Судьба, написанная однажды.

Тишина дома была не просто отсутствием звука, но плотной, бархатистой субстанцией, наполненной ароматами старого дерева, воска для полировки и увядающих в саду пионов. Ее пронзил первый, робкий луч солнца, тонким золотым клинком вонзившийся в щель между плотно задвинутыми аметистовыми шторами. Пылинки, кружащиеся в воздухе, внезапно ожили, превратившись в танцующие золотинки, словно феи, пробудившиеся ото сна. Луч, словно живое существо, обладающее собственным любопытством, медленно пополз по персидскому ковру с причудливыми узорами, перебрался на резную ножку кровати из темного дуба и наконец взобрался на ложе. Его тепло легло на руку юноши, спавшего в беспорядке шелковых простыней. Рука уже была теплой, сонно-телесной, но настойчивое солнце казалось назойливым гостем. Во сне парень поморщился, не открывая глаз, и убрал руку под одеяло, в прохладную тень. Но луч был настойчив. Он пополз выше, коснулся острых скул, тронул веки, заставив спящего бессознательно зажмуриться. Феликс, а это был он, начал медленно возвращаться к реальности, еще не открывая глаз, но уже прислушиваясь к миру за стенами своей спальни. За огромным, дубовым окном, укрепленным свинцовыми переплетами, просыпался город. Гудки машин — не раздражающие, а отдаленные, как шум прибоя, — сливались в странную симфонию с щебетом ласточек, гнездившихся под карнизом. Сквозь приоткрытую створку врывался ветерок, неся с собой опьяняющий, сладковато-горький аромат жасмина и роз из их собственного сада, смешанный с влажной свежестью утра после прошедшего дождя. С неохотой, будто его конечности были наполнены свинцом, Феликс приподнялся на локтях. Одеяло соскользнуло, обнажив его хрупкие плечи в тонкой шелковой пижаме. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна, и его взгляд, затуманенный и не сфокусированный, упал на сидящую в кресле у камина фигуру. Это был Хенджин. Он наблюдал уже несколько минут, затаив дыхание, боясь спугвать хрупкую красоту пробуждения. Карие глаза Феликса, теперь, когда он их открыл, оказались глубокими, как два лесных озера в сумерках. В них таилась целая вселенная — не просто неизвестность, а нечто древнее, меланхоличное и бесконечно притягательное. Эти глаза могли рассказать историю, которую их владелец и сам, возможно, не помнил. Они завораживали, томили, влюбляли в себя с первого взгляда — таковы были мысли Хенджина, которые он никогда не осмелился бы произнести вслух. Эти двое остались в огромном, похожем на лабиринт поместье одни. Остальных обитателей — Чана, Минхо, Чонина и других — срочно вызвали на судебное заседание, тяжбу по поводу наследства, омрачавшую их жизнь уже несколько месяцев. Хенджина же оставили присматривать за Феликсом. Не столько как слугу, сколько как друга, товарища по этому странному заточению. Здоровье младшего юноши было хрупким, не в физическом смысле, а в каком-то ином, душевном; он был лунным цветком, не выносящим прямого солнечного света суровой реальности. Встав с кресла, Хенджин, движимым порывом, к которому сам не был готов, подошел к Феликсу сзади. Он мягко обнял его, прижавшись грудью к его спине, и губы его нежно коснулись макушки, где светлые волосы пахли сандалом и чем-то неуловимо молочным. — Доброе утро, Феликс, — прошептал он, вдыхая этот греющий душу аромат. Феликс весь замер. Оказаться в объятиях старшего он вовсе не ожидал. Его тело сначала напряглось, сердце забилось в груди частой, тревожной дробью, посылая в мозг сигналы тревоги и легкого недопонимания. Что это? Жалость? Забота? Или нечто большее? Он не был против. Более того, тактильность Хенджина, его тепло были мучительно приятны. Но его разум, привыкший к условностям и страхам, сопротивлялся. Не каждый день столь красивый и добрый парень, как Хенджин (вот бы Минхо и Чонин сейчас это видели, они бы точно отпустили язвительное замечание), обращал на него такое внимание. Он боялся сделать что-то не так, показаться глупым, быть слишком навязчивым в ответ. И все же, его тело, казалось, жило своей собственной жизнью. Неосознанная, почти рефлекторная улыбка тронула его губы, когда сильные руки Хенджина начали медленно скользить по его талии, притягивая ближе, плотнее прижимая к своей груди. Феликс почувствовал биение чужого сердца — ровного, уверенного, и это успокаивало его собственную суматоху в груди. Наконец, собрав все свои смешанные, противоречивые мысли воедино и отогнав прочь призраки сомнений, Феликс осмелился. Он поднял руки и неуверенно, почти робко обвил ими торс Хенджина, положив голову на его плечо. Это было капитуляцией, и сладкой капитуляцией. Он закрыл глаза, растворяясь в этом моменте — в запахе кожи старшего, смешанном с ароматом мыла и чего-то чисто мужского, в тепле, которое разливалось по его собственному телу, растопляя ледяные осколки тревоги. Они простояли так, казалось, вечность, а на деле — всего минуту. Затем Феликс, чувствуя, что еще мгновение — и он потеряет остатки самообладания, мягко отстранился. Его взгляд, беспокойный и бегающий, встретился со взглядом Хенджина. В его глазах читалось смущение, но также и немой вопрос: «Мы можем повторить это снова?» Хенджин улыбнулся, понимающе и тепло. «Конечно, можем», — казалось, говорила его улыбка.

***

Мысленно Хенджин уже перенесся на кухню. Вечером он настраивал себя на подвиг — приготовить что-то изысканное, что-то, что заставит Феликса улыбнуться. А что вышло? Снова этот проклятый омлет с сыром! Его кулинарные амбиции всегда разбивались о суровую реальность. Если бы Джинни (как он сам себя в шутку называл) решился на что-то большее, в поместье пришлось бы вызывать не только пожарных, но, возможно, и экзорциста, чтобы изгнать духов подгоревшего масла. Он с тоской посмотрел на уютную постель. По утрам она была намного привлекательнее кухни, где даже самые вкусные запахи вызывали у Феликса, с его чувствительным обонянием, приступы тошноты. Именно поэтому священным ритуалом приготовления завтрака было распахивание настежь окна, даже если на улице было чуть теплее нуля. И, конечно, вечная спасительница — вытяжка, которая гудела, как разгневанный шершень. Навыки Хенджина в готовке были, мягко говоря, уникальными. Он был виртуозом в одном — в искусстве превращения простых ингредиентов в кулинарный хаос. Но слава богу, или скорее, слава куриным яйцам! Взбить два яйца и натереть сыр он вроде бы научился. Или нет? Память услужливо подкидывала ему картинку: окровавленный палец, испуганное лицо Феликса и злополучная терка, которая, казалось, имела против него личную вендетту. Феликс уже сбился со счета подобным «приключениям». Но сегодня, к его удивлению, все прошло на удивление гладко. Яйца покорно взбились в желтую пену, сыр был натерт без единой царапины, и будущий омлет отправился на разогретую сковороду с обнадеживающим шипением. Хенджин, чувствуя себя почти шеф-поваром, с гордым видом наблюдал за процессом. Перевернуть омлет — вот главный вызов. Он вооружился кухонной лопаткой, ибо будь они в каком-нибудь романтическом фильме, где все должно быть красиво и блины подбрасывают в воздух, половина его творения улетела бы на пол или прилипла к потолку. А такого, извините, было не надо. С мелодичным, фальшивым напевом какой-то песенки, Хенджин все же перевернул омлет. Да, он сломался пополам, и одна часть приобрела угрожающий угольно-черный оттенок, но главное — парень чудом избежал фейерверка из кипящего масла. Он смотрел на свое творение и думал: «А в общем, день начался не так уж и плохо!» Пока Хенджин сражался на кухне, Феликс направился в ванную. Это помещение было его личным убежищем, отделанным темно-зеленым мрамором с прожилками золота. Он разделся, и его стройное, почти воздушное тело отразилось в огромном зеркале в позолоченной раме. Став под душ, он запрокинул голову, позволив сначала отдельным каплям, а потом и ровным струям воды омыть его лицо, смывая последние следы сна. Мокрые светлые пряди прилипли к его вискам и шее. Он провел рукой по лицу, откидывая волосы назад. Вода, горячая и почти обжигающая, медленно струилась по его телу, очерчивая контуры ключиц, узких плеч, изгибов ребер. Постояв так несколько мгновений, наслаждаясь очищающим жаром, он потянулся за душистым мылом с ароматом сандала. Начал намыливать свое тело, медленно, с плеч, опускаясь ниже, к груди, животу, бедрам, как будто смывая не только пот, но и невидимую пыль тревог. Потом взял шампунь, вылил немного на ладонь и принялся тщательно намыливать свои светлые волосы, массируя кожу головы пальцами. Это был ритуал, медитация. Ополоснувшись, он вышел из душа, завернулся в большое, пушистое полотенце. Он вытер свое тело, затем промокнул мокрые волосы, а потом легким, привычным движением намотал второе полотенце на голову, словно тюрбан. Его взгляд упал на его отражение. Внезапно выражение его лица изменилось. Легкий прищур, тень задумчивости. Он вышел из ванной и сел на край своей кровати. Подняв глаза к лепному потолку, где резные ангелы вели немой диалог, он улыбнулся. Не широко, не открыто, а лишь слегка приподняв уголок губ. Это была улыбка странного облегчения, как будто камень, долго давивший на грудь, на мгновение стал легче.

***

А на кухне Хенджина, этого вечного мечтателя с «тараканами в голове» (простите, он сам над собой так шутил), осенила новая, блестящая и абсолютно безумная идея. Омлет? Это для слабаков! Он должен порадовать Феликса блинами! Целая стопка золотистых, воздушных блинов, политых кленовым сиропом! Что может быть романтичнее? С энтузиазом, достойным лучшего применения, он принялся за дело. Заботливо взбитая смесь из муки, яиц и молока (которая, к счастью, на этот раз не содержала осколков скорлупы) с громким плеском то ли масла, то ли жидкого теста отправлялась на раскаленную сковороду. Он ловко распределял ее, вращая сковороду, и с гордостью наблюдал, как тесто поджаривается ровным, аппетитно-золотистым кругом. Переворачивать блины он, разумеется, собирался с помощью лопатки. Мысль о подбрасывании блина в воздух, как в голливудском фильме, вызывала у него нервную дрожь. Половина его трудового подвига улетела бы на пол или прилипла к вытяжке, а такого, извините, было не надо. Он представлял, как Минхо, их главный кулинар, смотрел бы на это с выражением неподдельного ужаса. Напевная мелодия, которую он насвистывал, стала веселее. Вскоре на тарелке красовалась стопка из нескольких, пусть и не идеальных, но вполне съедобных блинов. Победно подняв ее, как трофей, Хенджин направился в комнату Феликса. Они позавтракали вместе, в солнечных лучах, заливавших комнату. Блины были немного подгоревшими по краям, а сироп оказался не кленовым, а малиновым вареньем, но Феликс ел с таким удовольствием, что Хенджин почувствовал себя величайшим кулинаром всех времен. Они болтали о пустяках, о книгах, о саде, избегая тяжелых тем суда и наследства. После завтрака Хенджин, вспомнив о своих обязанностях, достал аптечку и поменял Феликсу бинты на руке — старые раны, физические и душевные, напоминали о себе. Он уложил его обратно в кровать, пожелав хорошего отдыха, и удалился в свою комнату, оставив Феликса наедине с его мыслями.

***

Несколько часов спустя Феликс проснулся. Первым делом его взгляд упал на маятниковые часы на камине. Был почти полдень. Лежать и смотреть на потолок, украшенный фресками с изображением нимф и сатиров, ему наскучило. Тоска, тяжелая и липкая, начала подступать. Он встал и, как лунатик, направился в комнату Хенджина и Чонина. Еле-еле добравшись до цели, он толкнул тяжелую дубовую дверь и замер на пороге. Его встретило роскошное помещение, кардинально отличавшееся от его собственных аметистовых покоев. Здесь царил дух авантюризма и легкого хаоса. Потолок был украшен сложной лепниной в стиле рококо. На полу лежал такой пушистый, мягкий ковер цвета спелой вишни, что ноги буквально тонули в нем, как в свежевыпавшем снегу. Вдоль одной из стен тянулся книжный шкаф из редкого эбенового дерева, с изящными инкрустациями из перламутра. Он был невысок, и на его полках были симметрично расставлены мрачные бюсты древнеримских философов, чьи каменные взгляды казались осуждающими. На противоположной стене в золоченой раме под стеклом висела картина — темный, почти готический пейзаж с одиноким замком на утесе. Из большого панорамного окна открывался тот же радостный вид на сад, которым Феликс любовался утром, но отсюда он казался иным, более ярким и беззаботным. Мебель была дорогой и красивой, но стояла в легком беспорядке. Стены были обтянуты пестрым кремовым штофом, а пол кое-где устлан плетеными итальянскими циновками. Его взгляд упал на Хенджина. Тот сидел за массивным письменным столом, склонившись над листом бумаги, в наушниках. Увидев, что он не слышит его, Феликс тихо присел на край кровати и принялся любоваться им. Карандаш в руке Хенджина лежал как родной, и он с такой сосредоточенностью всматривался в экран телефона, а потом в бумагу, что казался заговорщиком, расшифровывающим древний манускрипт. В полной тишине комнаты раздавалось лишь тихое чирканье графита о бумагу. Карандаш оставлял после себя незамысловатые на первый взгляд линии, которые чудесным образом начинали складываться в нечто прекрасное. Беглые взгляды Хенджина с экрана на бумагу и обратно вызывали у Феликса теплую, щемящую улыбку. И вскоре эта же улыбка, точная и живая, начала проявляться на листе бумаги, а следом за ней — и на губах самого Хенджина. Он ловил ее, эту улыбку, переносил на бумагу, и это доставляло ему безмерную радость. Близилось завершение. Последние штрихи, которые Хенджин наносил с особым усердием, звучали чуть громче, оповещая об окончании работы. Он отложил карандаш и откинулся на спинку стула, рассматривая результат. Перед ним был карандашный портрет Феликса. Не идеальный, но удивительно живой, поймавший не просто черты лица, а то самое меланхоличное очарование его глаз и ту самую, только что рожденную улыбку. Феликс, не в силах сдержаться, тихо подошел сзади и положил руки на его плечи. Хенджин вздрогнул, но не обернулся, позволив ему это. Младший некоторое время просто успокаивающе сжимал и гладил его плечи, а потом его ладони медленно скользнули по спине, и в конце концов он притянул старшего к себе в крепкие, но нежные объятия. Он улыбался, чувствуя исходящее от Хенджина тепло, и, повинуясь внезапному порыву, начал оставлять на его шее легкие, воздушные поцелуи. Неожиданные действия младшего, а точнее это крепкое объятие, в котором он оказался внезапно и безоговорочно, смутили его. Хенджин замер, и только через пару секунд его мозг просигнализировал: «Обними его в ответ, идиот!» Он неуверенно положил руки на спину Феликса, все еще находясь в легком ступоре от происходящего. Феликс, в свою очередь, аккуратно вонзил пальцы в темные волосы старшего. Он знал, чувствовал каждой клеточкой, что этому человеку можно доверять. И потому, без всяких сомнений, он отдавался ему всецело, позволяя этому моменту унести прочь все страхи. Хенджин, набравшись смелости, поднялся со стула и, не разрывая объятий, мягко уложил Феликса на кровать. Он смотрел на него сверху, на его распухшие от поцелуев алые губы, на глаза, полные доверия и страха одновременно. Он терся между его ног, продолжая настойчиво и жарко целовать его, погружаясь в этот поцелуй, как в омут. Медленно спускаясь к его шее, он небрежно, почти неосознанно начал оставлять на бархатистой коже метки — следы своей страсти и обладания. Он кусал его мокрую от пота, молочно-белую кожу, а ладонями поглаживал тело вдоль его изгибов, ощущая, как тот трепещет под его прикосновениями. Отстранившись со звонким чмоком, старший наблюдал за тем, как парнишка под ним извивается, жмурится и тихо, почти неслышно поскуливает, то ли прося остановиться, толи умоляя не прекращать. — Тихо, детка, — прошептал он, и его голос звучал хрипло и непривычно для него самого. — Я здесь. Давая волю своим желаниям, долго сдерживаемым и тщательно скрываемым, он наконец потянулся к прикроватной тумбочке, где лежал неприметный тюбик лубриканта. Он смазал свои пальцы тягучей, прохладной жидкостью. — Расслабься, — его голос был ласковым, но в нем чувствовалась стальная уверенность. — Доверься мне. Он неспешно ввел в сжимающееся колечко мышц один палец, чувствуя, как все тело Феликса напряглось, а из его губ вырвался тихий, сдавленный стон. — Дыши, Феликс, — напомнил он, продолжая ласкать и целовать его везде, где только мог дотянуться губами — плечо, ключицу, уголок губ. — Просто дыши. Затем он добавил второй палец, осторожно растягивая тугую промежность. Одновременно с этим он окольцевал рукой его небольшой, но уже твердый член, начиная предельно медленно двигать рукой вверх-вниз, отвлекая его от новых, возможно, пугающих ощущений. Подумав, что подготовки достаточно, Хенджин потянулся к презервативу. Он в одно мгновение вскрыл его и накатал на свой возбужденный член. Его сердце билось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Пристроившись поудобнее между его ног, он приставил головку к входу. —Готов? — тихо спросил он, заглядывая в его глаза. Феликс, не в силах вымолвить слово, лишь кивнул, его глаза были полны слез, но не от боли, а от переполнявших его чувств. Хенджин вошел в него наполовину, давая несколько секунд на то, чтобы тот привык к новым, обжигающим ощущениям. Он видел, как лицо Феликса исказилось гримасой, и замер, позволяя ему адаптироваться. — Хорошо? — снова спросил он, сметая прядь волос с его влажного лба. Феликс снова кивнул, и его губы прошептали: «Дальше...» Следом, он начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, но вскоре его движения стали размашистее, и с каждым толчком он с предельной точностью попадал по простате Феликса, вызывая у того новые, все более громкие стоны. Джинни крепко впился пальцами в его пышные бедра, двигаясь быстрее и ритмичнее, параллельно нашептывая на ушко юнцу приятные, сбивающие с толку прозвища: «Детка... мой хороший... мой прекрасный Феликс...» Спустя несколько минут, младший, не в силах сдержаться, кончил, простонав во весь голос и вцепившись пальцами в простыни. Его тело затряслось в оргазме, но темп старшего лишь слегка замедлился, но не остановился. Он продолжал двигаться, продлевая его наслаждение. Губы Хенджина накрыли один его сосок, и он начал посасывать его, а кончик языка закружил по затвердевшей бусине. Феликс резко выдохнул, когда горячие губы засосали сосок в рот, и сжались. Потом губы расслабились, язык ласково полизывал кожу, и сразу же второй сосок накрыли влажные, требовательные губы. Бедра младшего непроизвольно дергались вверх, трусь о пах старшего. И его собственный член, к его удивлению, снова начал наполняться кровью, твердеть от этих легких, но настойчивых ласк. Его грудь, плечи и шею лизали, покусывали и целовали, покрывая новыми метками. Он начал дышать глубже, прерывисто, и нерешительно, но уже увереннее, положил ладони на широкую спину Хенджина, прижимая его к себе, желая большего контакта, большего тепла. Феликс облизнул быстро сохнущие от частого дыхания губы и почувствовал, как одна рука старшего скользнула по его животу, и теплая, уверенная ладонь вновь обхватила его полностью возбужденный член. Он сжал его, не сильно, но достаточно ощутимо, и начал водить вверх-вниз, медленно и плавно, в такт своим толчкам. Непроизвольный, хриплый стон сорвался с губ Феликса, и он откинул голову назад, полностью отдаваясь ощущениям. Естественно, он и сам прикасался к себе, удовлетворял себя в тишине своей спальни, но это... Это было совершенно иным. Когда сверху тебя прижимает к кровати сильный, желанный мужчина, умело ласкает и покрывает твое лицо и шею поцелуями, мир сужается до размеров этой комнаты, до биения двух сердец. Старший смотрел на красивое, залитое румянцем лицо Феликса, видел, как тот закатывает глаза от наслаждения, когда он ускорил движение руки, и лишь сильнее сжал пальцы на его твердом члене. Ему нравилось то, что он видел, ему нравилась эта власть и эта нежность, смешанные воедино. Его собственный член болезненно пульсировал, уже пачкая выделившейся смазкой презерватив. Но он хотел держаться. Они только начали. Он жаждал слушать это хриплое, прерывистое дыхание, эти неловкие, непроизвольные стоны, что вырывались из самой глубины души Феликса. — Ты обязательно кончишь снова, детка, — прошептал он, и его голос был низким и соблазняющим. — Но попозже. Он убрал руку с члена младшего, заставив того тихо вздохнуть от разочарования. —Перевернись, — скомандовал он мягко, но не допуская возражений, и поднялся на колени. Феликс, весь охваченный стыдом и желанием, закусил губу и медленно, послушно перевернулся на живот. Он начал инстинктивно приподнимать ягодицы, когда крепкие руки Хенджина обхватили его талию и потянули его бедра на себя. Ладонь нажала на его спину в районе лопаток, заставляя прогнуться сильнее, и еще больше выпятить задницу, обнажая себя полностью. Хенджин сначала просто гладил его спину, чувствуя, как под кожей дрожат мышцы. Затем его ладони перешли на ягодицы, и он сжал их, оценивая их упругость. Приближаясь к ним, он сначала целовал кожу у основания позвоночника, медленно, нежно спускаясь все ниже и ниже. Дойдя до самого сфинктера, все еще растянутого и влажного, он проник внутрь горячим и влажным языком. Феликс дернулся, как от удара током. Но крепкие руки держали его бедра, не давая отодвинуться. Стыд и наслаждение боролись в нем. Он никогда не испытывал ничего подобного. Это было унизительно, но чертовски приятно. А Хенджин, видя это подрагивающее дрожью тело, слыша его сдавленные стоны, не мог устоять. Его немного вело от этой мысли, от этой власти, от этой близости. Раньше он такого за собой не замечал. Но контролировать себя становилось все труднее. Он хотел глубже и больше, хотел полностью заполнить его, почувствовать каждым нервом. Он понял, что теряет контроль над собой, когда с раздраженным, нетерпеливым рыком развел его ягодицы в стороны и снова вошел в него, на этот раз своим членом, уже не сдерживаясь. Он наслаждался тем, как Феликс начал стонать громче и развязнее, уже не контролируя себя, полностью отдавшись животному инстинкту. Его стоны, его мольбы, его тело, изгибающееся в такт его движениям — все это было для Хенджина лучшим наркотиком.

***

Спустя пару часов, когда страсть утихла, сменившись томной, приятной усталостью, Хенджин уже успел застелить кровать свежими, чистыми простынями. Феликс лежал, обессиленный, почти в беспамятстве. Старший, чувствуя прилив нежности и ответственности, аккуратно взял его на руки и отнес в его собственную комнату. Сперва он помыл его в ванной, с той же нежностью, что и перед ласками, а потом переодел в чистую пижаму и уложил в постель. Феликс почти сразу же погрузился в глубокий, исцеляющий сон.

***

Несколько часов спустя, когда солнце уже клонилось к западу, в поместье вернулись остальные. Судебный переговор окончился. Чан, Минхо, Чонин, Сынмин и другие вошли в прихожую с шумом, сбрасывая пальто и разговаривая на повышенных тонах. Перед ужином, собравшись в большой гостиной, они рассказали Хенджину и проснувшемуся Феликсу о том, что происходило в суде. Лица у всех были уставшие и напряженные. В конце, Чан, самый старший, с недовольным, горьким тоном произнес: — Ее посадили только на двадцать четыре года. А не пожизненно. Это насмешка. Эта новость повисла в воздухе тяжелым свинцом. Двадцать четыре года казались ничтожной платой за ту боль, что она причинила их покровителю, отцу Феликса. После ужина, который прошел в почтительном молчании, ребята, как хорошо отлаженный механизм, разделились по своим обязанностям. Чан, как старший брат и главный опекун, удалился в кабинет, чтобы изучать бумаги по делу, время от времени заглядывая к Феликсу. Минхо, как главный повар, несмотря на усталость, отправился на кухню мыть горы посуды — для него это была своеобразная медитация. Чонин и Сынмин вышли в сад поливать цветы, посаженные когда-то самим Феликсом — это было их способом сохранить связь с тем светлым, что еще оставалось в их жизни. Бинни и Джинни (не Хенджин, а другой, младший) взялись мыть полы в холле. Сонни, которому не дали конкретного задания, сам вызвался помочь Бану с проверкой охраны периметра. Все было спокойно, пока Нини, обладавший самым острым зрением, не заметил, как к главным воротам поместья приближаются две черные, блестящие машины неизвестной модели. — Эй, Сынмин, — тихо сказал он, — смотри, к воротам гости. Сынмин, погруженный в свои мысли, лишь махнул рукой, проигнорировав его. Но Минни, стоявший у окна в столовой, услышал знакомые голоса. Он повернулся и увидел троих людей, выходящих из машин. Его кровь застыла в жилах. Это были Ким Чонсу — личный водитель покойного господина Ли; Пак Джэй — главный дворецкий; и Ли Чон Соль — личная помощница и правая рука хозяина. Все те, кто верой и правдой служил семье, но после смерти старшего Ли были отстранены новыми опекунами от дел. Минни, обрадованный видом знакомых лиц, особенно Соль, которую он всегда любил, как старшую сестру, бросился было к входной двери. Но Нини, более осмотрительный, перехватил его у самого порога. — Минни, стой! — прошипел он, хватая его за руку. — Ты что, забыл? Они не должны видеть нас такими! Мы же... питомцы. Не люди. Осознание ударило по Минни с новой силой. Да, их истинная сущность, их магия, должна была оставаться в тайне от посторонних. Взяв Минни за руки, они проскользнули через открытое окно библиотеки обратно в дом. Им нужно было предупредить остальных. Но было уже поздно. Не успели они превратиться обратно в своих животных-спутников (Минни — в грациозного белого кота, а Нини — в хитрую черную лису), как непрошеные гости уже вошли в прихожую. Первыми, кого они увидели, были Бинни и Джинни, которые как раз мыли полы в холле. Они замерли с тряпками в руках, уставившись на вошедших. Пак Джэй, человек с лицом каменного изваяния и в безупречно отутюженном костюме, шагнул вперед. Его взгляд был ледяным. —Вы кто такие? — его голос прозвучал, как удар хлыста. — Как вы смеете входить на территорию семьи Ли? Прежде чем кто-либо успел ответить, его рука молниеносно скользнула под пиджак, и он достал небольшой, но грозного вида пистолет. От увиденного Джинни, самый мнительный из них, вскрикнул от ужаса и, ухватив за руку Бинни, бросился прочь из холла, в сторону кухни, где, как они знали, был Минхо. Пак, не раздумывая, бросился за ними. На кухне он застал Минхо, который как раз заканчивал мыть последнюю сковороду. Повар обернулся на шум, и его глаза расширились от изумления при виде вооруженного дворецкого. — Еще один, — с презрением произнес Пак. — Сколько же вас тут, тараканов, расплодилось? Бинни, придя в себя от шока, выпрямился во весь рост. Его глаза загорелись гневом. —Сам ты таракан! — выпалил он, забыв о всякой осторожности. — Нас семеро! И мы обязаны жизнью вашему господину! Мы здесь по его воле! В это время Соль, минуя холл, прошла прямо в комнату Феликса. Она увидела, что на кровати, рядом с бледным и испуганным хозяином, лежит еще один незнакомый юноша (Джисон), а в кресле у кровати сидит Бан, невозмутимо читающий книгу. — Кто вы такие? И что вы тут делаете? — резко спросила она, ее голос дрожал от гнева и беспокойства. Бан медленно поднял на нее глаза. Он был воплощением спокойствия. —Нас зовут Бан и Джисон, — ответил он ровным тоном. — Мы здесь, чтобы защищать Феликса. Соль подошла к кровати. Феликс лежал, завернутый в одеяло, его лицо было бледным, под глазами — темные круги. Он выглядел измученным и полуживым. Женщина быстро проверила его пульс. Убедившись, что он стабилен, она с облегчением выдохнула. — Что с ним? — тихо спросила она, обращаясь к Бану. Тот отложил книгу и коротко, без лишних эмоций, рассказал ей о приступе паники, случившемся у Феликса днем, о его хрупком состоянии, о том, как они все за ним ухаживают. В конце он посмотрел ей прямо в глаза и добавил: —И мой вам совет, леди Соль, не расспрашивайте его об этом. Некоторые раны лучше не тревожить. Как только он закончил, из кухни донесся голос Чана, который, услышав шум, собрал всех «богов», как он их иногда называл, в столовой. Пак, приведенный Бинни и Минхо, с недоверием оглядел всех семерых, собравшихся перед ним. —Семеро? — скептически хмыкнул он. Но, окинув их взглядом, почувствовав исходящую от них странную, сплоченную энергию, он медленно убрал пистолет. — Ладно, — процедил он. — Возможно, я поторопился с выводами.

***

На улице уже начинало постепенно темнеть. Солнце, огромный багровый шар, медленно уходило за горизонт, прощаясь с днем длинными лиловыми тенями. Небо, словно гигантская палитра безумного художника, окрашивалось в самые немыслимые цвета: кроваво-оранжевый, нежно-розовый, пронзительно-желтый. Казалось, кто-то свыше опрокинул банки с драгоценными пигментами, и они растеклись по куполу мира. Вечера в поместье бывали разными — тревожными, печальными, полными невысказанных мыслей. Но все они, даже самые тяжелые, таили в себе нечто магическое, волшебное, как будто сама природа нашептывала утешение. Теплый южный ветерок, словно невидимая рука, ласково обдувал вековые дубы в саду, заставляя их тяжелые ветви качаться друг о друга с глухим, убаюкивающим шорохом. Вся природа в этих закатных лучах чудесным образом преображалась. Зеленый цвет мха на камнях, листва деревьев становились все насыщеннее, контрастнее, будто подчеркнутые тушью. Вечер создавал отличные условия для созерцательного, медленного завершения дня, заставляя хотя бы на мгновение отрешиться от суеты и ощутить эти приятные, мимолетные мгновения умиротворения. Готовка ужина на следующий день проходила в тишине. Тишина бывает разной. Бывает тишина давящая, тяжелая, как свинцовое покрывало. Такое затишье нагоняет грусть и тоску, вытаскивает на свет божий самые негативные воспоминания, что доводят их господина, Феликса, до молчаливых, горьких слезинок, которые он тщательно скрывает ото всех. А бывает тишина легкая, воздушная. Пропитанная сладким и словно мед тягучим чувством уюта и покоя. Когда хочется просто сидеть в тепле, в кругу своих людей, и есть что-то простое и вкусное, не думая о завтрашнем дне. Сегодня вечер, вопреки всем тревогам, проходил в тишине второго варианта. Правда, то, что было настолько тихо – не такая уж и правда. Тишь прерывалась то шуршанием одеяла, в которое закутался Феликс, то тихим бубнежом Минхо, вслух повторявшего шаги рецепта. Минхо, несмотря на вчерашние события, чувствовал непреодолимую потребность снова приготовить для всех, для своей странной, но любимой семьи. Выбор его пал на простое, почти деревенское блюдо — жареную картошку с курицей. В доме было прохладно, сквозь старые стены пробивалась вечерняя свежесть, поэтому Феликс, недавно проснувшийся и все еще растрепанный, ходил по кухне, закутавшийся в большое шерстяное одеяло, что волочилось за ним шлейфом, как мантия короля-изгнанника. Минхо отложил включенный телефон на кухонный стол. На дисплее горел рецепт, нужный парню, как священное писание. Сосредоточенно подготавливая ингредиенты, он неоднократно возвращался к тексту, пробегая глазами темно-зеленого оттенка по строкам, словно боясь упустить малейшую деталь. Прожарить картошку оказалось делом на первый взгляд нетрудным. Однако, очищая картофель, брюнет, вечный боец с кухонной утварью, не сильно, но порезался об острый нож. Он лишь вздохнул, высосал каплю крови и продолжил работу. Обжарить курицу тоже без приключений не получилось. На Феликса, который стоял слишком близко, любопытствуя, попала крупная капля раскаленного масла. Тот вскрикнул и отпрыгнул, а Минхо принялся проклинать свою неуклюжесть. Однако, дальнейший процесс приготовления соуса оказался на редкость приятным и даже расслабляющим. Смешивая сметану, специи и зелень, он почувствовал себя алхимиком, творящим нечто волшебное. Запах стал мягким, аппетитным, и даже Феликс, обычно морщащийся от кухонных ароматов, потянул носом и улыбнулся. И вот, картофель наконец готов. Золотистый, ароматный, он лежал в сковороде рядом с нежной курицей под сливочным соусом. Это было не просто блюдо. Это был акт сопротивления.