Моя, твоя половина дома

Аль-Хайтам сложный, наконец, решает Кавех. Стал сложным. Его дом живет по своим странным понятным одному Хайтаму правилам. Что сказать про хитро выдуманный замок, который нужно запирать каждый раз, когда уходишь и приходишь. Кавех ломает заколки об скважину, волосы не аккуратно топорщатся, а он, потерявший или забывший ключи, стучит по окнам, обходит дом вокруг, внутрь заглядывает. Темно и тихо. Спит или не дома. Тогда где? На небе давно звезды. Гомон улиц стих. Где-то в далеке под корнями Священного дерева гудит не смыкающий глаз большой базар. Раньше Кавех ютился там. Фонари светили в его окно и не давали спать, гремела музыка. Этот театр. Эти полуночные продавцы. Шумные дети. Есть причина почему их запрятали под землю, но их слышно даже оттуда! За несколько дней проживания там у Кавеха точно выработалась бессонница. Но сегодня его рубит. Целый день он провёл в беготне по городу. Сдал проект. Успел! Выкрутился же! Смотрел на тяжеленький мешочек моры, тягал в руках, понимая, что вот-вот распрощается. Нужно отдать за дворец. Нужно отдать часть аренды. Нужно купить бумаги и может хоть рейсшину с роликами, а потом дома на нитках к планшету, как в старые добрые. Эх. Иногда Кавех скучает по студенческим годам. Пыльный пол, ноги под кровать, чтобы уместиться в тесной комнатке общаги. Они с соседом дочерчивают по очереди свои работы в четыре руки и три треугольника. Уже утром сдавать. На часах три часа ночи. Они голодные и немного не в себе. К вечеру Кавех снова без гроша в кармане, с улыбкой на лице после встречи с друзьями, с новым другом в горшке и без ключей. Хайтам опять, наверное, перепутал. У них два одинаковых ключа, а у Хайтама привычки жизни в одиночку. Если ключ лежит на столе, значит не в его кармане, значит нужно его забрать. Поэтому на последние деньги Кавех купил себе брелок милого львенка. И даже дополнительные пятьдесят штучек. Деньги ведь пойдут на благотворительность. Поэтому сейчас лезет по кустам до окна комнаты Аль-Хайтама. Вглядывается внутрь. Комок одеяла и торчащая серебряная макушка. — Слава Архонтам, он дома, — радуется Кавех и стучит. Громче стучит. Кулаком стучит. — Хайтам! Хайта-а-а-ам! Пусти меня! Не спать же на улице. Нет, Кавех не вернется к этому. Болючая спина, затекшие шея и рука…

***

— Наушники?! — Не понимал раньше, зачем люди берут их. Вдавливание звуков в свою голову — пытка. Но оказывается они прекрасно подавляют и нежелательный шум. Я так хорошо вчера отдохнул. — Это я-то нежелательный шум? — Ты три ночи стучал молотком. — Мне нужно было закончить модель для проекта. — А мне нужен здоровый сон. И вообще во сколько ты вчера вернулся? — Не имеет значения, я бы вернулся и тихонечко прокрался в свою комнату, если бы ты не забрал мои ключи! — Кавех раздраженно пылает, а Хайтам тянется к устройству и что-то подкручивает с тихим щелк-щелк, — Эй, что ты делаешь? Что ты там крутишь? Ты что понижаешь громкость? — Ты меня утомляешь, — закатывает глаза аль-Хайтам. Эта его дурацкая привычка. Вздох. Глаза. Взгляд, как на полное ничтожество. Старая рабочая, уничтожающая Кавеха схема. — Ключи-то верни! Хайтам возвращает. Кавех прикрепляет брелок и подносит к глазам секретаря. — Вот, мои ключи, — говорит, отчетливо губы изгибая, чтобы даже ели не слышит, читал. От Кавеха так легко не избавишься. Купил себе тут наушники. Шум, вред, раздражающий объект ты, Кавех. А сам? Например, последние три дня.

***

— Лучше не есть за три-четыре часа до отхода ко сну, — изрекает всеведующий Аль-Хайтам. Ну и к чему это? Ну и зачем? Кавех хмуро косится на секретаря. Тот уже чуть сонный в пижаме. Кавех ловит себя на странной мысли, что все не как не привыкнет к нему такому. Это его дом. Кави, это его дом. И ты почему-то живешь в нем. И имеешь право перекусить после полуночи! Все равно Кавех вряд ли будет спать. Он весь на взводе. Волосы кривым пучком, глаза краснючие. Он под бодрящим ароматом, кислой лимонной ненавистной ему вербены, что заполнила ему всю комнату, въелась в одежду и залезла под кожу. Его мутит, но главное, что не клонит в сон. Потому Кавех и бегает за фруктами на кухню. Пробежка и передышка. — Хочу и ем. — А потом ворчишь у зеркала. Ну ладно. Правда ворчит. Он такой не красивый там, в зеркале. Совсем уже не тот. У него с этим стрессом уже волосы сыпятся, вечные круги под глазами образовались, лицо призрака и голос человека под чем-то… Под дурацкой кислой вербеной. Свеча уже догорает до конца. Еще немного. Один последний рывок. Закончить, а после зажечь любимые. Он не успевает-не успевает-не успевает. Его мутит-мутит-мутит. Хочется спать-спать-спать. Ох, как же хочется заснуть на смерть. Отмыть слипшиеся пальцы от клейкой массы. Закрыть ею рот Аль-Хайтама.

***

Так же Аль-Хайтам часто выдает мысли в слух. Кавех все понимает. Хайтам привык жить один, а тут он на голову свалился. Но все же… Хайтам сидит на диване, грызет яблоко и читает. Это его обычная суббота. Обычные хм-м-м. Хах. Боже… Да что ты? — В этой книге двадцать восемь опечаток. Нет, я понимаю выпускали поскорее, но они вообще читали, что выпустили? Подойди сюда, посмотри. Кавех отвлекается от работы. Подходит, заглядывает. Следит за пальцем Хайтама и читает строчки. Не понимает, почему он делает это. Привычки былых времен. — Фонетические транскрипции Дешретских диалектов разнятся. Третий диалект, он же язык простолюдин, обществ преимущественно, проживающих на поверхности, характеризуется звуками на полу вздохе. Присущ вокализм гласных. Согласные звуки образовывают слоги. Представители поверхности носили повязки на рот и глаза, отчего транскрипции прописаны с дополнительным символом. Хоть различный говор значительно усложняет задачу изучения… А что я читаю? — Символ! — Хайтам грубо тычет в последнюю строчку. Хмуриться даже. На лбу появляется складка. Хочется провести рукой и разгладить, — Этот символ палатализации. — А она здесь не нужна? — Совершенно! Бессмысленно предполагать, что жители поверхности говори так. Представь, тебе в лицо бьет песочная буря, а ты говоришь мягче и певче? Это не логично. Они, наоборот, говорили грубее и простыми конструкциями. К слову, слоги выражались в вокалическом призвуке, которым является совершенно упущенная из этой дрянной книженции шва! А она должна быть там. Об этом говорят нерегулярности в графике и замена горизонтальной черты на Е. Кавех ничего не понял. Впрочем, когда Хайтаму преспичивает понудеть, архитектор никогда его не понимает. Кивает, спрашивает, наблюдает за жестикуляцией, слушает, как равнодушный спокойный тон становиться резче живее и быстрее. Когда Аль-Хайтам чем-то правда заинтересован, он совсем другой. — Аль-Хайтам, я не понимаю, — признается Кавех, передает книгу обратно ученому. Он собирается уходить, возвращаться к работе, но Хайтам его перехватывает и тянет за запястье за собой. Ну все. Началось. Кави, прочти вот это. Теперь это и строчку отсюда. Ну что, картинка складывается? Теперь понимаешь, почему эта оценка занижена? Не понимаешь? Прочти еще. Читай в слух. Я буду объяснять тебе, почему прав я. — Вот. Возьми эту книгу, — говорит Хайтам, тянет ему тяжеленную книгу с громким названием «Цивилизация Красной Земли». Кавех помнит. Ему уже доводилось листать ее. Это тот самый легендарный учебник даршана Хараватата, состоящий из трех тысяч страниц. С ним может лишь тягаться ботаника Амурты. Вместе с дополнительными материалами там свыше пяти тысяч. Каверх раскрыл книгу. В голову сразу же пришла ассоциация, будто книга впитала в себя запах Пустыни. Тяжелая с потертым корешком, кое-где расходившимся на нити, с побитым углами и загнутыми краешками — закладками. Она ощущалась настолько древней, что вот-вот желтые страницы от прикосновений обратятся золотым песком. Уложив в руки архитектора, пристроившись по правое плечо, Аль-Хайтам принимается листать ее, резво, смело, аж страшно, что порвет. Кавеху хочется перейти на первую страницу и отыскать пометку года издания. Хайтам листает, даже не взглянув на содержание. Неужто помнит, где и что? Вот он долистывает до пятьсот девяностой страницы. Кавех глядит на неизвестные руны и слова, на сноски переводов и обозначений, слава богу, на родном понятном. Пять ничем не связанных слов, против огромной страницы закорючек. Глаза его разбегаются, а книга в руках тяжелее становится. Хайтам тычет пальцем в заголовок второго абзаца. Он похож на рыболовный крючок, расколотый камень и воду. А снизу пояснение из мешанины из более-менее знакомых букв и различных знаков. — Это страница с ознакомительными текстами. Как раз нужное нам столетие. Описание земледельческого быта оазисных деревень. Читай. — Но я… — Кави, вот ниже транскрипцией написано. Кави. Цепляется Кавех за слова. Незнакомые буквы перед глазами складываются в знакомое и одновременно совсем нет «Ка» и «ви». Боже, как же давно это было.

___

Аль-Хайтам часто твердил Кавеху про корректные названия, обрывал его коверканье слов и не особо жаловал «интересные» сочетания приставок и суффиксов, которые периодически вкидывал Кавех. — … и вот мы после с соседом какую-то дикую смешинку словили. Казалось, ребра крошатся. И только к часам пяти ночи исхохотались наконец. Представь, лежат два взрослых парня. Спать вроде собирались, успокоились вроде, а смотрим на друг друга и снова ржем и вкидываем, ржем и вкидываем. — Кави, не существует слова «исхохотались», — голос у Хайтама усталый, но легкий. Уже поздний вечер. Кавех бесцеремонно отвлекает его от доклада, но студент Хараватата не против. У него уже вскипает мозг, а бессмысленный лепет архитектора, как прохладный компресс на лоб. — А меня не зовут «Кави», — тут же отвечает Кавех, потому что нечего придираться постоянно и… смутить хочется. Из колеи выбить. Уже второй семестр, как пытается, а Хайтам все держится. На лице парня проскальзывает недоумение. Странная смесь эмоций, притупленная истощением. Кавех не знал, что Хайтам так может. Неужели смутил? — Тебе не нравится, когда я так тебя зову..? — Я такого не говорил. Просто интересно, почему так зовешь. — Твои друзья тебя так называют. Ох. Подождите-ка. Кавех меняет ногу. Перекидывает теперь правую на левую. Хайтам оглядывает его. Архитектору интересно, что думает. Бесится? Кавех сидит на столешнице его рабочего стола, а вокруг него куча предназначенного для сидения свободного места. Но здесь лучше вид. Определенно лучше. Хайтам сидит за столом, откинув голову на спинку стула, и смотрит наверх, на Кавеха, иногда щуря залегшие темными тенями недосыпа глаза. Его грудь мерно вздымается. Кавех покачивает ножкой. — Значит, ты все же считаешь нас друзьями? — Нет, — отвечает он и закрывает глаза, — Не зачем мне такая дружба, только и втягиваешь меня в истории. Я просто никак не могу от тебя отвязаться, вот и приходится терпеть. Кавех смеется и наклоняется к тому, создавая над лицом тень. Хайтам открывает глаза. Кавех угадал, того слепит свет. — А как без историй-то, Хайтам? — улыбается лис, — Что потом детям рассказывать будешь? Кавех повышает голос и пищит, хлопая ресницами. — Папа-папа, а расскажи, как ты учился в Академии? Голос понижается. Кавех строит хмурое лицо, а на деле корчит невесть что, выдвинув нижнюю челюсть вперед. — О-ох, детишки, а никак! Книги-книги, лекции, пары и ворчливые преподы, — Хайтам кивает, мол, да-да, именно так. Кавех мотает головой, — А так ты расскажешь им про нас! Вот-вот, детишки помню, как мы с дядей Кавехом коридоры драили… — Прекращай, какие детишки. — Мини версии тебя. Маленькие аль-Хайтамчики с маленькими книжечками и портфельчиками! А может, еще маленькими очками? — Кавех лепит к глазам кисти, со сложенными пальцами в подобие оправы очков, — Чтоб сразу видно было, что твои, умненькие и интеллигентные! — Умненькие, — повторяет Хайтам, усмехаясь, — ну что за слово… — А еще волосы у них смешные будут, — Кавех тянется к чужой макушке, цепляя вечно торчащуюю прядь. Чуть дергает. А потом все остальное путает, взъерошивает, создает серебристое гнездо. Хайтам только недовольно мычит. Только он успел расплыться в полудреме. Почти заснул. — Мне очень хочется дать тебе поспать, но ты сам попросил меня проконтролировать, чтобы этого не случилось, и ты все успел. Просыпайся, доклад сам себя не напишет. — Сжалься, — мычит Хайтам, когда его прохладный компресс бьет его по щекам. Он просыпается и утыкается снова в листы работы. В голове только и крутиться, как заевшая пластинка, спать-спать-спать. — А я еще что-нибудь тебе расскажу. Вот, вчера во время большого перерыва…

___

— Ты разучился читать? — Хайтам поднимает глаза. Два совершенно противоположных цвета. Голубые как небо и рыжее пятно. Ромбовидное. Кавех возвращается в реальность, таращится в эти ромбы с полминуты. Трясет головой, отпускает, находит транскрипцию и разминает язык и губы. Древние языки — это, конечно, нечто. — Джа-… Джатж джавэн мо-оу… — Моэу. — Тут нет «э». — В смысле, нет? Хайтам проверят, чуть двигает книгу на себя, быстро-быстро нашептывает текст. Там, где Кавех прочел бы два слова, Хайтам успевает прочесть два предложения. Слова настолько легко и непринужденно отскакивают от зубов, будто тот говорит на древнем языке пустыни с самого детства. — Зря перебил. Спутал со вторым диалектом. Тут третий. Они в общем-то схожи и отличаются только фонетически… кхм, — обрывает самого себя Хайтам, — Продолжай читать. — Хэкнэ хаэу она рор… харо-ж… рожд… Тьфу ты! Рождж мьб. Достаточно? Это какое-то мучение. — Да. Вполне. Как много тут мягких звуков? Кавех бегает по тексту еще раз и ничего. Не одной не замечает. Видит набор голых букв без смысла. — Одно, — отвечает за него Хайтам, — Мьб. Означает закончено, сделано, завершено. Другие гласные указывают на твердость, что доказывает, что эта книженция «Выучи язык царства Дешрета за месяц» только зря потраченное время и деньги на ветер! Аль-Хайтам вертит ее в руках. Кавех смотрит на яркую кричащую, нет, орущую визгом обложку, обклеенную стикерами. Бестселер! Ограниченный тираж! Сто процентов качества! Незаменима для каждого студента Хараватата! — Конечно, фигня. Это и по названию понятно. Зачем было тратить на нее время вообще? Меня язык ломать заставлять. — Придерживаюсь поговорки не судить книгу по обложке и названию. Даже такому. Кавех кивает, возвращается к работе. Слышит шелест старых страниц книги, слышит бормотание Хайтама. Его сглаженные мягкие «ха». Как вздохи воздуха. Хайтам читает тот же текст, но как-то по-другому. Звенящие «рь». Как рычание котенка. Сглаженные «ж», больше походящие на «ш». Шелест страниц стихает. — Ая ра. Ая мэ. Ум ая мэрид. Книга захлопывается. — Кави, ты же слушаешь? И вот снова. Кави. — Да. — Как это звучало? — Нежно, — отвечает Кавех. Понимает, на что отвечает и вздрагивает. Он оборачивается на соседа. Хайтам задумчиво кивает сам себе, похлопывая пальцами по твердой обложки учебника. Хайтам сейчас там, в закорючках, рунах иероглифах. Транскрипции мыслей. Диалекты мышлений. — Так говорила элита. То, что прочитал ты про плодородную землю и полив в устах короля звучало бы как-то так, — Хайтам откидывается на спинку, задумывается, — Но он бы, конечно, ничего такого не говорил. Звучало все равно красиво. Нежно. Хайтам говорил медленно, будто неспешно пробывал слова на языке и только потом говорил. Наверное, вспоминал. Удивительно, как он все это помнит и умещает в голове. Большой голове похожей на библиотеку в несколько этажей и лабиринтами полок, в которой Кавеху всегда хотелось побывать.