Глава 15. Правда для него
8 июля 2023 г., 21:55
Мир поздней ночью замирает.
На улицах столицы становится пусто и по-мертвецки тихо без людей, которые и создают всю эту шумную, раздражающую суматоху, бегая туда-сюда, будучи настолько занятыми. Все проблемы и заботы, которые окружают их весь день, медленно растворяются — как кусочек сахара в горячем чае — поздней ночью. Так кажется стороннему наблюдателю, который смотрит из окна, не наблюдая ни единой живой душонки за пределами дома. Россия, например, на своем опыте знает, что ночью ничего никуда не исчезает. Напротив, становится еще хуже, еще страшнее, потому что ты остаешься со своими страхами и проблемами один на один. И они сжирают заживо, не щадя.
После жаркого апрельского дня, который сопровождался оттепелью и грязной, такой некрасивой коричневой слякотью на асфальтированных дорогах, прохладная ночь была очень кстати. Она приятно остужала гудящую голову, ветер игриво касался распущенных русых волос, заставляя оставаться возле настежь раскрытого окна еще ненадолго. Чтобы и дальше мучать себя своими проблемами, размусоливая их до тех пор, пока не надоест. А надоест нескоро.
И как же она все-таки красива — эта безоблачная темная ночь. Единственное, что ненадолго отвлекает от пресловутого самобичевания. Такая спокойная и умиротворяющая с мириадами сияющих звезд, и вместе с тем мистическая, таящая в себе какую-то страшную загадку. Такая ночь — то, что нужно для России на данный момент. Тишина и спокойствие. То, чего ей не хватало на протяжении нескольких месяцев. То, о чем она так мечтала и на что надеялась, когда думала об окончании болезни семьи.
Эта тишина смутно напоминает те давние — хотя даже года не прошло — времена, когда Россия жарким летним днем прогуливалась по пустынным улицам Москвы. В тот самый роковой день, который изменил жизни всех людей и стран.
Нет, не изменил, а, скорее, избавил. Избавил от жизни всех, только не ее. Кажется, что это дар, позволивший ей исправить все ее ошибки. На деле — проклятье, которое любезно напоминает о ее неприятном прошлом. Его все еще хочется забыть.
Мрачные мысли продолжают витать рядом с ней, раздражающе жужжа и все никак не желая покинуть ее. Почему? Ведь сейчас все хорошо: больше не нужно ничего скрывать от родных, не нужно волноваться об их здоровье, не нужно не спать ночами, истязая себя мыслями и сбивчивыми размышлениями о том, как, черт возьми, избавиться от этой болезни. Не нужно. Значит ли это, что она теперь может расслабиться?
О-о, нет. Определенно нет.
Избавившись от оков, которые Россия на себя добровольно надела, когда решила всерьез взяться за здоровье своей семьи, угодила в другие. И все из-за чего? Из-за того, что она рассказала правду.
Хотя она морально готовила себя к негативной реакции отца, к тому, что он определенным способом накажет ее, Союзу удалось переплюнуть самого себя. Даже упоминать не стоит о том, что он разозлился. Злость СССР не проявляется ни в громких криках, ни в угрозах, ни в физическом насилии. Злость СССР — это тихая, но ледяная ярость. От которой по позвоночнику толпами бегут мурашки, от которой хочется спрятаться, забиться в угол, трусливо поджав хвост, от которой тебя непрерывно трясет и передергивает. Она хорошо знает своего отца и помнит все те вещи, что он делал в далеком прошлом. Она знает, что он никогда не поднимал руку на своих детей, на свою жену. Но она также знает, она также помнит его неумолимую, мстительную жестокость к провинившимся подчиненным. Картины всех этих ужасных вещей двадцатых-тридцатых годов мелькают вспышками перед ее глазами, когда он смотрит на нее ледяным, мертвым взглядом. Ни разочарования, ни грусти, ни слепой ярости во взгляде этих страшных янтарных глаз. Ни-че-го.
Вопреки этому, воспоминания о том, как она рассказала всей семье правду, не отзываются в сердце животным страхом или глубоким стыдом, нет. Но Россия морщится и злится, когда вспоминает, какое именно наказание решил воплотить в жизнь ее отец.
Стоит отдать ему должное, СССР не перебивал ее, не менял выражения лица, когда девушка рассказывала о контракте с Америкой, когда сказала, что верит в Бога и изредка встречается с ним, когда начистую выложила все перед своей семьей. Стоило дочери закончить свое повествование, которое с каждым словом давалось ей все труднее и труднее, он сказал короткое и лаконичное: «Позорище». Не сказал — выплюнул, а на лице вдобавок застыла гримаса отвращения.
Это больно резануло по и без того израненному от нескончаемых нервов и переживаний сердцу. Слышать такое обидное, жалкое обращение от близкого было несносно и очень обидно.
По крайней мере, сестры и братья отреагировали куда лучше. И это хоть немного успокаивало.
Пусть некоторым и потребовалось несколько дней, чтобы окончательно переварить полученную информацию, они доверились России. Сначала отнеслись ко всей этой мутной истории с подозрением, но вскоре всецело поверили в то, что сказала сестра. Особенно в тот момент, когда почувствовали прилив сил и знакомую бодрость, которой так давно не ощущали.
И они благодарны ей за то, что она смогла рассказать все свои тайны и мрачные мысли в последние годы жизни. Россия в свою очередь благодарна за то, что они постоянно навещают ее, стремятся вытянуть на задний двор дома и погулять, болтая обо всем и ни о чем. Приносят ей сладости и любимый мармелад, рассказывают истории и так мастерски обходят темы, которые связаны с отцом, что Россия забывает об оставшихся проблемах.
Но все для нее только начиналось.
Никакого физического насилия в семье — то нерушимое правило, которого отец придерживался и придерживается всегда. Однако никто не отменял психологическое, которым он как раз и воспользовался. СССР просто-напросто игнорировал Россию: с того самого дня, кроме въевшегося в кору головного мозга «позорища», больше не сказал и слова. Проходил мимо дочери, словно она была пустым местом, на все попытки поговорить демонстративно отворачивался, покидая место, где дислоцировалась Россия.
Вместе с тем, игнорирует он не только ее, но и остальных детей. Он перестал разговаривать со всей семьей, закрываясь в своем кабинете, намеренно пропуская приемы пищи. А в те редкие моменты, когда покидал свое прибежище, на его лице застывала маска мрачного, хмурого мужчины. Теперь его угрюмое изображение на портрете, что висел на стене позади его рабочего стола, совсем не отличалось от него настоящего.
И это все так несправедливо.
Несправедливо, потому что от правды теперь страдают все: и СССР, и она сама, и остальные братья и сестры.
Россия скрипит зубами, врезается длинными ногтями в собственные ладони и тут же шипит от острой боли. Несправедливо, потому что она столько страдала, столько терпела, столько проживала, столько переживала, чтобы что? Чтобы теперь терпеть к себе пренебрежительное отношение?
Даже если бы отец удосужился поговорить с ней, она бы не была спокойна. Окончательно — точно нет. Потому что есть еще одна большая такая и язвительная проблема, которая является частым гостем в ее мыслях и о которой почти ни слуху ни духу.
Хмуря свои аккуратные брови, вновь сжимает руки в кулаки, когда в голове возникает его имя. Этот чертов Америка не слишком далеко ушел от отца. Конечно, у него есть очевидные причины игнорировать ее звонки, заставлять Канаду и Эмму делать тоже самое, и даже забивать на их совместные проекты, на которые потратили кучу времени. Россия понимает, что обидела его. И она бы извинилась, даже соизволила бы попросить прощения, но просто физически не могла этого сделать. Ни по телефону, ни вживую. Она ведь даже за пределы дома выйти не может.
И ей приходится только гадать, как себя чувствует американец. Она убеждает себя в том, что волнуется за него лишь из-за чувства ответственности перед Штатами, раз он страдает из-за воспоминаний, связанных с ней.
Она почти в это верит.
От мыслей, что Америка там помер у себя в особняке, отгоняют только его редкие выходы в свет, когда он появляется на публике с нездоровой бледностью лица и мрачным видом.
Так что теперь Россия решительно поднимается с деревянной табуретки так, что предмет мебели падает на пол с громким грохотом. Окидывает взглядом свою комнату и что-то невнятно бурчит себе под нос, снова говоря с самой собой. Ей стоит взять только документы, подтверждающие личность, когда она полетит в Вашингтон. Стоит ли уходить сейчас, под покровом этой чудесной ночи или уйти в следующую ночь, подготовившись? Нужно ли предупреждать кого-то из своих, чтобы они не волновались? Не отца явно.
Пока в голове России стремительно и хаотично проносятся самые разнообразные мысли по поводу всей этой ситуации, задумавшись, не сразу замечает встрепенувшегося Аляску. Он спрыгнул с постели хозяйки, шустро подбегая к ее ногам, доверчиво трясь об них. Его действия заставляют девушку вдруг остановиться, прикрыв глаза.
Теперь вся суматоха, что появилась в ее голове из-за негодования всеми последними событиями, с легкостью уступает перед тем спокойствием и умиротворением, которое она испытывала лишь в одном месте. В Парке. Вот они: плюсы содержания у себя под боком Божьего существа, которое в случае чего остудит разгоряченную голову.
— Спасибо… — Невесомо коснувшись темного меха, Россия теперь отмела от себя прошлые идеи. Глупо так импульсивно срываться с места без объяснений и уходить по-английски. Отец если не через несколько минут, так через пару часов точно заметит ее пропажу, даже не выходя из собственного кабинета. Очевидно, где он начнет искать с самого начала, если не увидит ее на своей территории. Подставлять себя, и без того в плачевном положении, и Америку? Нет уж, ей хватает.
Варианты по типу: рассказать по телефону всю ее историю или позвать к себе домой тоже не подходят по ряду причин. Передавать важную информацию с помощью гаджетов дело вообще не безопасное. Да и при всем своем желании, девушка просто-напросто не может дозвониться до американца.
И дома, у коммунистов, его Союз точно не ждет.
Тогда остается лишь один верный, приходящий в голову вариант.
Поигравшись и потискавшись еще немного с Аляской, Россия окончательно успокаивается и возвращает себе прежнюю трезвость рассудка. Так и нужно. С холодной головой решать свои проблемы. Так же, как она делала и всегда, успешно добиваясь своих целей.
***
Стоя перед темной дверью, ведущей в кабинет отца, она против собственной воли неуверенно мнется. Россия точно знает, что этот трудяга снова не спит, а разбирается с теми делами, которые успели поднакопиться за его временный нежеланный отпуск. Стыдно признавать, но ей очень хочется боязливо повернуть назад, понурив голову, улечься на свою постель, накрывшись одеялом с головой, чтобы потом тяжело вздыхать и корить себя за проявленную неуверенность. Она подавляет в себе такие трусливые непрошенные порывы, задирая подбородок выше. Раздается стук костяшек пальцев по деревянной поверхности. За которым следует отцовское «входи». Он отчетливо понимает, кто ждет за дверью, и кто отчаянно ищет с ним встречи. Россия закрывает дверь кабинета и плавными, легкими движениями подходит к столу отца. Замирает перед ним, складывая руки перед собой. Смотрит взглядом пустым и холодным, точно таким же, каким Союз смотрел на нее несколько дней назад. Нельзя показывать свою слабость и свой страх. Ни перед кем. СССР тяжело вздыхает, но виду, что его волнует строгий вид дочери, не подает. — Я тебя слушаю, Россия. — Он отодвигает на край стола стопку бумаг, скрещивая пальцы рук и кладя на них подбородок. В полутьме кабинета, который освещают только несколько ароматических свечей (их купила сама Россия, искренне надеясь, что они смогут улучшить состояние семьи), его глаза отдавали зловещим сиянием, которое сбивало с толку. Но не ее. Не теперь, когда для России пути назад уже нет. Она непроизвольно вздрагивает от его голоса, уже успев отвыкнуть от него за пару недель. Отец говорит так, будто бы и не было тех безмолвных ужасных дней, в которые он намеренно избегал свою дочь. Теперь он выглядел вполне спокойным и настроенным на разговор мужчиной. Так что Россия, снова взяв себя в руки, только прикрывает глаза. Как же она устала. — Я собираюсь поехать в Вашингтон. К Америке. Завтра. Отец не меняет ни своего положения, ни выражения лица, только вопросительно вздергивает бровь. Снова не перебивает, снова ждет продолжения. Отчего это лишь напоминает их диалог — скорее, монолог — на кухне. Но Россия молчит, смотрит сквозь широкоплечую фигуру отца. Не выдает своего волнения ни жестом, ни взглядом. Как и учил когда-то он сам. Молчание затягивается: каждый ожидает дальнейших слов от собеседника. Первой, наконец, сдается девушка, нехотя поясняя: — Я тоже расскажу ему правду. — Полагаю, что он разболтает ее при первом же удобном случае... Не факт, что ему поверят, впрочем. — Союз размял затекшие плечи, откидываясь на спинку кресла. — Раз уж ты хочешь заглянуть к этому буржую, не забудь расторгнуть этот унизительный контракт. Любым способом заставь его это сделать. Маска безразличия дает трещину после его слов, и она медленно сдвигает светлые брови. Ее не устраивает. Не устраивает его равнодушный и безучастный вид и тон, не устраивает, что он диктует свои условия, нисколько не интересуясь ее мнением, не устраивает, что с ней перестали считаться. Этого она терпеть не может. — Не волнуйся, я поеду с тобой. Буду присутствовать лично при расторжении, чтобы вы двое ненароком не заключили какой-либо новый контракт, связанный с фиктивными отношениями. Что-то внутри с треском рвется, и она уже больше не контролирует себя. — Ты не понимаешь. Мне не нужно, чтобы ты ехал со мной. Мне не нужно, чтобы ты контролировал меня. Мне не нужно, чтобы ты не доверял мне. Я так долго страдала на протяжении десятков лет, приходила к тебе на одинокую могилу, о наличии которой не знала ни единая душонка. Я корила себя за все те ошибки, что совершила, я сидела рядом с твоим гробовым камнем по несколько часов, не сдерживая слез. Мне дали шанс все исправить, и я им воспользовалась. Это благодаря мне с нами считаются, как когда-то давно, это благодаря мне страны охотно идут на сотрудничество. Я предлагаю инновационные проекты. И я жертвовала собой ради всех вас, каждое мгновение мои мысли занимали только вы. Моей целью были только ты и братья с сестрами, ваше благополучие. Так за что же ты тогда меня наказываешь? Отец задерживается с ответом и молчит. — Меня ранит твое равнодушие и недоверие. — Я презираю ложь и недомолвки. В особенности от близких, которые дороги мне всем сердцем. Ты прекрасно осведомлена об этом, так что моя негативная реакция не должна была тебя удивить. — Он тяжело вздыхает, тоже ощущая эту вселенскую усталость от последних переживаемых событий. — Тебе бы стоило рассказать обо всем сразу же, как только ты… реинкарнировала. Но ты этого не сделала. — Хочешь сказать, что если бы я рассказала все с самого начала, ты меня не наказал? — Это было бы справедливо с моей стороны. — Верно. Несправедливы только твои действия сейчас. Я этого не заслуживаю. — Может быть и так. Это будет для тебя уроком, быть предельно честной со своей… Россия усмехается, подловив отца на этом слове. Честность. Она перебивает его, кривя губы в злобном полуоскале: — Тебе ли говорить о честности? Разве не ты скрывал от меня плохое самочувствие? Не только свое, но и остальных своих детей еще летом? Они молчали, скрывая от меня правду только по твоей прихоти. Где же тут твоя хваленая честность, папа? Темные брови отца приподнялись в немом удивлении. Он действительно не знал, что мог ответить на ее слова и как оправдаться. Пожалуй, что никак. — Это так. — Отец поджимает губы, отводя взгляд от дочери. — Я был неправ. — Да. — И это наказание было несправедливо. — Именно. — Верным было лишь мое решение оставить тебя под домашним арестом. Но, раз ты так рвешься к своему лже возлюбленному, не буду мешать. Только проконтролирую все со стороны, чтобы этот мерзкий червь даже не подумал снова предлагать контракт. Ей это по-прежнему не нравится. Она хотела бы остаться с ним один на один. Эта встреча носила личный, сокровенный характер и третьего лица не терпела. Но СССР, похоже, чхать хотел на все ее желания. И если он сказал, что будет присутствовать лично на их встрече, значит, так и будет. Тяжело. Когда основная проблема решилась, о себе напоминают те остальные, которые русская упорно отодвигала на потом. Она тяжело вздыхает и, смирившись на этот раз, медленно кивает. — Не стоит обманываться и считать, что у этого капиталиста есть какие-то положительные чувства к тебе, Россия, — где-то она уже это слышала. — Он ищет только выгоду в отношениях, какой бы характер они не носили, использует других в своих целях. Сколько стран теперь являются его марионетками? И не сосчитать… Я не хочу, чтобы ты стала одной из них. — Хорошо, я поняла, — сил спорить и доказывать обратное отцу уже не хотелось, она слишком вымоталась за последнее время. Тандем из Америки и России получился на удивление слаженным. Каких бы успехов добился весь мир, если бы эти две страны и дальше продолжали работать сообща. Мысленно она поставила себе галочку, что обязательно обговорит с американцем этот пунктик. — С меня на сегодня хватит. Доброй ночи, папа. — Спокойной.***
С отцом моментами все же бывает трудно. Несмотря на то, что он наконец-то соизволил поговорить с ней прошлой ночью, и несмотря на то, что, кажется, удалось решить возникший конфликт мирным путем, между ними по-прежнему висела тяжелая напряженная атмосфера, которую ножом можно было резать. И Россия прекрасно понимала, что отец все еще злится на нее. По его жестам и движениям это было видно сразу же. Ей, которая прожила подле него почти всю жизнь, так точно. Она уже несколько десятков раз пыталась пойти на контакт, но все ее слова разбивались о жестокую стену его безразличия. Она устала, и она — с не очень спокойной душой — бросает свои попытки. Так что дальше очередь за ним. Черная Волга, которая собирала удивленные взгляды пешеходов и водителей по дороге до особняка Америки, остановилась рядом с высоким забором. Кивнув напоследок водителю, коммунисты вышли из машины. И стоило только ноге девушки коснуться земли, как она услышала звонкий и протяжный лай. Источник звука приближался золотистым пятном по блеклой траве, еще пока не признавая нежданный гостей. Бейли громко лаял, поднимая свою вытянутую мордочку вверх, не отводя карих глаз от посетителей. — Бе-ейли! Это же я, не узнал, глупый? — Россия подошла к забору ближе, недолго ожидая, когда золотистый хвостик начнет радостно вилять, и когда лай от предупреждающего и грозного перейдет в визгливо-радостный и счастливый. Она протянула руки через прутья, лаская шелковистую шерстку ретривера. — Хоро-о-оший мальчик. Занятая поглаживаниями Бейли, она не сразу заметила, как открылась входная дверь особняка, и как неровными, шаркающими шагами к двум странам приближается третий. Бросив мимолетный взгляд в сторону России, Америка недовольно посмотрел в глаза ее отцу, такому же хмурому и недовольному, как и он сам. Он был до ужасного бледен и продолжал пошатываться, медленно моргая. Судя по внешнему виду, коммунисты потревожили его как раз во время неглубокого сна. Растрепанный и злой, Америка медленно перебирал ногами. — Какого черта вы сюда приехали без предупреждения? — Отперев калитку, он, однако, преграждал путь внутрь, устало навалившись на опорный столб. — Так же, как и ты когда-то в Москву, — напомнила девушка, не отрываясь от приятного занятия. Бейли уже лежал на спине, подставляя под нежную ручку девушки свой живот. Воцарилось молчание, которое нарушалось только собачьим сбивчивым дыханием. Союз хмыкнул, переводя взгляд с хозяина дома на его зверушку. — До чего же раздражающая псина… А вот Бейли ничего такой, — СССР присел рядом с девушкой, присоединяясь к поглаживанию собаки. Бейли радостно скулил, виляя своим уже не чистеньким хвостом по грязной земле. Что-то несколько изменилось в характере коммуниста. — Повторяю еще раз. Что вы. Тут. Забыли? — Америка шутки не разделил, переводя теперь свой негодующий взгляд на Россию. Пускай апрель, пускай в Вашингтоне теплее, чем в Москве, он едва заставляет себя не возмутиться ее внешнему виду вслух. Пускай ее излюбленные высокие белые сапожки и голубое платье выше колена привлекали его пристальный взгляд, заставляя всматриваться на открытое пространство кожи, он все же раздражается. Пускай она уже говорила, что закаляется чуть ли не с пеленок, он не может не нахмуриться из-за того, что она так легко одета. Решила пренебречь капроновыми колготками, теплым пальто хотя бы накинутом на плечи, сидя тут перед ним — скорее, перед Бейли — в этой тонкой, ничуть не согревающей ткани. Россия с сожалением убирает руку от животика собаки, выпрямляясь. Она переводит свой взгляд на хозяина дома, задирая нос повыше, но тут же замирает. Черт. Воспоминания проносятся прямо перед ее глазами. Она вспоминает, что весь тот флирт, который лился нескончаемыми потоками с уст американца, принимала по шутке, несерьезно. Что только хмыкала на эти попытки, получая, вместе с тем, небольшую толику удовольствия. Списывая все на то, что каждой молодой девушке иногда хочется услышать забавные кокетства от забавного мужчины. Она думала так до того момента, когда младший брат задал ей вопрос. Есть ли у нее чувства к Америке? И ее словно облили ушатом ледяной воды. Нет, Россия не задумывалась об этом. После этого вопроса, ее отношение к американцу резко меняется в отрицательную сторону. И она злится, негодует. Из-за кого? Из-за себя, за тот ответ на вопрос белоруса, который настойчиво хочет вырваться из ее рта; из-за американца, который заставил чувствовать то, чего она совершенно не должна была. Упорно отрицая саму себя, ей хочется ранить и задеть Штаты, чтобы плохо было не только ей. И она это делает, почти не сожалея о своем поступке. Почти. Она тщетно старается забыть, выбросить из головы его навязчивый образ перед глазами, но не может. И она не хочет задумываться над тем, почему не может. Она тщетно старается забыть ту часть разговора с Богом, которая касалась Америки. Когда даже недолгое нахождение в Парке развязало ей язык, когда она даже соврать толком не могла, напрямую говоря о том, что лежало где-то в глубине души. Ей правда хочется забыть эти нелепые чувства. Но она не может. — Нам нужно поговорить. — Еще бы, — он тяжело выдыхает, отталкиваясь от столба калитки. — Его в свой дом я не пущу. — Америка указывает пальцем на полусидящего мужчину, бросая на него презрительный взгляд. — Чудесная новость. В таком случае, мы можем улетать обратно, Россия, — выпрямляясь и отряхивая темно-коричневое пальто от несуществующей пыли, радостно заключает отец. — Можешь подохнуть из-за той болезни, что тебя терроризирует, тратить драгоценное время на твою полумертвую тушку не вижу смысла. Штаты удивленно вскидывает брови, переводя взгляд на девушку, которая по-прежнему стояла рядом. Даже не дрожит от холода, напротив, подставляя лицо порывам ветра. — Нашла способ? — Он несколько… специфичный, но тебе точно станет лучше. И еще, — Россия делает шаг навстречу Америке, нарушая его личное пространство так, что пугается сама. Такая близость непроизвольно взволновала обоих. Союз в это же время тоже делает не менее волнующий — скорее, угрожающий — шаг, с целью увеличить расстояние между лицами дочери и капиталиста. Россия закатывает глаза, но намек понимает. Отступив на несколько шагов назад, продолжает: — Папа тоже должен присутствовать. Иначе нам придется улететь, и я тебе ничего не смогу объяснить. — Америка скептично поднимает светлую бровь, начиная осознавать, что тут к чему. Единственной причиной, которая бы объяснила факт нахождения Союза — очень злого и агрессивного — на его территории, была одна. Он узнал о контракте. Мужчина недовольно покосился в сторону девушки, обещая самому себе, что поговорит с ней насчет этого. Определенно. — Коммунист, ты вообще знаешь, сколько твоей дочери лет? Сколько можно опекать взрослую страну? — Столько, сколько потребуется. Мнение того, кто попытался использовать мою дочь в своих гнусных целях, меня не интересует. — Использовать? Учитывая содержание контракта, я бы сказал, что это Россия меня использует. — Так мы остаемся или уходим? — Прерывая дальнейший спор, который бы точно затянулся на несколько часов, устало спрашивает Россия. Она ожидает ответа американца, нервно поджимая губы и сжимая подол своего нежно-голубого платья. Отчего оно немного приподнимается, показывая теперь еще больший отрезок ее бледной кожи. Америка тяжело вздыхает, отводя мимолетный взгляд. И отступает, пропуская коммунистов на территорию своего дома. — Только попробуй что-нибудь сломать в моем доме, чертов медведь. Потом не откупишься. — Так самоуверенно полагать, что все то, что принадлежит тебе, чего-то стоит, — СССР проходит мимо уверенным, неспешным шагом, усмехаясь мрачному лицу американца, — полупокер. Хозяин особняка хмыкает в ответ, оставаясь позади разочарованно качающей головой русской и ее отца. — Не могу согласиться. Твоя дочь стоит много больше, чем «чего-то». — Что ты только что сказал? — Отец угрожающе шипит, резко остановившись, поворачиваясь лицом к довольно скалящемуся американцу — Я сказал, что твоя дочь… — Вы начинаете меня утомлять. Оба. Можем ли мы хотя бы до дома дойти спокойно? — В очередной раз, голосом разума — очень уставшего разума — стала девушка, снова прервав двух мужчин. И хотя оба что-то недовольно проворчали под нос, решили последовать настойчивой просьбе младшей страны заткнуться. Хотя бы до дома.***
Ей в самом деле начинает надоедать пересказывать все свои воспоминания из прошлой жизни, которые по-прежнему отзываются тупой болью в собственном сердце. В который раз она это рассказывает? Если не брать в расчет все те разы, что она прокручивала в своей голове, то ни много ни мало четвертый. И каждый раз по кругу: смерть отца, утрата дипломатических отношений со странами, в том числе с братьями и сестрами, сложные взаимоотношения с Америкой и Западом в целом, ядерный взрыв, Бог, ее важное задание по предотвращению всех вышеперечисленных событий, и вот — Российская Федерация становится Российской Советской Федеративной Социалистической Республикой. Они расположились в той же комнате, которую Россия окрестила как зал заседаний. Не слишком приятные воспоминания. И Америка намеренно привел их именно сюда. Он сидел, подперев ладонью подбородок, вслушиваясь в этот поток сознания девушки. — Я, по-твоему, в это поверить должен? — Наконец, он подал голос, скептично оглядывая ее напряженную фигурку. — А у тебя есть выбор? — Полагаю, что есть. Например, усомниться в твоей адекватности и не поверить в то, что ты только что рассказала? — В таком случае ты, вероятно, умрешь, — она пожала плечами, не сводя взгляда зеленых глаз с его голубых. Это молчаливое противостояние длилось почти вечность. У него есть определенные претензии к России. Ему есть, за что ее ненавидеть и презирать. Страна, окруженная любовью и заботой своей семьи, по собственной воли отказывается от них, закрываясь в себе. Думает, что так она добьется больших успехов. Но в конечном итоге лишь копает яму, которая в будущем станет братской могилой для всего мира. Этот маленький снежок превращается в огромный снежный ком. Он бы мог обвинить ее в том, что ее ошибки привели мир к катастрофе. Но он знает, что это не так. Не только она замешана в том, что произошло в… прошлом-будущем. Она его будущий конкурент. Он упорно боролся за лучшее место под солнцем долгие годы, и просто так отдавать его не намерен. Он не любит и не уважает своих оппонентов, рассматривая их лишь в качестве угрозы своему высокому положению на мировой арене. Вместе с тем, Россия заставляет его забывать про прежние устои. Все прошлое, что начиналось как игра и средство избавления от рутины и скуки, позже вылилось во что-то совершенно неестественное, ненормальное. Для него. Но ему до одури приятно забываться рядом с ней, и он совершенно точно не может с этим бороться. Это выше его сил. Он хочет прикасаться к ее гладкой нежной коже, запоминая это неуловимое чувство на кончиках пальцев; хочет прижиматься при всяком удобном случае, минимизируя расстояние между их телами; хочет целовать ее манящие розовые губы, которые она временами подкрашивает ярко-красной помадой, которая теперь ассоциируется лишь с ней. Для него теперь это естественно. Он хочет ее полностью. Похоже, у него действительно нет выбора. Но это не удручает. — В это все же трудно поверить. — У тебя будет время переварить полученную информацию. Но, гарантирую, ты поправишься. — Она неловко замолкает, опуская взгляд вниз. Хоть Америка и не может рассмотреть из-за мешающего стола, который их разделяет, он уверен, что она снова сжимает подол своего платья, снова оголяя больший участок кожи. Воображение рисует определенного рода картины, и он непроизвольно вздыхает. Тяжело и протяжно. Поджимая губы, Россия снова начинает говорить: — Мне стоит извиниться за то, как я повела себя в прошлой раз и что тебе сказала, Америка. — Ее щеки заливаются стыдливым румянцем, хотя и продолжает упорно смотреть в глаза, поддерживая зрительный контакт, а уверенный, громкий голос становится на полтона тише. И он просто не может не быть очарован. Боже, да даже если бы она отца его убила, он бы простил ее, только бы она оставалась такой смущенной подольше. — Это было некорректно с моей стороны. — Проехали, — он неохотно отводит немигающий взгляд с ее губ, возвращая связь с реальностью. — Есть что-то еще, что ты бы хотела сказать? Она вздыхает, кидая мимолетный взгляд в сторону отца, который удерживал одной рукой книгу, перечитывая уже давно знакомый текст о Брестской крепости. И хотя казалось, что он сосредоточен только на литературном произведении, Россия совершенно точно знала, что Союз внимательно наблюдает за ними двумя и вслушивается в их беседу. Но не вмешивается, вставляя свои пять копеек. Хотя бы за это девушка благодарна своему отцу. — Контракт… Нам нужно его расторгнуть. — Россия хмурится, переводя взгляд обратно на американца. Он недовольно поморщился от ее слов, готовый ответить решительным отказом, но был перебит, — постой. Несмотря на то, что он будет расторгнут, мы по-прежнему можем сотрудничать друг с другом. Учитывая мои знания из будущего, которые, к слову, до сих пор не иссякли, я бы помогала тебе с твоими проектами. А ты мне с другими странами. Я по-прежнему преследую предначертанную цель: не допустить того, что произойдет в будущем. Потому что знаю, что на данный момент осталось что-то еще. Это пока неизвестное мне «что-то» может привести к плохому финалу, который я просто не могу допустить. Так что я буду продолжать свою работу до тех пор, пока внешний вид Бога не станет нормальным. — Она бросает мимолетный взгляд в сторону отца, спрашивая его мнения своим немым вопросом в глазах. — До тех пор, пока Америка находится далеко от тебя и до тех пор, пока твой Бог не станет выглядеть нормально, делай, что хочешь, — не отвлекаясь от текста, лениво отвечает он. — Ты серьезно разрешаешь мне пойти на такое? Не ты ли… Отец тяжело вздыхает, откладывая от себя, наконец, книгу. — Послушай, Россия, я не идиот. И, чтобы ты ни говорила, я тебе доверяю всецело. Учитывая тот факт, что я атеист и никаких Богов не признаю, я поверил во всю твою историю. Иначе бы я не разозлился и не наказал тебя за молчание, не так ли? — Склонив голову набок, он раздраженно продолжает, — поэтому, если ты говоришь, что миру все еще угрожает опасность, что ты знаешь, как действовать… я тебе доверяю. Даже если твой план будет включать в себя этого проклятого буржуя. — Пошел ты. Россия была растрогана словами отца настолько, что в уголках глаз скопились слезы счастья. Она усомнилась в отцовской любви, посчитав, что их хорошие отношения теперь безвозвратно утеряны. Но он пошел против собственной натуры, против собственных принципов, прислушиваясь к решению своей дочери. И, самое важное для нее, полностью доверял ей. — Все-таки… Ты для меня самый лучший, папа! — И слезы, все же медленно, нехотя потекли по ее щекам, блестя в солнечных лучах. Америка медленно отворачивает лицо от России. Потому что понимает, что еще чуть-чуть, и он точно не удержится. Ее слезы — это последний, но самый сильный удар по его железной выдержке. И он не знает, что точно сделает, но Союз определенно забудет про вышесказанные слова, плюнув на спасение мира, заберет дочь и вообще никогда не выпустит за пределы дома. Дай Бог ему сил, раз Он действительно существует. — Но учти, милая. После успешного — я надеюсь — окончания всей этой неразберихи, не приближайся к нему ближе, чем на километр. — Это много. — Именно поэтому на такое расстояние, — он снова возвращается к книге, окунаясь в начальные события Великой Отечественной войны. Америка тяжело дышит, смотрит на свои руки, куда угодно, но только не на Россию, которая даже и не думает вытирать щеки от слез. Она радостно склоняет голову, пытается встретиться взглядами (если это вообще возможно, поскольку он по-прежнему сидит в своих солнцезащитных очках) со своим собеседником, но терпит неудачу. Смирившись, Россия все равно обращается к американцу: — Нам больше не нужно притворяться любовниками! Знаешь, Америка, мы бы не просто сотрудничали, но могли бы стать хорошими друзьями, в таком случае. — Она весело хмыкает, чуть склонив голову. И эти невинные слова из уст русской действует на американца определенным образом. Он так скучал, так ждал ее, бросившую его с болезнью одного (опустив тот факт, что он сам не принимал от девушки звонки), так хотел, чтобы она вернулась, чтобы услышать это? Предложение о дружбе? Но он не возмущается. Потому что в голове все его дальнейшие действия складываются в цельную картинку. Ну конечно. Он будет для России просто наичудеснейшим другом. — Да, могли бы. — Он отвечает такой же приветливой улыбкой, усмехаясь тому, что действительно согласился стать ее другом. Такое по-детски невинное и — снова — до одури очаровательное предложение. Хотя не совсем то, чего он ожидал. — Так что теперь думаешь насчет договора? — Расторгаем. Я подготовлю соглашение и отправлю тебе, — задумавшись, он вдруг протяжно промычал, словно вспомнив что-то, — к слову, раз ты рассказала мне всю правду… Я тоже кое-что скрывал. Улыбка сошла с лица России, и она слегка нахмурилась. Сидящий на диване СССР тоже сдвинул брови к переносице, переводя взгляд со строк книги на американца. — Да? И что же? Америка, напротив, скалится еще сильнее — уже не улыбается — тоже склоняя голову к плечу. — Я попросил журнал выпустить только один экземпляр и принес его в дом. — Без всякой конкретики сказал он, донося смысл только до ушей России. И она сразу его поняла.. — Ты… — Думаю, на сегодня наш разговор окончен. Очень рад, что вполне на позитивной ноте. Я все еще чувствую слабость, так что больше не могу принимать вас в стенах моего шикарного-скромного особняка. Могу лишь проводить до моего не менее шикарного забора. Когда коммунисты оказались за территорией дома американца, который с момента их встречи стал выглядеть куда здоровее и веселее (что, на самом деле, успокоило Россию), девушка прошла мимо него, прищурив глаза. — Мы еще встретимся, Америка. — И ты чертовски права, моя милая Соня! — Возле ворот остановилась Черная Волга, ожидая коммунистов. Мимолетно глянув на номер машины, он кивнул России. Мужчина одарил ее широкой, чуть ли не счастливой улыбкой, махая на прощание рукой. Как только черный автомобиль скрылся из зоны его видимости, американец тихо проговорил, — скорее, чем ты думаешь.***
— Что он имел в виду, когда говорил про журнал и экземпляр? — Между делом поинтересовался отец, когда они уже прилетели обратно в Москву. — Это очень долгая история. Расскажу, когда отосплю все пропущенные часы сна за последние месяцы…
