II том 1 глава.
11 февраля 2023 г., 21:12
С ноября по середину декабря Сеул постепенно сдавался зиме. Воздух становился острым и колючим, пропитанным запахом жареных каштанов и сладкой ваты с уличных ларьков. Деревья в парке напротив пентхауса сбросили свой багряный наряд и стояли голые, аскетичные, их черные ветви прочерчивали на бледном небе причудливые иероглифы.
Внутри же дома царила особая атмосфера — напряженная, сосредоточенная, наполненная шелестом страниц, щелканьем клавиатуры и горьковатым ароматом кофе, ставшим главным спутником Феликса.
Он погрузился в учебу с таким фанатизмом, который удивлял даже его самого. Его мир сузился до стола, заваленного конспектами, учебниками по экономике и маркетингу, и экрана ноутбука. Он жил в ритме, заданном дедлайнами и расписанием экзаменов, превратившись в машину по поглощению информации.
Его питомцы — нет, боги — понимали важность момента. Они отступили на второй план, став безмолвными тенями в его жизни. Минхо перестал будить его по утрам своим требовательным мяуканьем, Сынмин не тащил на прогулку поводок, а Джисон даже приглушил свой бег в колесе. Они наблюдали за ним с смесью восхищения и тревоги, чувствуя, как его человеческая, смертная воля борется с неподъемным грузом знаний.
Наконец настал день последнего экзамена.
Утро 17 декабря было хрустальным и морозным. Солнце, бледное и негреющее, поднималось над застывшим городом. Феликс встал еще затемно. Он не просто проснулся — он возник из тьмы, как призрак, его движения были точными и выверенными, лишенными обычной утренней расслабленности.
Он молча собрался, его пальцы застегивали рубашку с автоматической точностью. Бросив последний взгляд на свою спальню — на беспорядок, который теперь казался ему символом пройденного пути, — он вышел за дверь. Звук щелчка замка прозвучал для оставшихся в доме как выстрел, возвещающий начало битвы.
И едва этот звук затих, как в гостиной началось превращение. Одна за другой, вспышки мягкого, разноцветного света озаряли комнату. На месте животных возникали молодые люди. Но на их лицах не было ни утренней сонливости, ни привычного спокойствия. Они были напряжены, как струны.
Бан Чан, чье истинное имя, как выяснилось, было просто Бан, стоял посреди комнаты, неподвижный, как скала. Его мощные руки были скрещены на груди, а взгляд был устремлен в пустоту, но видел он, казалось, самого Феликса в экзаменационной аудитории.
—Как ты думаешь, он справится? — его голос, низкий и глухой, разорвал тишину. Вопрос висел в воздухе, тяжелый, как свинец.
На кухне Минхо, бог войны, с неистовой яростью тер какую-то несчастную сковороду. Скрип металла о металл был похож на скрежет зубовный.
—Конечно, справится! — его ответ прозвучал резко, почти сердито. Он не просто мыл посуду — он сражался с ней, вымещая на ней свою собственную нервозность. — Он же не зря все эти ночи не спал! Он грыз гранит науки, как титан!
На втором этаже, в игровой, Минхо (которого в кругу богов звали Хо) и самый младший, Чонин, пытались заглушить тревогу с помощью Xbox. Грохот виртуальных взрывов и ликующие возгласы персонажей создавали иллюзию нормальности, но их пальцы были влажными от пота, а смех — слишком нервным.
В библиотечной зоне гостиной Хенджин и Джисон (которого все звали Хан) сидели над конспектами Феликса. Они водили пальцами по сложным графикам и формулам, их божественные умы, привыкшие к метафизическим законам, с трудом постигали человеческую экономику.
—Я не понимаю, — жаловался Хан, потирая виски. — Что такое «маржинальная прибыль» и почему она так важна? Это какая-то магия смертных?
—Мой мозг... он плавится, — стонал Хенджин, откидываясь на спинку кресла. — Я предпочитаю законы аэродинамики.
А Чанбин? Чанбин нашел свое спасение в бассейне на цокольном этаже. Вода, прохладная и темная, была его стихией. Он плавал без устали, рассекая гладкую поверхность мощными гребками, смывая с себя пыль тревоги. Он был единственным, кто хоть как-то сохранял подобие спокойствия, хотя и его посещали мысли о том, что творится в той самой, скрытой от всех тренировочной комнате, о которой знали лишь дух дедушки и сам Феликс.
Пять часов. Пять долгих, мучительных часов. Боги не ели, не пили, не разговаривали. Они существовали в состоянии анабиоза, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, к гулу лифта в шахте, к далеким гудкам машин на улице, в каждом звуке пытаясь уловить весть о своем хозяине.
Дух дедушки Ли Хенбока, невидимый, но ощутимый, витал в доме. Он не появлялся в своем серебристом облике, но его присутствие было подобно тихому, настойчивому гудению. Он молился. Молился за своего внука так, как не молился даже при жизни. Он чувствовал каждую каплю пота на лбу Феликса, каждое учащенное биение его сердца. Эти недели стали для старого духа пыткой, адом беспомощности и надежды.
И вот, наконец, самый долгожданный звук в мире — металлический щелчок ключа в замке. Дверь медленно отворилась.
На пороге стоял Феликс. Он был бледен, под глазами залегла темнота бессонных ночей, его одежда была слегка помята. Но его глаза... Его глаза горели. В них был не просто свет — это был настоящий пожар, триумф, облегчение и чистая, ничем не разбавленная радость. Он не сказал ни слова. Он просто стоял и улыбался, и эта улыбка была красноречивее любых слов.
Питомцы замерли на мгновение, а затем в доме разразился хаос. Не сговариваясь, они ринулись к нему. Не как боги к смертному, а как самые обычные, любящие существа к своему центру вселенной. Они повалили его на мягкий ковер в прихожей, и началась настоящая ворс для щенков, но в масштабах божественными. Все семеро облепили его, жались, обнимали, тыкались носами и лицами в его шею, плечи, грудь.
«Мы сделали это!» — мысль Хана, острая и радостная, пронзила общее ментальное поле. «Ты просто невероятен!»
Феликс лежал под грудой тел и смеялся. Его смех был хриплым, с надрывом, и вскоре он перешел в рыдания. Но это были слезы катарсиса, очищения. Он смеялся и плакал одновременно, выпуская наружу все напряжение этих адских недель. Он сдал. Он выстоял. Он победил.
Полтора часа они провалялись так на полу, в куче мал а. Никто не хотел двигаться. Это был их коллективный выдох.
Потом Феликс, обессиленный, но счастливый, кое-как добрался до кухни, проглотил что-то на скорую руку и, не говоря ни слова, поплелся в свою спальню. Дверь закрылась. Он рухнул на кровать и провалился в сон, глубокий, как океанская впадина, даже не успев осознать, что его ждет самое большое потрясение в жизни.
Боги, оставшись одни в гостиной, переглянулись. Веселье и облегчение постепенно сменились новой, теперь уже решающей тревогой.
— Это будет... сложно, — Бан нарушил молчание. Его властное лицо было серьезным. — Но мы не можем больше скрываться. Он заслужил правду.
— Он увидел нас в человеческом облике и не сбежал, — добавил Хан, бог любви. — Он принял нашу... странность. Это хороший знак.
В этот момент дверь в спальню Феликса скрипнула. Он вышел, потирая глаза, его волосы были взъерошены, а на лице застыло выражение сонного недоумения. Он увидел их. Семерых молодых людей, сидящих в его гостиной с видами заговорщиков.
Сначала он просто моргнул. Затем потер глаза снова. Потом его брови поползли к волосам.
—Что... — он начал, и его голос был хриплым от сна. — Что вы тут делаете? Как вы... вообще сюда попали? И кто вы? — Он окинул взглядом всех, и его взгляд задержался на Джисоне. — Ты... Джисон? Ты мой хомяк? Ты... говоришь?
Джисон, пойманный на месте преступления, заерзал.
—Я? Ну... да? А! Да, я! То есть... — он замялся, его щеки покраснели. — В общем, да, это я.
— Ладно, — Бан встал, его поза выражала решимость. — Хватит тайн. Мы расскажем ему все.
Они уговорили Феликса сесть на диван. Он опустился на мягкую кожу, все еще находясь в состоянии легкого шока. И тут Чонин, самый младший и беззащитный, и Минхо-Хо устроились у него на коленях, как кошки, ищущие ласки.
Феликс от неожиданности пискнул, но затем его руки сами потянулись к их головам. Он начал механически гладить их волосы, и это простое действие, казалось, немного успокоило его. Однако остальные боги смотрели на эту идиллическую сцену с нескрываемой ревностью.
Бан и Хан взяли на себя роль рассказчиков. Они говорили по очереди, их голоса были спокойными, но в них слышалась тысячелетняя тяжесть. Они рассказывали об Олимпе, о своем падении, о проклятии, обрекающем их на животные формы, о своем бегстве. Они говорили о том, как нашли в нем, в простом смертном юноше, не просто убежище, а дом. Ту самую «ауру», о которой говорил Бан.
Феликс слушал, не перебивая. Его пальцы все так же перебирали пряди волос Хо и Чонина, но его взгляд был прикован к говорящим. Он не отвлекался даже на то, как Чанбин и Хенджин тихо перешептывались в стороне.
Но терпение Феликса лопнуло, когда Хан, закончив свою часть рассказа, подошел к дивану, обнял его сзади и прижался щекой к его спине, явно не собираясь отлипать.
Бан и Хан закончили. В гостиной воцарилась тишина. Феликс сидел, переваривая услышанное. Боги. Олимп. Проклятие. Он, Ли Феликс, наследник бизнес-империи, последние несколько месяцев жил под одной крышей с пантеоном низвергнутых божеств. Его мозг отказывался верить, но его сердце... его сердце всегда знало, что его питомцы необычны.
Медленно, очень медленно, краска начала заливать его лицо. Он покраснел, как спелый помидор. Вспомнились все те моменты, когда он разговаривал с ними, как с людьми, делился сокровенным, жаловался на учебу, лежал с ними в обнимку...
—А... а еда? — выдохнул он первое, что пришло в голову, пытаясь отвлечься от смущения. — Кто тогда... готовил?
Они, как по команде, указали на Минхо-Хо и Чанбина.
Теперь встал практический вопрос. В доме, рассчитанном на одного человека и прислугу, теперь предстояло жить восьмерым. Комнат было три, плюс игровая и кладовка.
Началась жеребьевка, больше похожая на совет олимнийских богов о переделе мира. В результате Хенджин и Чонин получили одну комнату с огромной кроватью, Сынмин-Минни — другую, Джисон-Хан — третью. На первом этаже, в гостевой, поселились Чанбин-Бинни и Банчан-Бан. Минхо-Хо с гордым видом объявил, что остается с Феликсом.
— Но так нечестно! — взбунтовался Феликс, когда боги постановили, что будут меняться местами ежемесячно. — Это мой дом!
Его протесты утонули в общем гомоне. План был принят.
Феликс, смирившись с участью, после скромного ужина отправился мыть посуду. Минхо-Хо, в своем кошачьем обличье, устроился на кухонном столе и наблюдал за ним. Его желтые глаза, обычно полные высокомерия, сейчас светились таким обожанием, что Феликсу стало не по себе. Он уже привык, что его питомцы могут ходить в виде животных, но осознание их истинной сути придавало этому взгляду совершенно новое, тревожное измерение.
Когда ночь окончательно вступила в свои права, Феликс, следуя новой, странной обязанности, отправился по комнатам желать спокойной ночи своим... сожителям-богам.
Первой была комната Хенджина и Чонина. Джинни лежал на кровати, уткнувшись в телефон, его гибкое тело было расслаблено. Младшего, Чонина, не было видно — доносился шум душа.
—Доброй ночи, Джинни, — тихо сказал Феликс. —Передай Чонину.
—Обязательно, — улыбнулся Хенджин.
Вторая комната — Минни. Феликс застал его в момент, когда тот как раз надевал футболку для сна. Оголившийся на мгновение торс, мускулистый и подтянутый, заставил Феликса резко отвести взгляд и покраснеть. Он пробормотал «спокойной ночи» в сторону коридора и ретировался.
В третьей комнате Хан уже спал, свернувшись калачиком. Его прекрасное лицо в лунном свете выглядело беззащитным. Феликс осторожно подошел, наклонился и поцеловал его в лоб.
—Спи сладко, Джисон, — прошептал он.
Спустившись на первый этаж, он заглянул в гостевую. Бинни, с лицом, покрасневшим от усилия, отжимался от пола. Бан сидел за столом, уткнувшись в блокнот, и что-то яростно строчил — его посетила муза, и он писал свою первую за столетия песню.
—Спокойной ночи, ребята, — кивнул им Феликс.
Наконец, он дошел до своей спальни и ванной. Усталость навалилась на него всей своей тяжестью. Он начал раздеваться, мечтая только о том, чтобы добраться до кровати. Он скинул футболку, затем штаны, стоя спиной к двери, и не видел, как из темноты спальни за ним наблюдают два горящих золотых глаза.
Когда он повернулся и увидел Минхо-Хо в кошачьем облике, сидящего на кровати и внимательно изучающего его, его терпению пришел конец.
—Хо! — его голос прозвучал устало и раздраженно. — Что ты делаешь?
Хо, пойманный, мгновенно превратился в человека. Он выглядел слегка виноватым, но не раскаявшимся. Он молча подошел к кровати, лег и принялся гладить одеяло Феликса с таким сосредоточенным видом, словно это была самая важная задача в мире.
Феликс, фыркнув, забрался в душ. Горячая вода смывала с него остатки стресса и смущения. Когда он вышел, завернувшись лишь в полотенце вокруг бедер, он снова почувствовал на себе взгляд. Хо лежал на кровати, подперев голову рукой, и смотрел на него с таким откровенным восхищением и вожделением, что у Феликса по спине пробежали мурашки.
— Прекрати на меня так смотреть, — попросил он, и его голос дрогнул.
Но Хо не слушал. Он поднялся с кровати и подошел к нему. Его движения были плавными, кошачьими. Он не говорил ни слова. Он просто обхватил Феликса за талию и притянул к себе. Их тела соприкоснулись. Феликс почувствовал жар, исходящий от Хо, и его собственное дыхание перехватило. Он был почти на голову ниже, и его лицо оказалось прижатым к шее бога.
Горячее дыхание Феликса обожгло кожу Хо. Тот выдохнул, и этот выдох был полон такой тоски и желания, что у Феликса подкосились ноги. И тогда Хо начал целовать его. Сначала это были легкие, почти невесомые прикосновения губами к вискам, к скулам. Затем его губы спустились к шее, и Феликс, не в силах сдержаться, вжался лицом в его плечо, вдыхая его запах — дикий, с оттенком оzone и ночи.
— Стой! — вдруг вырвалось у Феликса, и он оттолкнул его. Он метнулся к кровати и натянул одеяло с головой, как устрица, захлопывающая раковину.
Хо замер, и на его лице впервые промелькнуло настоящее раскаяние. Он подошел к кровати, сел на край и осторожно оттянул одеяло. В свете луны он увидел, что по щекам Феликса текут слезы. Они были не от боли или страха, а от переизбытка чувств, от шока, от осознания всей surreality происходящего.
Хо нежно, кончиком большого пальца, смахнул слезу.
—Прости, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли высокомерия, лишь искренняя нежность.
И он снова поцеловал его. На этот раз его губы нашли губы Феликса. Это был уже не исследовательский поцелуй, а глубокий, влажный, полный немого вопроса и обещания. Феликс сначала замер, а затем его руки сами обвили шею Хо. Он отвечал на поцелуй с такой страстью, о которой и не подозревал в себе. Они обменялись кислородом, их языки встретились в немом танце. Когда они наконец разъединились, оба были запыханы, а в тишине комнаты прозвучал их общий, глухой стон.
Феликс смотрел в золотые глаза Хо, и ему казалось, что его уши горят огнем. Каждое прикосновение, каждый шепот бога смущали и возбуждали его одновременно. Но в какой-то момент Хо, кажется, одержал победу над своей собственной страстью. Он понял, что сейчас, в эту ночь, после всего пережитого, это было бы слишком. Слишком быстро. Слишком рано.
Он тяжело вздохнул, обнял Феликса, натянул на него свою собственную футболку, которая пахла им самим — ветром, озоном и чем-то неуловимо кошачьим, и укрыл его одеялом.
—Спи, — тихо сказал он. — Мы поговорим утром.
И они уснули. Хо, обняв Феликса сзади, прижавшись к его спине, а Феликс, уткнувшись лицом в его руку, чувствуя биение его древнего, божественного сердца у себя в затылке. Они не дошли до точки невозврата, но переступили порог, за которым их отношения изменились навсегда.
Утро наступило, но «голубки», как мысленно окрестил их Бан, не проснулись. Ночь была слишком короткой и слишком насыщенной.
Первым поднялся Бан. Он не спал вовсе — его посетила муза, и он провел ночь, сочиняя музыку, пытаясь выразить в нотах всю гамму чувств, переполнявших его с тех пор, как он нашел здесь приют. Вторым был Сынмин-Минни. Он спустился на кухню, сонный, и принялся заваривать чай, его движения были медленными и грациозными.
— Минни, сделай мне кофе, — попросил Бан, не отрываясь от своего блокнота.
—Сделаю, — кивнул тот и принялся за работу.
Вскоре на кухне собрались все, кроме наших запоздавших любимцев и парочки, которую Бан мысленно назвал «MeowRacha» — Хенджина и Чонина, которых тоже пришлось будить. Минхо-Хо был готов придушить того, кто посмел прервать его сон, особенно после такой ночи, но Феликс, уже проснувшийся и выглядевший удивительно свежим, остановил его.
— Успокойся, — сказал он, и в его глазах играли смешинки. — Это же просто утро.
И тогда на кухне начался кулинарный ад, достойный пера Гомера. Каждый бог заказал что-то свое, от простой яичницы до суши и чизкейка. Феликс, к всеобщему удивлению, взял на себя роль шеф-повара, командуя этим разношерстным отрядом. Два часа суматохи, и в полдень на столе красовался пир, достойный олимпийцев.
Они ели, смеялись, перебивали друг друга. Атмосфера была наполнена не просто радостью, а глубоким, пронзительным чувством общности. Они были больше, чем хозяин и питомцы, больше, чем боги и смертный. Они были семьей.
После обеда Бан и Хан вызвались мыть посуду, а остальные разбрелись по дому, наслаждаясь долгожданным покоем и свободой. Весь день они гуляли, играли, просто были вместе.
А когда наступил вечер, они собрались в гостиной, погасили свет и устроились на огромном диване, чтобы посмотреть фильм ужасов. Они сидели, переплетаясь конечностями, как щенки, и в темноте их глаза светились отражением экрана. В воздухе витало волнующее ожидание. Это была их первая совместная ночь в новой, настоящей жизни. И все они, от бога войны до бога ветра, и один смущенный смертный, знали — это только начало. Впереди их ждало Рождество, новая жизнь и бесконечное количество удивительных моментов, которые они переживут вместе.
