На снимках в движении

Белый всё ещё считает это ублюдочным дизайнерским решением — развесить в спальне зеркала. Причём с продуманным приколом, чтобы зеркала дробили комнату на осколки и под углом выдавали сразу несколько отражений. Вдруг совсем скучно жить одному, а тут такая приятная компания — худшая, на самом деле, Руслан себя одного еле выдерживает, куда ему ещё делить пространство с угрюмыми клонами из зазеркалья. Мрачная мысль тут же записывается в материал для будущего разгона со сцены — даже в своём доме нельзя спрятаться от себя. Естественно, Арсений в пищащем восторге с этих зеркал. Извозился перед ними весь, теперь вот нащёлкивает селфи — чем бы тридцатичетырёхлетнее дитя ни тешилось, лишь бы не цокало надменно языком и не скакало неугомонно по квартире. Руслану не жалко, так что пускай развлекается — и не забывает блюрить фон. Белый, не вставая с кровати, пялится на торшер — на торшере висит чёрная майка Арсения, спешно стянутая с разгорячённого тела и филигранно отброшенная в сторону, а теперь обрисовывающая собой отголоски шальной ночи. Сам Арс облачился в стащенную домашнюю футболку Руслана — затёртую и выцветшую до серой зернистости, но оттого и уютную. Счастливый Арс среди калейдоскопа своих отражений и молчаливо наблюдающий за ним Белый — вот она, идея для нового телешоу, смотрите после полуночи, концептуально и не для широкой публики. Какая-то даже идиллия рисуется — томная такая и щемящая. Руслану она не нравится, Руслана она пугает, сопливость эту сгонять надо срочно, пока не накрыла чем-то опасным. — Ты собираться будешь вообще? Мне ехать уже пора. — Да помню я, не ворчи, — Арсений не отвлекается ни на секунду от своего занятия, меняя ракурсы и оттенки мимики. — Тут искусство творится, нельзя прерывать. Белый скептично вскидывает бровь. У мартышки фотосессия — но Арс пускай считает это искусством, ему виднее. Зрелище, конечно, увлекательное, Руслан наизусть уже знает эти копошения — поправить мельком распавшуюся чёлку, улыбнуться уголком губ и вздёрнуть нос — эти возвышенные позы и загадочные взгляды, придирчивость и подбор нужного выражения лица — балбес не понимает, что не способен получиться на фото плохо — игра с фильтрами и баловство с каламбурами в тегах, борьба кокетства с брутальностью в накинутых вуалью образах. Белому всё это кажется бесячим-девчачьим, но шутки на эту тему утомили его самого, поэтому он сыплет ими всё реже, а чаще — засматривается, невольно очаровываясь, и насмешки в этом всё меньше и меньше. Арс спиной чувствует чужой взгляд и оборачивается. — Иди сюда, — зовёт он, склонив голову к плечу. Белый непонятливо хмурится, перекатывается нехотя по кровати, подзывается туда, куда приглашали — утыкает подбородок в Арсово плечо. Арс закидывает руку и треплет его по голове, как привалившуюся к нему уставшую собаку, отставляет телефон и приоткрывает рот, ловя в кадр их обоих. Меняет ракурс и позы, то приобнимает Руслана за плечо, то жмётся щекой к щеке, то выгибается и укладывается головой Руслану на колени, лохматясь и сверкая ямочками на щеках. — Это ты тоже выкладывать будешь? — Да, отправлю в “Караван историй”, — Арс наконец-то смотрит не в камеру, а прицельно в глаза — без ужимок и лисьих прищуров, невинное и бесхитростное любование. Руслан странно застывает, будто что-то ткнулось остриём под дых, и рука, сама по себе зарывшаяся в волосы, бессознательно наглаживает вихрастый бардак. Арсения никогда нельзя предугадать и избежать, Арсений — пулевое навылет, осколочное под рёбра, осколочное небо в распахнутых глазах, манящее и гиблое, синева-нева-нева. — Всё-всё, мчусь собираться, — Арсений подкидывается вверх и резко слетает с кровати. Неуловимый, непостоянный, шебутной — ворвавшийся в комнату ураган, оставшийся переночевать. — А то по взгляду вижу, что ещё чуть-чуть и начнёшь кусаться. А я не то чтобы против. К слову, следы этого не против до сих пор можно разглядеть над растянутым воротом — под футболкой их целая россыпь, хаотичная вереница от ключиц и ниже. Арс вышагивает по чужой спальне затейливо и таинственно, и его бы одёрнуть, окликнуть чем-то язвительным, но отчего-то не хочется рушить момент — это же знаменитый театр имени А.С. Попова, а Руслану на этот спектакль достались лучшие зрительские места. Арс раздвигает дверцы шкафа. Постукивает по створке пальцами, оглядывает придирчиво полки и развешенные на плечиках рубашки. — Срочно, в какой футболке в последнее время ты светился чаще всего? Могу надеть её и создать скандальный инфоповод. Руслан не сдерживает смешок — о да, у нас же с тобой такая скучная жизнь, тишь да гладь, вот бы разбавить блёклые будни какой-нибудь хуетой. Скандал, ха. Как будто не от них двоих весь ТНТ стоял на ушах, опасаясь, как бы они не поубивали друг друга в захламлённой подсобке — или, наоборот, только об этом и моля. — Мне бы пиздец как польстило, если бы кто-то следил за тем, во что я одеваюсь, — Руслан наблюдает, как Арс беспардонно листает в шкафу его вещи — должно бесить, но почему-то не. — Затея провальная, кстати. Даже если ты и напялишь что-то из моего шкафа, никто это не сопоставит со мной. — Ты скучный, — морщится Арс, вытянув с полок и запихнув обратно зелёный ремень с цепочками. Откуда только откопал. — Не быть нам с тобой героями газетных статей. — Потому что я не Шастун, от которого на тебе не то что футболку — волосок ебучий заметят, — говорит Руслан неожиданно желчно даже для себя самого. — Бо-о-оже, это что у нас тут, ревность? — Арс оборачивается и театрально прикладывает руку к груди, нахлобучивший на башку чёрную фетровую шляпу. Серьёзно, надо прибраться в этом бездонном шкафу. — Не рановато ли, Руслан Викторович, для таких сцен? Белый хмыкает в неумелой попытке согнать раздражение. И вот хуй пойми, что он имеет в виду: рановато для утра — почти полдень, котик — или рановато для них. А ещё, оказывается, Руслана с этой темы нехило штормит. Она ведь и на виду вроде, обшученная и изъеденная, а как будто и укалывает каждый раз — совсем не смешно. — У тебя правда с этим пацаном что-то есть? Арсений сдвигает шляпу на лицо и усмехается из-под тени. Оборачивается и откидывает голову, чтобы Руслан видел затемнённую ухмылку и манящую бледность шеи, щёлкает языком и картинным рывком отбрасывает шляпу в сторону. — А тебе всё расскажи. Руслан давится нежданным возмущением — вот именно, скрытный пиздюк, расскажи мне всё и немедленно. Это нарыв, который удаётся вовремя прижечь, потому что у Руслана нет права предъявлять и выёбываться, но однажды ведь захочется, чтобы громко и вдребезги, а пока не свой голос повторяет в голове пророчески — рановато. Арс подходит к нему загадочностью и непредсказуемостью, нависает сверху, накидывает на шею галстук. Чёрная лента скользит и оглаживает кожу, вспархивает вверх и накрывает глаза. Белый инстинктивно мажет по воздуху рукой и ловит Арса в объятье, задирает голову, пытаясь сбросить темноту, — Арс смеётся у самого уха, пробегается невесомо пальцами и сжимает концы галстука на затылке, не давая распасться. Руслан смотрит с завязанными глазами в никуда, так и держа руку на Арсовом боку, выжидает, чувствует скользящее касание на щеке — темнота замирает у его лица, клюёт губами губы и щекочет мягким смешком. Руслан стягивает с глаз повязку. Мир замыкается на лице напротив, в безмятежной радужке всколыхиваются тёмные воды — солнце и затмение в одном человеческом воплощении. — Опаздываем, — напоминает Арс строго, как будто это не он вместо сборов кривил рожи на камеру. Отстраняется, быстрым шагом пересекает комнату, рассыпая по зеркалам своих ухмыляющихся двойников. — Вместе выйдем, или будем шифроваться? Хотя зачем, никто же за тобой не следит — ни за твоими шмотками, ни за тем, с кем ты выходишь утром из своего подъезда. — Дрянь, — Белый лениво поднимается с кровати и поддевает пальцем накинутую на торшер майку. — Зато тебе везде мерещится толпа папарацци и свет софитов над башкой. Арсений отсылает Руслану воздушный поцелуй — смесь обольщения и ребячества — и скрывается за дверью в ванной. Руслан снимает с торшера майку, расправляет с небрежной заботой и кладёт на кровать, чтобы ждала хозяина чернильной кляксой на белой постели. Поворачивает голову и переглядывается с собой же — сонная угрюмость и тусклый отголосок улыбки, потому что при Арсении, наверное, ей невозможно не расцвести. Мгновение, встрепенувшаяся под веками темнота, снова свет всполохом — Белый всё так же смотрит на себя, только комнату кутает поздний вечер. В ванной не шумит вода, на кровати не валяется майка — и на редкость гадкий ноябрь росчерками мажет морось по незавешенным окнам. В этом всегда было что-то издевательское — видеть самого себя постоянно, когда больше всего хочется от себя сбежать. Но пытки выходят на новый уровень, и Руслан видит в зеркалах его — улыбающегося и высовывающего язык, растрёпывающего пятернёй чёлку и задирающего ногу, разбрасывающего свои вещи и тянущего к потолку руки, подставляя под ленты солнечных лучей сплетения вен. Вот бы импульсивности взять верх, чтобы кулаки разнесли эти блядские зеркала в крошево. Но по расписанию сегодня рациональность и уравновешенность, нежелание капать кровью на ковролин, самому себе бинтовать перебитые руки и выгребать из комнаты осколки — хотя из себя их выгрести гораздо сложнее. Белый жмурится до скачущих вспышек и открывает глаза вновь — зеркала перестают подшучивать и отражают в пустой комнате лишь его одного.