Моя, твоя половина дома

Дом аль-Хайтама все больше и больше менялся с каждым днем. Огромные чертежи архитектора свисали со шкафа белыми, синими, серыми пластами. Нет, их нельзя сложить. Нет. У меня в комнате нет места. Уже нет. Нет, эти нельзя скрутить рулонами. Я бы их накрыл чем-нибудь еще. У тебя есть ненужная ткань? Нет? Такой большой дом и нет? У Хайтама нет большого стола. С рабочего стола в комнате Кавеха края бумаги свисают. Он пытался работать там, сгреб все со стола на кровать, постоянно дергал лампой, привинтил ее как-то к шкафу, зажав между дверцами и закрепив клейкой лентой, выгибался лишь бы не гнуть края бумаги, думал, как бы стол выдвинуть. — Могу я все переставить? Мне мешает. Хозяин дома неопределенно махнул рукой. Исчезни. Не мешай. Хозяин дома пересчитывал данные в таблице, когда что-то упало, загремело, заскрипело, а после громко заматерилось, закричало. За закрытой дверью своей комнаты Хайтам слышал беготню, звон, скрип, маты-маты-маты. Ну куда делись твои лисьи речи, Кавех? Что за моветон? В такой обстановке невозможно работать. Хайтам выходит, собирая все недовольство в лекцию о шуме, о концентрации, о полезности тишины. Он находит Кавеха скрюченным на стуле на кухне. Тот жмурится от боли и прижимает лед к ноге. — Блядский стол! — высказывает Кави. И его театральные эмоции, яркие, выраженные, чтобы с самого последнего ряда видно было, разыгрываются на лице настоящей трагедией. — Как перестановка? — Я закончил. Вроде стало получше. Попробую что-нибудь накидать. Хайтам кивает. Смотрит на страдальца. Лекция забывается. — Ну что еще? Я больше не буду шуметь. — Хорошо. Если не хочешь, чтобы что-то все же сломало тебе пальцы, не стесняйся, зови меня. Не хочу больше слушать твои крики. Хайтам уходит обратно. Лекция откладывается, но что-то ему подсказывает ненадолго. Так проходит около получаса. Час. Два. Тихо. Даже увлажнитель не пшикает. Молчит. Хайтам не слышал тишины так давно, что отвык. Не мог же придавленный мизинец убить Кавеха. Может на него рухнул шкаф? Может упал потолок? Как-то подозрительно тихо. Хайтам идет на разведку. Кавех свел его с ума всего за пару дней, и теперь тишина тоже мешает и отвлекает. Кавех в своей комнате. Хайтам заглядывает в приоткрытую дверь. Кавех работает. Он слышит шарканье карандаша, смахи ошметков ластика, снова карандаш и шелест бумаги под бегающей по листу треугольной линейкой. Даже дыхания Кавеха не слышно, когда он работает. Свой стол он выдвинул на середину комнаты. Наклон его спины со стороны выглядел очень неудобно. Кавех старался нормально чертить. Передвигался архитектор тоже странно — переставными шажками вокруг стола, который даже так меньше бумаги. Хайтам постучал, обратил на себя внимание. Кавех дернул плечом, мол, заходи. — А где твой кульман? — Кульман, — произнес Кавех с внезапной тяжестью, — Я его потерял. Хайтам вопросительно гнет брови. Кавех закусывает губы. Кульман для архитектора — продолжение его. Уж, у Кави точно. Его кульман, его сокровище и как он только его не звал. Он своих партнеров так не любил, как свой кульман. Хороший, импортный из Фонтейна, на минуточку, с кучей плюшек, на секундочку! — Как ты умудрился потерять тяжеленную огромную бандуру? — Ну вот так! — Кавех вскидывает руки, беситься почему-то, — Был, потом раз и нет! Последние года воры уж больно хитрыми стали! — Так его украли? — Что? Не-е-ет! Ой, не отвлекай меня! У меня сроки горят. И он снова погрузился в работу. Какое-то время грозно косился на Хайтама, оставшегося стоять в дверях, но потом переключился и окончательно слился с шорканьем карандаша и скрипом ластика. Хайтам растворился в неважном заднем фоне. А весь Кавех сейчас там, на листе. Он гуляет по этому зданию, ощупывает кирпичики, прикладывается щекой к гладким стенам, смотрит на крышу. Насколько она должна выступать? Так или вот так? Он вымеривает высоту ступенек, прыгая по ним, и думает, что очень хочет арочную дверь. Хайтам наблюдает эту прогулку в его руках, расчеты и мысли на лице. Хайтам думает, что этой комнаты Кавеху не хватает. Комната для проектов и идей человека перед ним ничтожна мала и неудобна. Западная сторона. Тут утром, когда у Кавеха легче всего идет работа, все в тени. «Ну и что это такое?» — думает Хайтам и замечает, как безликая комната, всего за несколько дней стала бедламом Кавеха. Хайтам ее не узнает. Кавех перфекционист до лязга костей в своих чертежах и внешнем виде, но нормально функционирует и обитает только в таком беспорядке. Ему нужна эта разруха вокруг, чтобы собирать что-то в голове.

___

Хайтам помнит его комнату в общежитии, помнит, как не знал, как подступить к Кави, ведь некуда было там наступить. Пол — это лава. Точнее рисунки, наброски и чертежи, в эпицентре которых вулкан — Кавех сидит в позе лотоса и извергает новые идеи. — Ох, прости, я увлекся. Но, если я что-то здесь сдвину, потом собьюсь с мысли. Сможешь оттуда запрыгнуть на кровать? Попробуй зацепиться за край шкафа и перебраться. Я тоже сейчас как-нибудь залезу. «Мы можем просто пойти куда-нибудь прогуляться, » — думает аль-Хайтам, смотря на шкаф, который он рискует перевернуть, и смотря на добравшегося до своей койки и приглашающего к себе Кави. — Вот так зацепиться?..

___

Хайтам смотрел на его пляски с линейками, баночками и все-таки отвалившейся лампой, приложившись головой к дверному косяку. У него самого кипела работа, висели не сданные отчеты, но он наблюдал за ураганом Кавехом. У золотого мальчика, стипендиата с красным дипломом, великого таланта все шло вверх дном. В его глазах пылало раздражение. Ненужные ему бумажки с набросками он отшвыривал, черкал что-то в блокноте, вырывал листы и совершенно перестал замечать аль-Хайтама. Кавех был там, в своей гениальной голове, где все получается, где все идет гладко, как надо, легко и просто дается. Он ведь талант. Хайтам видел не таланта, а скорее упорного человека, упрямого, повернутого на своей работе. Он видел человека, что думает миллисекундами, хватается за идеи, пробегает мимо и как только не врезается в дверь или аль-Хайтама с таким-то сумасшедшим взглядом. Он влетает обратно с набранной водой в баночке. Он долго пытается устроить в руке кисть, палитру, бумажки на черновик и не привычно чистенькую коробочку акварельной краски. Но у него всего две руки, всего десять пальцев, ничтожно мало пространства и слишком большая голова. С баклажки скатывается капля, что вот-вот упадет на чистенький готовый к отмывке цветом чертеж. Аль-Хайтам помнит, это не любимая часть Кавеха. Он чертежник, до глубины души влюбленный в акварельную аллу приму. В конце концов, говоря о живописи, Кавех импрессионист, акварелист, боготворящий пленэры. Елозить чуть подкрашенной кистью по бумаге по сотне раз он ненавидит. Капля падает. Кавех отбрасывает весь свой груз, что кое-как устроил на руке, на пол. Он шипит и бормочет. Он тихо материться, пока ворошит не постель, а склад. Стол-то занят. Больше и больше ругани. Движения резкие, дерганые, рваные. Он не может найти салфетки. Капля впитывается в бумагу мутным пятном смеси зеленого и коричневого. Стоит лучше мыть кисти и банку. Он торопится. Все у него валится из рук. Скатывается на пол свернутый лист коричневой крафтовой бумаги и мокнет в луже, перевернутой банки. Кавех ее поставил. Думал, что поставил и поставил краем на кисть, дернулся за салфетками, а она дернулась за ним. Он за своим бормотанием и не заметил. Хайтам наблюдает, как бумага мокнет, как Кавех, бросив попытки найти салфетки, натягивает рукава рубашки, тянется к работе, наступает носком в лужу и тихо шипит. Промокает каплю. Тихое «с-сука» звучит трогательно. Хайтам не видит его лица, но представляет. Уж он-то знает, какой Кавех, когда злиться. Как поджимает губы и стреляет глазами молниями или, как хочет он все бросить, закрасить черной краской.

___

У Кавеха не получалась живопись. Смывать акварель второй раз уже нельзя, начинать работу заново уже поздно. Завтра обход, аналог сессии даршана Кшахревара. Завтра предсмертная черта его отличных оценок, его стипендии, его репутации блистательного таланта, но. Кавех не был бы собой, если бы не выкрутился самым идиотским способом на свете. И вот так вся Академия глядела на абсолютно черное пустое полотно. Ничего. Совсем ничего. Черный квадрат. Красочные натюрморты, декоративные иллюстрации, гипсовые лица, чертежи капителей, черт пойми что начерченное в аксонометрии и оно. Квадратное черное пятно. Кавех стоит гордо перед ним, перед толпой, перед профессорами и мудрецами. Он возвышается на невысокой табуретке, чтобы его было видно всем, и с полной уверенностью в своих словах несет полнейший бред. Что-то про прорыв, что-то про индивидуальность, что-то про начало революции изобразительного искусства здесь, на его черном полотне. По Кавеху плачет театр и забастовки младшеклассников. Сам мудрец Кшахревара заинтересованно подходит ближе. Студенты расступаются перед ним и еще парой хербадов. Хербад Фархад глядит за спину Кавеха и смеется. Ну что за цирк устроил? Но, столкнувшись со своим учеником взглядом, чуть заметно кивает. Раз начал, то доводи до конца. Сияй, Кави, сияй. И он продолжает нести этот бред. Вот в толпе закричали в поддержку. Хайтам обернулся, замечая знакомые лица однокурсников Кави. Группка стояла особняком, натянув накидки и будто что-то под ними пряча. Ох, эта его банда. В их головах тоже черти что. А что в головах этих зевак? Кавех просто налажал с работой и придумал красивую речь, почему они слушают его так внимательно? Хайтам не понимает. Сдача сессии в Хараватате происходит без представлений на всю Академию. — … Мои старшие и младшие коллеги, пришло время творить! Выходить за рамки реальности! — провозглашает юное дарование Кшахревара с пятном черной краски на рукаве и бессонным видом, — Пришло время настоящего искусства! Провокации! Бреда и бессмыслицы! И пусть это, — Кавех указывает на свой квадрат, — будет вашим началом. Точкой отсчета нового искусства! Ищите новое видение, новые формы и выражения! Толпа разрывается аплодисментами и воодушевленными возгласами. Даже другие даршаны, случайные зрители присоединяются. Хербады и дастуры кричат перестать позорить Кшахревар, а Кавех смеется. Вдруг с потолка летит черное полотно. Хайтам успевает заметить на верхнем этаже черные косы Алии, студентки Амурты, не пойми как затесавшийся в банде. Хайтам смотрит туда, где секунду назад стоял Кавех. Его нет. Пустая перепачканная краской табуретка. Мимо пробегаю матры. Кавех на всех парах уже мчится к выходу. — Хватайте краски и кисти, господа творцы! — кричит знакомый голос. Это Данте — сосед по комнате и лучший друг Кавеха. Его главный подельник. Он и еще пара девушек и парней раздают ведерки черной краски и малярные кисти, — Это революция! Ну что за нелепость думает Аль-Хайтам, глядя, как студенты портят свои работы черной краской. И как только подговорил всех? Хайтам отворачивается от толпы революционеров и глядит на черный квадрат, окруженный другими совершенными точными работами Кавеха. Такого искусства он не понимает, но признает, что пустая чернота привлекает взгляд. Бессмысленность и провокация. Еще свежая краска. «Хайтам, мне хана работа испорчена.» Пришло ему сообщение в Акаше в пять утра, накануне представления. «Не отвлекай меня.» У аль-Хайтама первая сессия и проблемы посерьезнее. «Ну Хайтам.» «Спрячь косяки не знаю. Все. Я занят.»

___

Кавех на мгновение меркнет, становится маленьким. Лужа становится больше. Вода мочит и вторую ногу. Хайтам не знает, что говорить такому Кавеху. Никогда не знал, ни тогда, ни сейчас. Тогда отмахнулся первым, что пришло в голову. Сейчас просто наблюдает, считает секунды и ждет творческого взрыва. Вроде так называется. Он слышал о таком, когда рвут работы, кричат и проклинают, когда запираются, когда повторяют о бездарности, когда твердят, что не могут, что не умеют. Хайтам их драматизма не понимает. Наверное, может представить что-то похожее. Понять — никогда. Он всегда работал с существенными и материальными вещами. Он копался в прошлом, разбирал чужие мысли, складывал, дополнял, разгадывал древние письмена, языки и события. Аль-Хайтам никогда и не задумывался, какого это что-то создавать. Честно говоря, думал, что проще. Пришло в голову, применил техники и знания, воплотил, а оно вот как. Водой на полу, кляксой на чертеже. Будто одержимый демонами, будто не ты. Разбей объектив, покажи мне свои чувства. Даже если тебе невыносимо. Бумага должна знать все. Кавех вертит головой, отступает из воды, ставит банку в вертикальное положение, отодвигает все подальше от злосчастной лужи, мокрую бумагу расправляет, кладет на сухой участок, мочит случайно и штанину, снова ругается, громко ругается, отступает, разворачивается и чуть ли не подпрыгивает, встречаясь глазами с Хайтамом. Он цветной витраж. Разноцветные стеклышки, разбитые разные по форме, склеенные в абы что, но красиво сияющие на солнце. Вот он какой. Разбивается и складывается по-другому. Разбивается и собирается. Творческая натура. Цветное оконце, приглушающее свет, окрашивающее его в разные цвета, делая что-то обыденной удивительным. Да, он не особенный. Он удивительный. Это всегда подходило куда лучше. — Да, я обещал не устраивать беспорядка, но, во-первых, это теперь моя комната, во-вторых, сейчас я все это уберу. Он решительно проскальзывает мимо. Тащится обратно с тряпкой, стелет на пол. Убирает краски, чертежные инструменты. Все кидает пока на кровать. Стола-то нет. — У меня нет достаточно большого стола, — говорит аль-Хайтам. — Я заметил. — Может, тебе будет удобней на полу? Кавех тычет руки в бока, оглядывает комнату. Узкую, прямоугольную, тесную, маленькую. Раньше она не казалась такой крохотной. Комната самого Хайтама больше всего на пару квадратных метров, и она казалась ему нормальной и комфортной. Не слишком большой, не слишком маленькой. Как и эта, впрочем. Хайтам, когда получил себе вторую часть этого дома, думал устроить себе здесь личный кабинет. Но позже, он настолько привык к гостиной, что отказался от этой идеи, оставил комнату пустовать. Для Кавеха она, как не смотри, маленькая, едва ли расположишь лист на полу. — Не здесь, — поправляет Хайтам. Кавех удивленно вскидывает бровь. Хайтам выходит, Кавех за ним. Дом Хайтама может похвастаться большой гостиной. Тут и старинные часы, шкаф во всю стену, заставленный книгами. Личная библиотека. Здесь бесчисленное количество книг и знаний здесь, именно здесь, сам он — аль-Хайтам, затерян на полках, спрятан за корешками книг. Его библиотека, оставшаяся ему от бабушки и позже дополненная и расширенная им, — это он сам. Потому что это не просто книги. Для него это память. Журналы с легкими изящными подписями пожеланий на титульных листах — память о дорогой матери, а те, в которые были вставлены справочные материалы и заметки в несколько обрывистых заключающих самую суть строчек — о отце. Бабулены цветные закладки, торчащие из различных книг — его детство. Подогнутые уголки — книги, хранящие мысли его юности. — Если подвинуть диван и ковер, переставить тумбу, то здесь получится достаточно большой пустой участок. — Я буду почти перекрывать вход на кухню. — Ничего страшного. — Ну, как знаешь, наступишь на чертеж, и я откушу тебе ногу. — Вот и кухня больше не нужна. И Кавех улыбается. Он бежит в комнату, ругается, видимо, забыл, что оставил мокрую тряпку. Хайтам глядит, как тот тащит листы в гостиную. Кажущиеся такими большими там в комнате, здесь они не больше клейких листов для заметок. Хайтам явно преуменьшает. Кавех избавляется от лужи, и аль-Хайтам тянет его за собой толкать диван. — Ты хоть что-то тяжелее своих кистей тягал? — Ты видел мои планшеты? Хайтам видит. Они стоят в прихожей подпирают стену. Хайтам кивает, мол, ладно, сдаюсь. Творчество — это сложно. Это тяжело. Кавеху бы походить к его тренеру, набрать мышечной массы. Кавех улыбается и звонко командует, ухватившись за диван. Хайтам смотрит на челку, сцепленную заколками на макушке, открытый лоб, полуразрушенное подобие пучка, скатившееся на шею. На рубашку всю в разводах от красок и линий. От мистера совершенства ни следа. Как и нет после хорошего сна на кровати и трехразового питания недавнего мертвеца. Хайтам смотрит на старого Кавеха, на удивительного юношу и не хочет отводить взгляда от его улыбки. — И раз! И два! И взяли!