На снимках в движении

— Ничего личного, — невзначай говорит Белый, нависая и вбиваясь в рваном ритме, и Арс, мешая смешок со стоном, проезжается царапинами по его спине. Это Руслан так шутит — он же юморист. А ещё ему важно время от времени напоминать, что это всё не всерьёз, что он не влюблён по уши, что ему, вообще-то, не нравятся мужчины — просто с ним случился Арс, и всё полетело по пизде. Это весёлые времена, когда они задорной толпой только пытаются выставить на рельсы своё неслыханное шоу, но как-то всё не складывается, а тут ещё фоном Попова с Белым вдруг начало друг с друга бесоёбить — смесь получилась ядерная, Арсений едкими репликами и ответками на флирт тянет сходу в пожар, а Руслан умудряется выдать самое гомофобное признание за всю историю человечества; но суть он в целом излагает — по Арсу его кроет, хоть он это сам в себе не приветствует — и Арсу ужасно лестно, что такой угрюмый и “правильный” Руслан так смешно об него сломался, и Арс предлагает доломаться сильнее, не биться о стены шальной головой и гнать из неё прочь глупые загоны. Загонов у Белого хватит на всю съёмочную группу Импровизации, и потому Арс советует ему не париться — ну подумаешь, ну пробует человек новое в жизни, вон Арс ходил с длинными волосами, теперь носит короткие, так и Белый вроде спал-спал с женщинами, а тут решил познать мужчин, точнее, одного конкретного — лучшего из возможных, как сам заявил о себе Попов и запретил на эту тему спорить. С принятием у Белого тяжело. Поначалу он даже пытается придерживаться принципа — спать только по пьяни. Задумка идиотская, как и её оправдание, мол, Руслану в пьяном угаре легче принимать происходящее и себя. Арсений на это кривится и закатывает глаза, кивает пару раз на решение загадочно пыхтеть в дереале, но потом всё же позволяет себе раскритиковать сенсационную теорию Белого — это всё хуйня, Руслан, оно так не работает — пытается что-то вбить в дремучую голову, пока ловко расстёгивает на трезвом и обалдевшем Белом ремень, толкает его в плечи и роняет на кровать, забирается сверху и жалит у самого уха нет уж, милый, ты будешь меня запоминать. Хотя некоторые люди, как кажется Арсению, предпочли бы забыть его бесповоротно — как наваждение, как перегрев или лихорадочную простуду, как забитый татуировкой шрам. Арсений задумывается о татуировках случайно, когда они с Русланом делят пространство широкой кровати — один лежит, распинывая лениво одеяло, другой сидит рядом, копаясь привычно в телефоне. — Арс, — Белый придаёт имени своё особое звучание, облачая его в лёгкую картавость, — как добавочный росчерк к готовой росписи. Не зовёт, больше осмысляет, вертит на языке и смакует. — Скольким людям эти три буквы запятнали репутацию? Арсений оглядывается через плечо — светит Белому обнажённой спиной, чтобы усеявшие её родинки — брызги чернил тонкой кистью — запоминались и являлись во сне. — Езжай в Питер, поспрашивай там у горожан, — отвечает он — интригует, не говоря ничего и говоря сразу так много. — А вообще с хера ли? Я не порчу людям жизнь. Руслан усмехается — хрипотца оцарапывающая и греющая, от которой к рёбрам подкатывает шипастый клубок. — Посмотрим, — говорит он, откидываясь расслабленно на подушки созерцать потолок. Отсветы лампы персиковыми мазками ложатся на его кожу, и Арсений, знающий толк в красивых картинах, запоминает каждый фрагмент. Но Арсений не врёт, и он правда не стремится обратить в бардак чужую жизнь. Да, ему нравится переворачивать чей-то мир, но он никогда не делает это нарочно, не навязывается и не изводит своим присутствием, он просто куда-то мчится с глянцевой улыбкой и оборачивается невзначай, чтобы удивиться, откуда у него за спиной всё это взялось — сброшенные в обиде звонки, битая посуда и протянутое в никуда кольцо в раскрытом красном футляре. Отдельно Арсу смешно узнавать себя в стендапах Белого — угадывать свой замаскированный образ в абстрактной стервозной даме, которой Руслан после скандала по-джентльменски вызывает и оплачивает такси. Ему не жалко подкинуть сюжетов для шуток, не сложно побыть для кого-то центром вселенной, но так и подбивает придраться и съязвить вообще-то это я вызывал себе такси, потому что ты был занят тем, что выёбывался посреди прихожей. — Ты моя муза, — говорит ему Руслан, когда звонит в очередной раз пьяный. Арсений слышит грохот музыки и чей-то смех, цокает недовольно, когда ему приходится висеть на трубке без ответа, пока Руслан срётся то ли с охранником, то ли с барменом, порывается сбросить, но ему же, блять, действительно интересно, куда именно пошлёт Белый курящего мужика на крыльце, он же начинает сопереживать, он же хочет убедиться, что потревоживший его покой кутёжник благополучно доберётся до дома. — Тебя точно везут на твой адрес? — Меня везут в аэропорт, — докладывает Руслан. У него там весело, что-то задорное играет по радио, наверняка он невольно покачивает коленом в такт. — Вылетаю к тебе ближайшим рейсом. — Хорошо, я запираю двери, — гостеприимно отвечает Арс. Руслан, к слову, никогда не был у него дома. — Только не называй стюардессам моё имя, когда решишь устроить в самолёте дебош. — Ты задумывался когда-нибудь, как этот ебанный самолёт вообще поднимается в воздух? И не падает оттуда ко всем ебеням? Это же, ну, мистика, пиздец. — Руслан, милый, — Арс обеспокоенно прижимает трубку к уху. — Ты учился в авиационном училище. — Да, и знаешь что? Каждый день я был в ахуе. Это даже не смешит — до момента, пока Руслан сам с себя не смеётся на том конце, довольный собой донельзя. Арс вторит дурацким смешком, трёт устало переносицу и перебирает прощальные фразы, чтобы закругляться. Запомнить принцип легко — Белый звонит Попову только пьяный — поэтому Арс просто перестаёт отвечать на его звонки. Бережёт время и нервы, мысленно желает хорошего вечера и сочувствует всем, кому не повезло оказаться поблизости. Руслан подобным игнором не возмущён. Он поднимает тему созвонов лишь однажды, когда зачем-то интересуется, как он подписан у Арса в телефоне. Арс показывает ему исключительно деловое “Руслан Белый” в контактах, потом видит свой номер, подписанный в телефоне Белого как “Сенька”, и едва не лопается от возмущения, чем того, естественно, безмерно веселит. — Всё правильно, отстаивай своё имя, нехуй тут, — говорит Руслан, когда они стоят в два часа ночи на балконе его квартиры и высматривают в кустах лающую собаку. — А то ведь будут чмыри типа меня коверкать. Задолбавшая весь двор собака, судя по всему, ещё и невидимая, поэтому Белый просто ворчит безответно на темноту. Он смешит постоянно, негодующе куря, и Арс, кутаясь в его толстовку, эхом разносит по этажам свой смех, а потом, уже в комнате, целует до отплывших стен и потолков. Руслан напоминает, что он сильнее, когда подхватывает Арса на руки и несёт к кровати, не разрывая поцелуй. Он вообще любит напоминать — я старше, я умнее, я смешнее, я не влюбляюсь в мужчин. Арс кивает на всё, меняя слова на рваные вздохи, отвлекает от себя собой же и на себе зацикливает — время, пространство, заболевший круговертью мир. — Сука, — шипит порывисто Руслан, когда Арс резко насаживается и лыбится. — Никуда ты не поедешь завтра. — Хорошо, не поеду, — выдыхает над ним Арс без возражений, упирая руку в изголовье кровати. — Полечу. — Не выпущу из дома тебя, — Руслан вжимает пальцы в его бёдра, впиваясь до отметин. — Запру, свяжу, придушу. Арсений на всё активно кивает, закусив губу, и ускоряется в ритме. И ему бы насторожиться, почуять опасность и поберечься, но его же только влечёт сильнее, как будто это такая игра — кошечкой пробираться в клетку к тигру и манить безрассудно лапкой. Он уходит рано утром, едва белёсая полоса света проползает в спальню. Без обид, без каких-либо неловкостей — просто делить с Белым томные рассветы как-то странно. Наверное, даже если бы во всём мире остался только он один, Арс предпочёл бы уйти шататься где-нибудь на окраинах, где небо ближе и ряды домов не перекрывают горизонт. Наверное, это тоже особый вид искренности — если конец света будет, то я хочу встречать его подальше от тебя. Когда припадочно расцветает май, Арсений тащит Руслана в музей. Просто потому что случился порыв побыть вдвоём где-то вне съёмочного павильона и стен съёмной квартиры, потому что совпадают графики и желания культурно просвещаться. Они не скрываются, не ныряют под капюшоны и не цепляют фальшивые усы — Попов ещё не светится на телеэкранах, не звездится, так что можно спокойно выходить в люди вот таким дуэтом и не опасаться взвить ворох сплетен до небес. Арсений останавливается сфотографироваться на фоне скульптуры, как высказался Белый, “кретинского вида зверька”, тянет этого самого критика к себе за плечо и улыбается в камеру. Белый примеру не следует, угрюмничает и приподнимает бровь, осуждая всё вокруг. — Улыбайся, Руслан, тебе так идёт! — тормошит его в бок Арс, беся своей неуёмной жизнерадостностью. — Человек всегда становится красивее, когда улыбается. — Это ты в секту какую-то вступил? — Белый морщится скептично, но для следующего кадра всё же выдаёт подобие улыбки — уголком рта, не больше. Арсений хвалит его за попытку, глядя на получившееся фото. Руслану отчего-то хочется придраться: — А без улыбки я типа некрасивый, да? — поддевает он, выжидающе прищурившись. Арс смотрит на него в смеси обожания и желания выкрутить ему ухо, подвисает как будто, пойманный в момент нахлынувших чувств. Наверное, не стоит везде выискивать скрытые подтексты, но Арсению всё равно хочется. Наверное, Руслану сказали однажды, что улыбка делает его мягче, очаровательнее — уязвимее — и это в нём сидит теперь намертво, потому что Руслану хочется быть не милым, а хмурым и суровым — в контраст Арсению, светящемуся рядом с ним до ямочек и искр. — Я в ответ на твой вопрос поцеловал бы тебя прямо сейчас, но, к сожалению, нельзя нам с тобой целоваться в музее. — Почему? — искренне удивляется Белый и оглядывается на посетителей, будто требуя от них объяснений. — Сразу станем лучшим экспонатом и перетянем всё внимание на себя? Именно так Арсению и хочется поступить. И чтобы кто-то третий непременно их зарисовал — размашистыми мазками в духе импрессионизма, размытыми контурами, штрихами за гранью. И позже он себя обязательно одёрнет за сумбур мыслей, за желание смотреть на Белого вечность и пару добавочных часов, но пока он во всём винит искусство, которым он надышался и сдурел, и секунды спустя Белый с внезапно счастливым видом уже тащит его за запястье смотреть на картину с кладбищенскими крестами, и Арсений так и остаётся — в кольце пальцев, под которыми с перебоями стучится пульс. Позже, уже в машине, пока Белый задерживается перекурить и с кем-то поговорить по телефону, Арс разглядывает совместные снимки с особым любованием, впервые признавая, что они здорово смотрятся вместе. Если их шоу выстрелит и взлетит, то их всем составом наверняка будут звать на фотосессии — Арсу очень-очень хочется на фотосессии — и он представляет заранее, на какие дурацкие позы уговорит Белого, как обязательно для кадра растянет в улыбку уголки его губ и сам при этом будет светить своей самой ослепительной. Арс осекается с собственного разгона мыслей, бросает взгляд в зеркало заднего вида — небо в клочках облаков поселяется в обрамлённом прямоугольнике нежнейшей синевой — усмехается с самого себя и прячет телефон в карман. В машину Руслан возвращается с веточкой сирени. Сорвал где-то поблизости, пока Арсений отвлекался на фотографии, нахулиганил зачем-то, но зато притащил красоту, протягивает теперь будто невзначай. — Это тебе, — говорит он в трогательной нелепости — будто они оба в начальной школе, сидят на заборе вместо математики и соприкасаются поцарапанными коленками. Арсений вертит ветку в руке в странной растерянности. Смотрит обеспокоенно на Руслана — вроде не пил, да и не уселся бы он нетрезвый за руль, но откуда тогда цветы, зачем цветы, за что. — Весна? — спрашивает он, потому что, ну, нужна какая-то причина. Белый с недоумением поглядывает в окно и сквозь лобовое. Будто только очнулся от спячки, узрел реальность воочию, а не на датах календаря. — Весна, — соглашается он, и солнце бесцеремонно расцветает в их салоне, пронизывая лучами каждый уголок. Арс выдыхает смешком и утыкает нос в сиреневые лепестки. Позже из них наверняка повылезают бесчисленные жучки, с которых Белый будет ругаться и выгонять каждого в окно, чтобы не заползали в щели; он вообще будет злиться ещё много, а Арс будет настаивать, что улыбаться ему всё же лучше. А пока светит солнце.