зевок. Это был длинный, сонный, громкий зевок, полный утренней неги и лени, который донесся прямо из дверного проема, ведущего в коридор. Минхо резко обернулся, и его обычно невозмутимое лицо исказила маска чистого, животного ужаса. В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял Асахи. Его глаза были закрыты, светлые волосы спадали на лоб беспорядочными прядями. Он был еще в объятиях Морфея, но его тело уже проснулось. — О, великий Зевс, нас предали, — прошипел Минхо с такой паникой, будто увидел не сонного студента, а самого Кроноса с серпом. — Не кричи! — Сынмин инстинктивно схватил его за запястье. Между ними пробежала мгновенная, безмолвная искра понимания. Вспышка мягкого, поглощающего свет сияния окутала их, и через долю секунды на диване, где только что сидели двое юношей, остались лишь две вмятины. А в углу комнаты, за торшером в виде скульптуры Родена, притаились испуганный черный кот и золотистый ретривер, чьи сердца колотились с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнут из груди. Асахи, тем временем, потянулся, издал еще одно довольное урчание и, не открывая глаз, побрел к большому зеркалу в прихожей, чтобы оценить масштабы ночного разрушения на своем лице. Пользуясь его невнимательностью, два превращенных божества, крадучись, как настоящие шпионы, проскользнули к лестнице и пулей взметнулись на второй этаж. Там, в игровой комнате Феликса, их ждало спасение — огромный плазменный телевизор и Xbox с последней версией гоночного симулятора. — О, священный нектар! — выдохнул Минхо, уже в человеческом облике, хватая контроллер. Его пальцы жадно сомкнулись на пластике. — Как же нам, бессмертным, необходимо это земное отвлечение! — Только тише, — Сынмин приложил палец к губам, но его глаза тоже горели азартом. — Он все еще может нас услышать. С этого дня их жизнь превратилась в серию тщательно спланированных спецопераций. Утренние вылазки на кухню за кофе, пока Феликс был в душе; краткие сеансы видеоигр, когда Асахи и Уен уходили на учебу; тайные совещания в гостиной под прикрытием ночи. Они исследовали мир смертных с любопытством первооткрывателей, но всегда возвращались в свое «гнездо» — в ту самую комнату на втором этаже, которая стала их штаб-квартирой. Но по мере того как ноябрь подходил к концу, а за окном все чаще кружила первые, колючие снежинки, безмятежность их существования начала меркнуть. Тревога росла, как опухоль. И кульминацией стало собрание в последнюю субботу ноября. Комната была погружена в полумрак. Занавески были задернуты, единственным источником света был экран компьютера, на котором горела карта мира, усеянная загадочными метками. В центре комнаты, на огромном ковре, сидели семеро. Вернее, шестеро. Седьмое место пустовало, и эта пустота была ощутима, как холодный сквозняк. Чанбин, бог изобилия и домашнего очага, в своем человеческом облике пухленький юноша с теплыми, как мед, глазами, нарушил молчание. Его голос, обычно бархатный и успокаивающий, сейчас был напряженным. —Нам нужно найти его. Седьмого. Без него круг не замкнется. Без него мы уязвимы. — Проблемы, — продолжил он, поднимая палец. — Во-первых, мы не знаем, как он выглядит. Прошло слишком много времени. Во-вторых, помнит ли он себя? Или его разум, как и у некоторых из нас когда-то, погружен во тьму? В-третьих... — он сделал паузу, и в комнате стало так тихо, что был слышен гул кровяного давления в ушах, — ...жив ли он вообще? А если жив, то у него может быть другой хозяин. Другой... защитник. Он закончил, и в комнате снова воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием лап Джисона, который в образе хомяка бегал по столу, словно пытаясь найти ответ в его фактуре. В это время на первом этаже Феликс, их смертный якорь, готовился к зимней сессии. Он сидел за своим столом, окруженный стопками учебников и конспектов. Петли на его домашней куртке, которую он носил поверх пижамы, казались такими беззащитными и милыми, что боги, тайком наблюдавшие за ним с лестницы, чувствовали щемящую нежность, смешанную с чувством вины. — А что, если... — Хенджин, бог ветра и скорости, в человеческом облике — стройный, гибкий юноша с острым, как клинок, профилем, нарушил молчание. — ...мы устроим ему сюрприз? Приготовим ужин? Это могло бы стать идеальным предлогом, чтобы сблизиться, поговорить... узнать, не чувствует ли он чего-то... необычного. Идея витала в воздухе. Дом был пуст. Пак Джэ и Ким Чонсу уехали в отпуск к своим семьям. Они были одни. Совершенно одни.

***

Солнечный свет, холодный и яркий, заливал кухню пентхауса, превращая столешницы из полированного мрамора в ослепительные поверхности. Операция «Кулинарный Сюрприз» началась. Хенджин и Джисон, самые юркие, были поставлены на «шухере» у входа в гостиную. Их задача — отвлекать Феликса, если тот неожиданно покинет свою комнату. Джисон, в образе хомяка, должен был громко пищать и бегать по своему колесу, а Хенджин (хорек) — устраивать хаотичные забеги. Бан Чан, как самый внушительный, и Сынмин, как самый преданный, расположились в комнате Феликса, притворяясь спящими, но на самом деле прислушиваясь к каждому шороху. А на кухне разворачивалась настоящая кулинарная битва богов. Минхо (кот) и Чанбин (морская свинка) в своих человеческих обличьях пытались овладеть искусством смертных. — Так не пойдет! — зашипел Минхо, сжимая в руке поварешку, как меч. Его божественное достоинство было оскорблено. — Ты использовал масла больше, чем в священных источниках Олимпа! Это не жарка, это подношение реке Стикс! Чанбин, с лицом, перепачканным мукой, выглядел озадаченным. —Но в рецепте сказано: «добавить по вкусу»! А мне нравится вкус масла! Хаос нарастал. Мука облаком висела в воздухе. На полу расползалось маслянистое пятно. Из раковины доносилось легкое бульканье — кто-то забыл выключить воду. И тут раздался отчаянный крик Чанбина, который подглядывал в коридор: —Он идет! На кухне воцарилась паника, достойная низвержения Титанов. Они пытались спрятать свидетельства своего преступления — скомканные пакеты, закопченные сковороды, разбитую чашку. Но это было безнадежно. Дверь на кухню распахнулась. Феликс стоял на пороге. Его взгляд, сначала сонный, затем удивленный, медленно скользил по апокалиптическому пейзажу его некогда безупречной кухни. Его глаза остановились на разбросанных пакетах муки, на сковороде, из которой поднимался черный дым, на луже воды на полу. Он не сказал ни слова. Просто стоял, сжимая и разжимая кулаки. Его лицо выражало не гнев, а глубочайшее, вселенское недоумение. —Кто... — он начал тихо, и его голос прозвучал громче любого крика. — Кто же это мог сделать? Вор? Нет... вор не стал бы готовить... пибимпап? — Он смотрел на подгоревшую массу в сковороде. Тем временем на втором этаже, в своей штаб-квартире, остальные боги, прижавшись друг к другу, шептались в полной темноте. —Если нас поймают, что будет? — прошептал Сынмин, его голос дрожал. — Он выгонит нас? Предаст властям? — Лучше спрячемся под кроватью, — предложил Хенджин, его острые черты лица были искажены страхом. — Как в старые времена, когда Зевс гневался. Внезапно дверь в их комнату не открылась, а... пропустила сквозь себя нечто. Это был не Феликс. Это был призрак. Фигура из серебристого, полупрозрачного света. Старик с добрыми, мудрыми глазами и усами, которые, казалось, хранили тысячу улыбок. Он излучал не холод, а мягкое, уютное тепло, словно камин в зимний вечер. Боги замерли, затаив дыхание. —Кто ты? — выдохнул Минхо, вставая в защитную стойку. Призрак остановился, и его взгляд, полный нежности и печали, скользнул по каждому из них. —Я искал вас, — его голос был похож на шелест старых страниц. — Вы же боги, не так ли? Низвергнутые. Заблудшие. Ошеломленные, боги молча кивнули. Маски были сорваны. Их величайшая тайна была раскрыта существом, которое, казалось, было сделано из лунного света. Прошло несколько часов. Кухня была приведена в относительный порядок, Феликс, так и не разгадав тайну, вернулся к учебе. Боги, все еще потрясенные визитом призрака, тихо играли на втором этаже. Услышав шаги на лестнице, они с рефлекторной скоростью убрали Xbox и выключили свет. Но в комнату снова вошел не Феликс. Это был тот самый призрак. Теперь его образ был четче. Это был дедушка Феликса, Ли Хенбок. Его дух, не находя покоя, остался в этом доме, чтобы охранять своего единственного, самого дорогого внука. — Привет, мои дорогие, — его голос был полон такой бездонной доброты, что у Минхо, бога войны, комок встал в горле. — Я здесь, чтобы помочь вам. Сопротивляться было бессмысленно. Один за другим, боги вышли из своих укрытий и, приняв человеческие облики, встали перед духом старого Ли. — Кто вы? — спросил Хенбок, его глаза блестели от любопытства и чего-то еще... признания? — Мы... боги, — ответил Минхо, и в его голосе впервые не было высокомерия, лишь усталая правда. — Я знаю о вашем поиске, — кивнул старик. — Но почему именно мой внук? Почему Феликс? Ответы посыпались, как спелые плоды с дерева. — От вашего внука исходит аура... необъяснимая, — начал Банчан, его низкий голос был непривычно мягким. — Рядом с ним... безопасно. Как в самой надежной крепости. — Феликс... он как солнце, — добавил Джисон, и его прекрасное лицо озарилось улыбкой. — Его руки... когда он гладит нас по спине, это не просто прикосновение. Это исцеление. — Он говорит с нами, — тихо сказал Сынмин. — Не как с животными. А как с... равными. Он настоящий друг. Дедушка Хенбок слушал, и его призрачные глаза наполнялись слезами гордости и счастья. Его внук. Его мальчик. — Но вы ищете седьмого, — вернул он их к суровой реальности. — Это так важно? — Да, — голос Чанбина прозвучал с неожиданной твердостью. — Мы ищем самого младшего. Без него наша магия неполна. Мы уязвимы. Они говорили долго. Дедушка рассказал им о своем завещании, о своей любви к Феликсу. И тогда он произнес слова, которые навсегда остались в их божественных сердцах: —Если кто-то посмеет обидеть моего внука, — его призрачная форма на мгновение стала плотнее, почти материальной, и в воздухе запахло грозой, — я сам, даже будучи духом, найду способ привлечь их к ответу. С этими словами его образ начал растворяться, как дым на ветру, оставив после себя лишь ощущение тепла и обещание защиты. Ободренные, боги спустились вниз. А там... их ждал Феликс, который, оказалось, все же приготовил им ужин — простой, но сделанный с любовью. Аромат еды привлек их, как магнитом. — Кто же это мог сделать? — снова, уже с легкой улыбкой, произнес Феликс, глядя на своих питомцев, которые с радостным визгом набросились на еду. — Наверное, Сонгсин. Ночь опустилась на город, темная и бархатная. Феликс устроился на своем месте, а боги, снова в человеческих обличьях, принялись за уборку. Теперь они делали это не из страха, а с чувством долга. С чувством семьи. — Давайте сделаем это правильно, — произнес Бан, поднимая тряпку, как знамя. — Мы должны быть готовы. К седьмому. Ко всему.

***

А в это время, за тысячи километров от уютного сеульского пентхауса, в темных, душных ночах Северной Африки, рождалась другая трагедия. Трагедия последнего, седьмого бога. Его звали Ян. Он был богом-фенеком, духом пустыни, ветра и луны. Он помнил, каково это — бежать по раскаленным пескам под бесчисленными алмазами ночного неба. Помнил тепло солнца на своей песочной шкурке и нежный, ласкающий ветер, который шептал ему древние секреты Сахары. Он помнил игры с сородичами, их дикие, веселые пляски при лунном свете. Все это рухнуло в один день, когда браконьеры, пахнущие потом, жестокостью и деньгами, ворвались в их мир. Сети, крики, боль. Потом — тесные, вонючие клетки. Долгое, изматывающее путешествие через океан в трюме корабля. И наконец — цирк. Цирк стал для него адом. Ослепляющий свет прожекторов вместо звезд, оглушительные звуки оркестра вместо шепота ветра, унизительные трюки вместо диких плясок. Его, духа свободы, заставили прыгать через обручи и сидеть на тумбе под смех и аплодисменты толпы. Он ненавидел каждую секунду, каждую улыбку, обращенную к нему. Он был диковинкой, шуткой, а не богом. Потом его продали. Он оказался в зоомагазине, самом обычном и самом ужасном месте на свете. Витрины были полны существ — попугаев, хомяков, морских свинок. Они быстро находили дома. А он — нет. Его большие, как у инопланетянина, уши и огромные, печальные глаза пугали людей. «Страшненький», — говорили они и проходили мимо. Он сидел в своей клетке и чувствовал, как его божественная сущность медленно угасает, заменяясь леденящим одиночеством. Однажды его заметила девочка. Старшеклассница. В ее глазах он увидел не страх, а что-то похожее на интерес. Надежда, слабая, как первый луч после ночи в пустыне, дрогнула в его сердце. Она забрала его. Накормила. Даже умыла. Он позволил ей, доверчиво прижавшись к ее ладоням. А потом она отвела его в свою комнату, посмотрела на него холодными, пустыми глазами и сказала: —Уйди, мразь. Я взяла тебя не для того, чтобы приручить, а из жалости. Ты мне противен. Эти слова ударили его с такой силой, словно в него воткнули раскаленный нож. Он не понял. Как можно быть настолько жестоким? В панике он выскочил в коридор, где его встретила вся семья девочки. Мать завизжала, отец схватил швабру и погнался за ним, а брат и сестра просто стояли и смеялись. Ян выпрыгнул в открытое окно. Свобода. Но какая? Свобода голода, холода и страха. Он скитался по улицам Сеула, чужого и враждебного города. Боролся с бродячими кошками и собаками за объедки. Люди, которые его подкармливали, делали это машинально, не глядя. Он решил, что его имя теперь — Ян. Свет. Назло всем, кто оставил его в темноте. Шли недели, месяцы. И вот однажды, бродя по богатому району, он увидел Его. Парня с волосами цвета спелой пшеницы и улыбкой, которая была теплее любого африканского солнца. Это был Феликс. Ян почувствовал что-то. Зов. Притяжение. Он рванулся к нему, его маленькое сердце забилось в такт с каким-то древним ритмом. Но за Феликсом шли двое — огромный волк и золотистый пес. Испуг взял верх. Ян замер. И в этот миг дверь машины закрылась, и Феликс уехал, оставив его одного на холодном тротуаре. Отчаяние снова поглотило его. Он продолжал скитаться, пока его не поймали. Не браконьеры, а... девушки. Две одержимые фанатки, пахнущие дешевыми духами и безумием. — Я читала, что господин Ли коллекционирует животных, — говорила одна, ее голос был сладким, как сироп, и таким же липким. — Если я подарю ему этого уродца, он обязательно обратит на меня внимание! — Ты права! — вторила ей другая. — Это будет знаком! О боже, ты станешь женой молодого господина Ли! Он же просто ангел во плоти! Ян, запертый в картонной коробке, слышал их и понимал, что попал из одной ловушки в другую, еще более изощренную. Его не хотели, им хотели воспользоваться. — Проблема только, — продолжала первая, — мы не знаем, когда у него день рождения. Может, уже прошел? — Неважно! — ее подруга была непреклонна. — Он обязан принять подарок! Иначе... иначе мы испортим ему репутацию! Яна затолкали в душный мешок, потом в коробку, оставив лишь несколько дырочек для воздуха. Он молился своим забытым богам, он звал ветер пустыни, но никто не отвечал. Он потерял счет времени, потерял надежду. Очнулся он от ощущения мягкости. Он лежал на чем-то невероятно нежном. Он приоткрыл глаза. И увидел Его. Того самого парня. Феликс стоял над ним, и его улыбка была такой же теплой, как в тот день на улице. — Привет, маленький, — его голос был тихим, как шепот пустынного ветра. Он осторожно, одним пальцем, погладил Яна по голове. И в этот миг вся боль, весь страх, все унижения растаяли. Ян почувствовал, как что-то щелкает внутри него. Как будто замок на его душе был открыт. В комнату вошли другие. Питомцы. Ян смотрел на них, еще не понимая. Феликс вышел на кухню за едой. И тогда произошло чудо. Один за одним, питомцы начали меняться. Вспышки света, и вот перед ним стояли не звери, а... боги. Его братья. — Кто ты? — прошептал Ян, его собственный голос прозвучал в его голове впервые за столетия. — Мы — боги, — ответил тот, что был похож на морскую свинку. Чанбин. — А ты — наш седьмой брат. Ян. Мы тебя нашли. Ян не мог поверить. Он смотрел на них, и в его памяти, как прорвавшуюся плотину, хлынули воспоминания. Пустыня. Боги. Падение. Погоня. Тоска. — Мы рады, что ты с нами, — сказал тот, что был хорьком. Хенджин. Феликс вернулся с едой. Он поставил миску перед Яном и улыбнулся. —Добро пожаловать домой. Ян посмотрел на еду, на Феликса, на своих братьев-богов. Он почувствовал, как его божественная сущность, долгое время дремавшая, просыпается. Он был дома. Он был в безопасности. И он был не один. Ночь опустилась на Сеул, но в пентхаусе Ли Феликса было светло. Светились не только лампы, но и сердца семи богов и одного смертного, чьи судьбы сплелись воедино. Они были готовы. Готовы к Рождеству. Готовы к будущему. Готовы защищать свой дом и своего человека до последнего вздоха. Круг, наконец, замкнулся.