Судьба, написанная однажды.

Тишина в особняке «Ли» после бурного рождественского праздника была звенящей, почти мистической. Воздух, еще густой от аромата хвои, засахаренного имбиря и дорогого парфюма, казалось, замер в почтительном ожидании. Где-то на мраморном полу первого этажа валялась случайно оброненная серпантинная лента, отблескивая под холодным светом луны, льющимся из гигантского панорамного окна. Всё говорило о покое и умиротворении.Всё, кроме одного.На самом верхнем этаже, в бывшей бальной зале, превращенной в частный спортивный зал, царил свой, искаженный ад. Мягкий свет ночных бра едва успевал осветить летящие капли пота, прежде чем они с тихим щелчком разбивались о дубовый паркет, отполированный до зеркального блеска. В такт тяжкому, сдавленному дыханию метрономом отсчитывали удары тяжелые чугунные блины, скользя по грифу штанги. Чанбин, один из старших из обитателей этого странного дома, снова не спал. Его тело, уже давно перешагнувшее грань разумной усталости, двигалось на чистом адреналине и яростном, поедающем изнутри перфекционизме. На электронных часах, встроенных в стену, холодно светились цифры: 03:17. Семнадцать минут четвертого утра. Время, когда снятся самые сладкие сны или приходят самые чёрные мысли. Он мучил себя, заставляя мышцы гореть огнём, а сознание — затуманиваться от боли. Тренироваться, тренироваться, тренироваться. Чертов перфекционизм, не демон, а какой-то паразит, тихо шептавший ему на ухо сладкие, отравленные речи. «Еще один подход. Еще одно повторение. Они идеальны. А ты? Ты — нет. Ты — просто морская свинка в золотой клетке. Эксперимент, который пока не увенчался успехом» Карие глаза, когда-то, до всего этого, горевшие безрассудными искрами надежды и безудержного счастья, теперь были потухшими озерами, в которых плавала лишь одна отравленная рыба — зависть. Он завидовал им, другим «богам», как они себя иногда называли. Тем, чья внешность была выточена самим Михаилом Ангелом, а голоса могли усмирять шторма и укрощать диких зверей. Минхо, с его божественной пластикой. Хёнджин, с ликом греческого героя. Чан, чей бас мог обрушить стены Иерихона. И… он. Феликс. Его хозяин. Совершенство, воплощенное в хрупкую, почти фарфоровую форму. От этой гремучей смеси стыда, злости и бессильной зависти парня бросило в мелкую, предательскую дрожь. В глазах запершило, мир поплыл в радужных разводах. Он зажмурился, пытаясь сдержать натиск, но было поздно. С тихим, похожим на всхлип звуком, он осел на пол, подкошенный собственной слабостью. Горячие, горькие, соленые слезы пролились на безупречный паркет, оставляя на нем темные, бесформенные пятна. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел себя за нее. Есть? Спать? Это для тех, кто заслужил право на отдых. Он не идеален. Он не заслужил. Стиснув зубы до хруста, он сжал кулаки и со всей силы ударил по полу. Раз. Другой. Третий. Глухой стук костяшек о твердую древесину эхом разносился по пустому залу, сливаясь с бешеным стуком его собственного сердца, которое колотилось о ребра, словно дикая птица в клетке. В ушах стоял нарастающий, пронзительный звон, заглушающий всё. Боль в содранных в кровь суставах пальцев была острой, ясной, почти милой. Единственное, что он мог контролировать. Единственное, что было реальным.Он устал. Опустошен. Разбит. И в этот момент, когда казалось, что спасительная тьма наконец готова поглотить его, случилось чудо. Со спины его кто-то обнял. Чанбин вздрогнул, всем телом, от макушки до пяток. Прикосновение было неожиданным, но… не пугающим. Напротив. Оно было… теплым. Невыносимо теплым в ледяном мире его отчаяния. Чьи-то руки — изящные, но сильные — обвили его торс, а ладони легли на его изодранные кулаки, мягко заставляя разжать пальцы. Дыхание, теплое и ровное, коснулось его затылка. Старший, почти не веря себе, поднял заплаканные глаза и уставился в огромное, в полстены, зеркало для пилатеса. И увидел его. Это был его хозяин. Феликс. Тот, кто дал ему приют, имя и… странное, недосказанное чувство принадлежности. Тот, кто единственный не смеялся над его «завышенными требованиями» к самому себе, а смотрел на него с тихой, непонятной грустью. Тот, кто порой задерживался после тренировок, чтобы молча протянуть ему бутылку с электролитом. Именно сейчас блондин, одетый лишь в просторную пижамную штаны и футболку с принтом какого-то давно забытого аниме, прижимал его спину к своей груди, пытаясь успокоить бешеный ритм его сердца. И в этот миг Чанбин, сквозь пелену слез и боли, с удивлением поймал себя на мысли, что, возможно, именно ему, Чанбину, завидуют остальные. Ведь это он, «морская свинка», нашел самого близкого человека в этом доме странных полубогов. И этот человек был сейчас здесь, с ним. Феликс в зеркале поймал его взгляд. Его черты, столь идеальные, что казались ненастоящими — высокие скулы, прямой нос, пухлые, чуть приоткрытые губы — были смягчены выражением такой бездонной нежности, что у Чанбина снова предательски запершило в носу. Блондин не говорил ни слова. Он просто смотрел. Смотрел и держал. И тогда Чанбин, повинуясь внезапному, ослепляющему порыву, сделал нечто немыслимое. Он расслабился. Обмяк в этих объятиях, позволив голове откинуться на плечо Феликса. Он почувствовал, как тот вздрогнул от неожиданности, но не отпустил. Напротив, его объятия стали крепче, увереннее. Засияв самой что ни на есть искренней, уставшей, но счастливой улыбкой, старший притянул к себе холодные, дрожащие пальцы Феликса, сплетя их со своими окровавленными. Феликс был маленьким, почти хрупким на фоне его собственной накачанной фигуры. Его тело всегда было прохладным на ощупь, словно у фарфоровой куклы. И если его мальчику было холодно, Чанбин не мог просто стоять и смотреть. Это был древний, животный инстинкт — защищать, согревать, оберегать. Он тут же развернулся в его объятиях, уже полностью забыв о зеркале, о боли, о зависти. Весь его мир сузился до этого одного человека. Он закутал Феликса в свои объятия, прижав к своей горячей, вспотевшей груди, и губами, шершавыми от усталости, прикоснулся к его макушке, уткнувшись носом в мягкие, пахнущие кокосом и сном волосы. Феликс лишь тихо вздохнул и уткнулся лицом в его шею. Его холодные ладони скользнули под мокрую футболку Чанбина, прикасаясь к горячей коже его спины. От этого прикосновения по спине Чанбина пробежали мурашки, совсем не от холода. Блондин приподнялся на цыпочки, повернул голову и оставил нежный, почти невесомый поцелуй на его щеке, в самом уголке губ. Говорят, что объятия — это не просто тактильный контакт. Это диалог душ на языке тепла и доверия. Это молчаливое «я здесь, с тобой, и ты не один». Старший понял это давно, интуитивно. И потому каждый раз, когда младший оказывался в зоне его досягаемости, его руки сами тянулись к нему, чтобы притянуть поближе, прижаться, застыть в этом моменте, чувствуя, как тревожные черные дыры в душе понемногу заполняются светом. Сейчас это было спасением. Якорем в бушующем море его собственного отчаяния. Он просто улыбнулся ему — улыбкой уставшего, но счастливого человека — и позволил рукам удобно устроиться на его узкой, почти девичьей талии, притягивая к себе. Он все еще не отрывал взгляда от его карих глаз, которые на свету были похожи на жидкий янтарь, и, наконец, прижался к нему еще ближе, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его чистый, сладкий запах. «Спасибо, — прошептал он, и голос его звучал хрило и несвободно. — Просто… спасибо.» Феликс ничего не ответил. Он лишь провел рукой по его спине, по напряженным мышцам, снимая остаточное напряжение, как будто сглаживая невидимые морщины на его душе.

***

Просыпаться в выходной день после праздника — особое искусство наслаждения жизнью. Особенно когда за окном мягкое зимнее солнце, которое не слепит, а лишь ласково золотит край подушки, и в воздухе витает ленивое, сладкое ничегонеделанье. .Феликс проснулся первым. Он лежал, зарывшись носом в подушку, и медленно, с наслаждением возвращался в реальность. Его сознание, словно ленивый кот, потягивалось и обнюхивало планы на день: умыться, приготовить что-нибудь эдакое, может, доиграть в новую видеоигру… Потом он вспомнил о Чанбине. О вчерашней ночи. О слезах и крови на паркете. Тревога кольнула его под ложечкой, заставив повернуть голову. Рядом, на своей половине огромной кровати, спал старший. Спал беспокойно, лицо искажено гримасой внутренней боли, даже во сне. Его сбитые в кровь кулаки были сжаты. Феликс почувствовал острое желание разжать их, погладить, успокоить. Но он не стал его будить. Вместо этого он бесшумно выбрался из-под одеяла.Его светло-карие глаза, ловя солнечные лучи, отливали медом. Он потянулся, заставив костяшки похрустеть, и босыми ногами прошелся по теплому паркету к окну. За ним простирался вид на заснеженный парк, принадлежащий поместью. Все было чисто, бело и безмятежно. План на день был мгновенно перекроен. Первый пункт теперь звучал так: «Позаботиться о Бинни» После освежающего душа, смывшего остатки сна, Феликс направился на кухню. Это был его священный храм, его территория творчества и умиротворения. Огромное пространство из нержавеющей стали, мрамора и темного дерева, увешанное профессиональными ножами и медной посудой, блестящей, как новенькая. Он решил готовить брауни. Что-то плотное, шоколадное, калорийное. То, что должно вернуть к жизни истощенного тренировками человека. Достав с полки потрепанную тетрадь с рецептами, он нашел нужную страницу, заляпанную шоколадом, и радостно хлопнул себя по лбу. С серьезным видом шеф-повара, готовящегося к битве, он выстроил на мраморной столешнице все необходимое: плитки горького шоколада, брикеты сливочного масла, мешки с сахаром и мукой, коробку с яйцами. Помыв руки до скрипа, он принялся за дело. Замешивание теста было для него медитацией. Точные, выверенные движения, магия превращения разрозненных ингредиентов в единую, гладкую, блестящую массу. Он напевал себе под нос какую-то песенку, не замечая, как его тело само начинает ритмично покачиваться в такт. Он ловко вылил тесто в форму, разравнивая его лопаткой с сосредоточенным видом хирурга. Духовка, умная немецкая модель, тихо щелкнула, намекая, что достигла заданных 180 градусов. Облачившись в смешные варежки-совушки, Феликс с торжественным видом отправил форму в жаркое нутро печи. Пока брауни томился, наполняя дом божественным ароматом теплого шоколада и масла, Феликс заварил себе чай. Не обычный, а ромашковый, с капелькой меда. Для успокоения нервов. Его собственных. Он уже собирался присесть, чтобы насладиться чаем, как вдруг из коридора донесся шум. Громкие, взволнованные голоса. Голос Чана, низкий и властный, и взволнованный, почти истеричный голос… Хёнджина? Феликс нахмурился. Что случилось? Он бросился к двери, но было уже поздно .В столовую, почти внося на руках бледного, как полотно, Чанбина, ворвалась вся группа. Чан и Минхо поддерживали старшего под руки, а его ноги беспомощно волочились по полу. Лицо Чанбина было покрыто мертвенной бледностью, глаза закатились под лоб, на лбу выступила испарина. — Что с ним?! — вскрикнул Феликс, роняя на пол кружку. Фарфор разбился с оглушительным треском, обдав его босые ноги горячим чаем. — На полу в зале нашли! Без сознания! — отчеканил Чан, укладывая Чанбина на длинный диван. — Пульс слабый, ничем не можем привести в чувство! Хёнджин уже рылся в аптечке, с грохотом переворачивая ее содержимое. Йени и Хан стояли в стороне, с бледными, испуганными лицами. В этот момент Феликс почувствовал странный прилив холодной, почти ледяной ясности. Паника отступила, уступив место действию. Он был хозяином здесь. Он отвечал за них. За него. — Чан, немедленно звони нашему врачу, — его голос прозвучал удивительно твердо. — Скажи, что экстренный случай. Хёнджин, перестань громить аптечку, принеси мне нашатырь из ванной, в шкафчике под зеркалом. Остальные, расступитесь, дайте ему воздух! Его команды сработали безотказно. Пока Чан говорил по телефону с кем-то, явно описывая симптомы, Феликс опустился на колени рядом с диваном и взял холодную, безжизненную руку Чанбина в свои. Он тер ее, пытаясь вернуть тепло, шептал что-то ободряющее, хотя понимал, что тот его не слышит. Прибежавший Хёнджин сунул ему маленькую склянку. Феликс смочил ватку и поднес под нос Чанбина. Тот резко, с надрывом дернул головой, закашлялся. Сознание медленно, нехотя возвращалось в его глаза. — Бинни? — тихо позвал Феликс, наклоняясь к нему. — Ты слышишь меня? Чанбин поморщился, пытаясь сфокусировать взгляд. Его губы беззвучно шевельнулись. — Голова… — наконец выдохнул он. — Вся комната плывет… Врач приехал поразительно быстро. Очевидно, семья «Ли» была его важным клиентом. Это был суховатый мужчина лет пятидесяти с внимательными глазами. Он быстро осмотрел Чанбина, измерил давление, послушал сердце. — Крайнее истощение, — заключил он, снимая стетоскоп. — Гипогликемия на фоне длительного голодания, хроническое недосыпание, перетренированность. Организм просто отключился, чтобы сохранить остатки энергии. Сколько он не спал? Не ел? Все взгляды обратились на Феликса. Тот беспомощно развел руками. — Я… я не следил. Он всегда тренировался допоздна. Думал, он потом ужинает… Врач покачал головой, с упреком глядя на них. — Молодые люди, вы же не бессмертные титаны, в конце концов. Даже у машин бывает перегрев. Ему нужен покой. Сон. И, ради всего святого, полноценное питание. Сейчас поставлю капельницу с глюкозой, это быстро приведет его в чувство. А дальше — ваша забота. Пока врач возился с системами, Феликс чувствовал жгучий стыд. Он был рядом, он видел, как Чанбин изводит себя, и… ничего не сделал. Просто стоял и смотрел, ограничиваясь редкими объятиями. Он был плохим хозяином. Плохим… другом. Чанбин, придя в себя, выглядел растерянным и пристыженным. Он пытался шутить, говорить, что все ерунда, но его тут же осадил суровый взгляд врача. Когда процедура закончилась и врач уехал, оставив список рекомендаций и рецептов, в столовой повисла неловкая тишина. Брауни в духовке, конечно, сгорел, наполнив кухню запахом гари.Чан первым нарушил молчание. — Ладно, кризис миновал. Теперь, — он уставился на Чанбина, — серьезный разговор. Но сначала еда. Феликс, — он повернулся к блондину, — что там у нас быстрого и питательного? — Куриный бульон, — немедленно ответил Феликс. — У меня всегда есть запас в морозилке. Разогреется за пятнадцать минут. — Идеально. Пока Феликс хлопотал на кухне, разогревая золотистый, наваристый бульон с кусочками курицы и зеленью, остальные устроили нечто вроде совета вокруг оправившегося, но все еще слабого Чанбина. — Слушай, Бинни, это жесть, — начал Хан, всегда самый дипломатичный. — Мы же команда. Мы же семья, черт возьми. Почему ты не сказал, что тебе так хреново? Чанбин отводил взгляд, с интересом разглядывая узор на персидском ковре. — Я не хотел… обременять. У всех своих дел полно. Да и… неловко. Все справляются, а я… — А ты решил установить мировой рекорд по идиотизму? — врезал Йени, всегда прямой и резкий. — Упасть в голодный обморок от зависти к нам? Серьезно? — Чонин! — одернул его Чан. — Нет, Чан, это важно! — Чонин встал, его обычно спокойное лицо было искажено гневом. — Мне сейчас не боги, мы не идеальны! У меня с утра волосы торчат во все стороны, как у дикобраза! Хёнджин свои кроссовки неделю носит, пока они не начнут самостоятельно ходить! Чан забывает поесть, когда пишет музыку! Это нормально! Ненормально — доводить себя до ручки, пытаясь достичь какого-то выдуманного идеала! Ты что, думаешь, мы тебя за это меньше уважать будем? В комнате снова повисла тишина. Чанбин смотрел на Йени широко раскрытыми глазами, словто впервые его видел. Феликс в этот момент вошел с подносом. На нем дымилась глубокая тарелка с бульоном и ломтик подсушенного хлеба. — Вот, — он поставил поднос на колени Чанбину. Его голос был тихим, но в нем слышалась сталь. — Тебе нужно поесть. Он не смотрел на остальных. Его взгляд был прикован к Чанбину. Тот медленно, будто боясь расплескать, взял ложку. — Спасибо, Ликс, — прошептал он так тихо, что это было почти не слышно. Феликс не ответил. Он просто развернулся и вышел из комнаты. Но он не ушел. Он прислонился к стене в коридоре, закрыл глаза и услышал, как из-за двери донеслись тихие слова благодарности. И он улыбнулся. Слабо, печально, но улыбнулся.

***

Следующий день начался для Чанбина с непривычного чувства… заботы. Он проснулся от того, что в комнату на цыпочках вошел Феликс с подносом. На этот раз на нем стояла большая кружка с дымящимся глинтвейном (безалкогольным, разумеется, с учетом лекарств) и аккуратной горкой разноцветных таблеток в отдельной пиале. — Доброе утро, — тихо сказал Феликс. — Как самочувствие? Чанбин попытался приподняться на локте и с удивлением обнаружил, что голова не раскалывается на части, а тело слушается. Слабость была, да, но уже не та всепоглощающая. — Лучше, — хрипло ответил он. — Намного лучше. Его взгляд упал на поднос, и он невольно сморщился, предвкушая горький вкус лекарств. — Ну вот, — Феликс поставил поднос на тумбочку и сел на край кровати. — И что снова не так? — В его голосе прозвучала легкая, почти шутливая усталость. — Лекарства, — буркнул Чанбин, делая нарочито недовольное лицо, как капризный ребенок. Феликс тяжело вздохнул, но в его глазах играли смешинки. — Тебе снились сны? — спросил он вдруг, меняя тему. — Какие-нибудь? Можешь рассказать. Его голос был нежным, низким, таким успокаивающим. Чанбин почувствовал, как остатки напряжения покидают его. — Мне приснился… чудесный сон, — начал он медленно, глядя в потолок. — Ощущение такое, будто мне его подарили. Как ответы на мои вопросы. Но не точные, а скорее… запутанные, но подробные. От него осталось какое-то светлое, теплое чувство после пробуждения. Как будто это было наяву, но… понимаешь, что нет. Он высказал это вслух и почувствовал, как на душе стало легче, словто он исповедался. Феликс слушал, внимательно глядя на него. А потом его лицо стало серьезным. — А теперь ответь мне, — сказал он, и в его тоне появилась несвойственная ему грубоватая нота. — Почему ты не рассказал нам, что тебе плохо? Почему ты не ел все эти дни? Чанбин опустил глаза. Стыд снова накатил на него. — Я… не хотел выглядеть слабым. На фоне всех вас… — он глубоко вздохнул. — Прости, хозяин. Он использовал это слово — «хозяин» — не как формальность, а как признание его авторитета, его заботы. Феликс смотрел на него несколько секунд, а потом его лицо озарила самая что ни на есть солнечная, лучистая улыбка. — Хорошо, что хорошо кончается. И ты молодец, что держишься. Рот Чанбина от удивления открылся. Похвала от Феликса, да еще в такой форме, была чем-то немыслимым. Он попытался отвернуться, чтобы скрыть свою глупую, растерянную физиономию, но тело его не слушалось, заставляя оставаться на месте и чувствовать, как бешено заколотилось сердце. Он чувствовал себя неуверенно, незащищенно, но… по-другому. Не так, как раньше. И тогда Феликс сделал нечто. Он медленно, будто давая тому время отпрянуть, сделал шаг вперед и обнял его. Обнял не просто так, по-дружески. Он обнял его всей душой. Кажется, некоторые люди рождены для того, чтобы обниматься. Феликс был профессионалом в этом деле. Его объятия были не просто касанием рук, они были полным погружением, чувством абсолютной защищенности и тепла. Каждая клеточка тела Чанбина будто говорила: «ты в безопасности, тебя любят» Чанбин замер, а затем его руки сами обвили худую спину Феликса. Он смотрел на его лицо, так близко. На его губы. Пухлые, розовые, чуть приоткрытые губы, которые так и манили. В глазах Феликса он читал не просто разрешение, а молчаливое, страстное послание: «Давай, сделай это. Я хочу этого тоже» Страх присутствовал. Старый, знакомый страх отвержения, страх, что этот поцелуй ничего не будет значить, что он разрушит хрупкое равновесие, что сложилось между ними. Но желание было сильнее. Гораздо сильнее. Поборов свою трусость, Чанбин аккуратно, почти с благоговением, отодвинул прядь пепельных волос с лица Феликса. Его пальцы дрожали, когда он коснулся его щеки, затем скользнули к шее, чувствуя под подушечками тонкую, хрупкую кость. Он медленно, давая тому последний шанс отступить, притянул его к себе.И накрыл его губы своими. Сначала это был просто нежный, вопросительный, почти детский поцелуй. Испытание воды. Но затем Феликс ответил. Его губы приоткрылись, и поцелуй стал глубже, увереннее, страстнее. Мир сузился до точки касания, до вкуса его губ — сладковатого, с легкой кислинкой от глинтвейна. Воздуха катастрофически не хватало, им пришлось отстраниться, чтобы перевести дух, лоб в лоб, тяжело дыша. А потом они снова поцеловались. Уже не так долго, всего на несколько секунд, но с той же нежностью и осознанием того, что только что произошло. Когда они наконец разъединились, Феликс отпрянул, и на его щеках вспыхнул самый очаровательный румянец, какой только видел Чанбин. Он застыл, чувствуя, как его собственные уши горят огнем, и неловко, смущенно улыбнулся. — Ой, — только и смог выдохнуть Феликс. — Ой, — эхом ответил Чанбин. И они оба рассмеялись. Смеялись тихо, смущенно, по-детски, упиваясь нелепостью и совершенной правильностью этого момента.

***

Прошло еще несколько часов. За это время другие обитатели дома по одному заходили проведать Чанбина, поменять прохладный компресс на его лбу, принести воды. Они видели смущенные, но счастливые лица обоих и, кажется, все всё поняли без слов. Йени лишь многозначительно поднял бровь, а Хёнджин прошептал: «Наконец-то!», прежде чем его оттащил за шиворот серьезный Чан. В комнате постепенно установилась тихая, размеренная атмосфера. Дневной свет сменился мягкими сумерками. Полумрак, теплый и уютный, как пушистое одеяло, окутал все вокруг, погрузив особняк в блаженное спокойствие. Огромная кровать, на которой Чанбин обычно спал, разметавшись во все стороны, как звезда, сегодня вмещала двоих. Им было тесновато, но это была та самая приятная теснота, когда чувствуешь каждое дыхание другого, каждый вздох. Дневная суета и переживания остались за порогом. Самая большая награда за этот долгий, эмоциональный день — сладкий, заслуженный сон. Младший, Феликс, устроился на боку, подложив руку под щеку, пристроившись подмышкой у Чанбина. Его ровное, теплое дыхание согревало грудь старшего, а вместе с ней — и его душу, долгое время прозябавшую на холоде. Они лежали в обнимку, ноги их переплелись под одеялом. Плюшевые игрушки Феликса — целый зверинец из мишек, зайцев и лисичек, которые обычно служили ему для обнимашек по ночам, — были вежливо, но твердо смещены на пол. Теперь в них не было нужды. Присутствие живого, теплого, любящего человека давало несравненно большее чувство защищенности и любви. Даже кошмары, из раза в раз навещавшие младшего, казалось, наконец-то отступили, не смея нарушить этот покой. А для Чанбина тихое, мерное сопение Феликса было самой прекрасной колыбельной. Оно погружало его в состояние глубокой, блаженной расслабленности, какой он не знал, кажется, никогда. Им было абсолютно плевать на то, что творилось за пределами их комнаты. Сейчас их не волновали ни скучные обязанности, ни тренировки, ни музыка, ни зависть, ни перфекционизм. У Феликса был его личный защитник, его опора. А у Чанбина — его хрупкое, нежное чудо, его вдохновение и его тихая гавань.И больше никого им не было нужно. За окном тихо падал снег, закутывая мир в белый, чистый покров, символизируя новое начало. А в комнате царили мир, покой и робкое, но такое сильное чувство, которое только-только начало расправлять свои лепестки, обещая стать чем-то прекрасным и вечным. Продолжение следует... To be continued...