На снимках в движении

Арсений складывает шапочку из бумаги где-то в двадцатых числах апреля. Складывает без особого повода, просто потому что в этом кафе в каждом столе лежат альбомные листы, карандаши и цветная бумага, чтобы посетители с детьми чем-то могли занять своих неугомонных чад. У Руслана детей нет, слава богу, но есть Арсений, которого тоже нужно чем-то отвлекать, развлекать и утихомиривать. Они встретились спонтанно. Белый весь день заёбывался, Арсений — на съёмках радовал своим сиятельством жадный до зрелищ народ. Белый написал с предложением пересечься, раз уж Арсений в городе — Арсений за переписку успел скататься по разным веткам метро и поделать каких-то важных дел, но идею встретиться поддержал. Руслан настойчиво посоветовал Арсению перестать скакать по веткам как мартышка и подождать его на конкретной станции, между делом в одном из диалогов послал кого-то на хуй и поехал забирать неуловимое чудо с обговорённого места. Чудо запрыгнуло в машину в своих привычных драных джинсах, поделилось конфеткой из кармана и приказало гнать в проверенное кафе неподалёку. Руслан оказался слишком заёбанный, чтобы спорить — и про кафе, и про голые коленки в бахроме. Белый смиренно ждёт свою пасту, пока Попов сосредоточенно мнёт лист оранжевой бумаги. Арсений он такой — затейник с неусидчивой жопой. Дай ему бумагу и цветные карандаши, и он изрисует листы какими-то инопланетными уродцами. Дай ему ёлочную ленту, и он попытается ею задушиться, переплетёт ею с кем-то запястья и выиграет с ней чемпионат по художественной гимнастике. Дай Арсению доступ в свою жизнь, и он превратит её в блядский карнавал. — У меня проблема, — жалуется Арсений, шурша бумагой. — Тебе тридцать четыре, а ты делаешь шапочки из бумаги? — Ой смехота, на твоих концертах точно солд-аут? — Нихера себе, и ты не побоялся использовать такое современное слово? — Руслан встревоженно заглядывает Арсу в лицо. — Сказал бы по-нашему — аншлаг. — С Региной Дубовицкой который? — Признавайся, кто у тебя в Аншлаге был самый любимый? — Я не готов обсуждать с тобой такие личные вещи. — Лукинский, да? Когда он чулок на голову надевал, вообще разъёб был, скажи? — Я больше любил Дроботенко. У меня проблема с лисой, — Арс напоминает о своей беде, разворачивая Белому экран телефона. — То ли схема по-идиотски нарисована, то ли я тупой, но у меня на четвёртом пункте не сгибается ничего. Белый смотрит в телефон — шалопай всё это время пытался сложить лисичку по схеме из интернета. Миловидная такая лисичка, с треугольными острыми ушами, сложившая передние лапки и подогнутый хвост. Руслан смотрит на Арсения долгим и тяжёлым взглядом. А потом деловито пододвигает к себе цветной листок, сверяется со схемой на экране и поэтапно сгибает уголки. Арсений зачарованно подпирает подбородок и не сводит с Руслана глаз — нет бы следил за листком, да хотя бы за руками, но нет, пялится вот так открыто, любуется чужой нахмуренностью и отвечает на неё соцветием лучиков в уголках глаз. — Прошу, — Руслан с важным видом протягивает Арсу готовую лисичку. Арс улыбается — той самой солнечной, от которой непривыкшие люди рефлекторно жмурятся в боязни ослепнуть. — Ну шикарно, — восхищается он, дорисовывая лисичке два умилённо прикрытых глазика и нос. — Воронежский авиационный инженерный институт был в твоей жизни не напрасно. Руслан фыркает, и как будто в награду за его рукоделие ему приносят его заказанную пасту. Арс хвастается своей лисичкой перед официанткой — сама непосредственность, рушит у мира любые рамки, разворачивает посреди серости будней цветастый шатёр и утаскивает под его полумрак смотреть на светлячков в банке. Руслан часто думает о полярности — о контрастности прошлого, о параллельности настоящего, о непроглядности будущего. Пока Руслан жил в казармах, разбивал носы в курилках и учился беспрекословности командирского приказа, Арсений со звонким хохотом заматывался в боа, задирал к потолку ножки в блестящих лосинах и в простыне на голое тело зачитывал шекспировские монологи. И нет такого, что они в свете дня живут параллельные жизни, а по вечерам обнимаются под пледом и делятся всем сокровенным, сплетаются родством душ и познают самые искренние версии друг друга — они всего лишь выделяют благодушно друг на друга экранное время, отыгрывают свой ублюдский перфоманс на двоих и укатываются каждый по своим делам до следующего маяка. — Как гастроли? — интересуется Руслан, потому что надо чем-то поинтересоваться, раз стал инициатором встречи. — Твоя эстетика жизни разве сочетается с прокуренными тамбурами и заварной лапшой? — Ну ты мне сложи помимо лисички телепорт, чтобы моя жизнь не включала в себя тамбуры и лапшу, — ухмыляется в сарказме Арсений, возвышенно ковыряя своё ризотто. — На самом деле нормально я со всем этим сочетаюсь. Я и секретики знаю, как заварную лапшу сделать вкуснее. — Пашка с вами не гоняет? — А ты можешь представить Волю с чемоданами на зачуханном перроне в четыре часа утра? — Могу, вполне себе. Тебя — нет. Арс безразлично пожимает плечом, мол, не мои проблемы, что ты меня совсем не знаешь. И Руслан хохотнул бы в потолок, изумился бы вопиющему заблуждению — котик, мне ли тебя не знать — но такой номер он не разыграет, и реальность именно такая — тебе и не знать. Как бы ни бесился и ни клеймил своим. Дело в том, что это их вторая попытка. В первый раз полыхнуло пять лет назад, когда ещё Белый числился ведущим их зарождающегося импровизационного цирка, продюсеры канала отклоняли пилот за пилотом, а Арсений сеял эпатаж и скандальность везде, куда врывался с фанфарами и взрывом конфетти. С Белым они закусились сразу: Белый подъёбывал и желчил на каждом слове, Арсений же всё отбивал и делал это красиво, подхватывал поводы сцепиться с присущей ему театральностью, благополучно вертел субординацию и с ней же чужое раздутое эго, и это бесило, распаляло и какого-то чёрта завораживало. Когда грызня случалась наедине, выявлялась тенденция — Арсению не хотелось въебать, Арсения хотелось разложить прямо на полу красной комнаты и осточертевшие ухмылки выбивать из него яростными толчками. Белый пару раз скатался с этой мыслью на такси домой, постоял под неё в душе, поворочался беспокойно в кровати с обалдевшим взглядом в потолок. Потом всё-таки пришёл с этой мыслью к Арсению — Арсений тогда с крайней степенью ахуя и заинтересованности закинул ногу на ногу и подоткнул указательным пальцем висок. — Учись запирать за собой двери, если планируешь заводить служебные романы, — сказал он в своей дразнящей надменности, и Белому хотелось в ту же секунду вжать его в диван и на себе проверить его легендарную растяжку. И как-то всё завертелось. Закружила кутерьма, как говорил Арсений, торопливо стаскивая с Белого футболку и сминая под собой простыни. Поначалу Руслан не понимал — это особая Омская театральная школа или человек на самом деле стонет вот так, но со временем изучил вопрос, так сказать, втянулся и проникся. Их роман напоминал вулкан — им двоим бурлило и извергалось, а воняло всем остальным. Сошлись крыса и крыса постарше, вреднючка и гадючка, драматичный сучёнок с приступами бешенства и ублюдок с манией величия, благодушно готовый изговнить день любому, кто при нём не так подышит. И вроде бог с ними, пускай у них там искрит и полыхает, но имелся в этих отношениях нюанс — Руслан был мудаком. Арса вроде и тянуло во взрывоопасную муть, но заниматься перевоспитанием — ещё и в ущерб себе — он не собирался, а потому отношения пришлось прикрыть и опечатать, как место преступления. Белый изговнился финальным аккордом и благополучно отвалился от телепроекта, а Попов обвешался сучностью на годы вперёд, цунами как нахлынуло, так и откатило, и даже над развороченным стихийным бардаком как будто показалось рассветное солнце. Через пять лет их как коленку на мороз сводит светское мероприятие и шампанское. Белый льнёт и сыплет подъёбами вперемешку с подкатами, Попов лыбится в бокал и как всегда обольщает остротой юмора и ума, и былое — не забылось, не отболело — загорается вновь, как щёлкнувшая зажигалка Руслана, когда он курит в ожидании такси, и Арс ловит на язык его дым — чтобы потом пиздеть, как он ненавидит никотин. Это их вторая попытка, потому что в первый раз Белый был мудаком. Формально он и сейчас мудак, но поумневший, чуть получше себя понимающий, в своём сознании настолько преисполнившийся, чтобы мудро предложить свободные отношения — стихийные, как назвал их Арсений, припадочные и срывные, ситуативно-комедийные мутки с рейтинговыми вставками, Арсений вообще много чего придумывает и говорит, смешливо извиваясь и мешая снимать с себя безбожно узкие штаны. А потом Белый вдруг проваливается в самое гиблое, что только можно придумать в отношениях с Арсением Поповым — развивает в себе желчное собственничество. Непонятно, как далеко он собрался укатиться с таким открытием, но это точно не то, чем он хочет грузить мозг в десятом часу вечера, выуживая из спагетти креветку. Арсений выдаёт дурацкий каламбур и сам же с него лыбится-жмурится, глуша в ладони беззвучный смех. Поклевал своё ризотто наполовину и теперь тянет через трубочку безалкогольный мохито, слушая излюбленный монолог Белого на тему “список людей, которые меня бесят на ТНТ”. Они с Арсом делят удивительную черту: если человек им не нравится, он об этом непременно узнает, и это совсем не вписывается в концепт искусственной экранной дружбы, где личное запихивается куда подальше, не вяжется с правилами приличного общества и взрослого мира в целом, и порой это очень греет Белому душу — я не один такой дикий ублюдок, господи. — Когда нас с тобой отовсюду выгонят, ты же будешь вести со мной какое-нибудь позорное шоу на ютубе? — спрашивает Белый тоном, каким можно спокойно звать под венец. — Непременно, — кивает Арсений, перекатывая во рту коктейльную трубочку. — Иначе никто не будет смотреть твою хуйню. Ну золотце же. Наглая и бесстрашная дрянь. Он в эфире однажды сказал, что у Руслана затасканные джинсы и большая башка. К чему был этот вброс, какие цели преследовал Арсений, что за особый набор скотинских улыбочек он к этому приплёл — вопросы без ответа, и таких к Арсу много, но этим он и влечёт, подманивает к себе и оплетает спрутами, заставляя беспрестанно спрашивать что ты блять такое и дуреть-дуреть-дуреть. Они оплачивают счёт и встают из-за стола в единой ауре будоражащей таинственности — оба высокие и нагоняющие на себя скрытности под капюшонами, не хотящие навлекать на себя внимание, но при этом неизбежно оказывающиеся в его центре. Уже в дверях Арс сталкивается с каким-то мужиком — типичная глава его биографии — обрадованно налетает на него с объятьями и лезет лобызаться, попутно расспрашивая про дела-про жизнь. Руслан надвигает козырёк кепки на лоб и выходит из кафе ждать Арса снаружи. Чувство, кстати, дурацкое — хочется и поинтересоваться язвительно потом, что это за мужик, и одновременно не хочется даже знать, что это может быть за мужик. Тактильность у Арсения, конечно, бешеная. Белый уверен, что это что-то из детства. Или из-за климата, суровые минусовые и хроническая нехватка тепла — помёрзший в юные годы сибирский мальчик, у которого аномальная потребность быть кем-то согретым. Арс задерживается на минуту буквально, выходит из кафе, пока Белый курит у машины. Арс встаёт перед ним, прячет руки в карманы куртки и переминается с пятки на носок — подвижный и прыгучий, человек в перманентной готовности крутануть сальто назад. Они смеются с какой-то ерунды, и Руслан сам не понимает, почему ведётся — на шутки, на подколы, на проклятущую ямочку на щеке, в которую он, только когда захмелевший, впечатывается порывисто губами. Белый докуривает и садится за руль. Арсений усаживается рядом на пассажирское, расстёгивает куртку и хозяйничает с выбором радиоволны. Почему-то Белый решает уточнить: — Ты ко мне? Арсений удивлённо моргает. Фонарь над машиной трогательно подсвечивает его потешную кнопку на кончике вздёрнутого носа. — Конечно. Ты сделал мне лисичку, как после такого не поехать? Белый согласно кивает. Хотя он бы к себе не поехал. С ним это вообще часто бывает — не хочу быть там, где есть я, не хочу засыпать в стенах, где меня слишком много. Но это явление особенно плохих вечеров, а сегодня как будто всё хорошо. Арс пытается сфоткаться в картинном соцветии встречных огней, но получается то засвеченным, то смазанным, сменяет выражения лиц и поднимает руку, чтобы заснять себя сверху, развалившегося в кресле и закинувшего ногу на ногу, — естественно, не светя при этом водителя. — Ну дива, ну прям как Киркоров пел, — Белый коверкает голос до интонаций довольной родственницы на застолье. — Вы посмотрите, что делается. Ну просто Ляля Колобок. — Кто-о-о? — Арс таращит глаза, играясь с фильтрами. — Можно обзываться хотя бы отсылками, которые я понимаю? Белый довольно хмыкает. О да, Арсений терпеть не может чего-то не знать, при том он сам вечно выдаёт отсылки, на которые Руслан только недоумённо морщится: то вспомнит какого-то лисёнка под земляничным дождиком, то доебётся с каким-то гномиком Васей в жёлтом колпачке, то начнёт петь песенку, прости господи, мочалки из “Королева Зубная щётка” и возмутится, что за ним не подхватывают. Руслан как-то спросил, были ли у Арса вообще в детстве друзья, или же он целыми днями только и делал, что смотрел в одиночестве советские мультики, но Арс тогда в ответ пробурчал что-то неразборчивое, и Руслан великодушно больше эту тему не поднимал. Король сложных отсылок тем временем гуглит заставшее его врасплох прозвище. — Легендарная путана?! — Арс задыхается смешным возмущением. — Меня просто веселит это имя. — Я требую извинений. — А не будет их. — Ну и пошёл в жопу тогда, — Арсений отмахивается от Руслана драматичным жестом, будто у них скандал на балу. Белый, не отрывая взгляд от дороги и продолжая рулить, ловит руку Арса в свою и галантно целует, отпускает тут же, будто ничего не произошло, и невозмутимо выруливает на перекрёсток. Арс никак не комментирует порыв, Руслан на нём не заостряется тоже — затянувшийся момент молчания, и вот им уже как будто и не о чём говорить. Это странно, потому что Арс — начитанный всезнайка, вечный отличник и просто умница — может поддержать любую тему. Но иногда разговоры с ним превращаются в минное поле и в выискивание острых углов, на которые они оба налетают с разбега, и нельзя не восхищаться Арсом, но Белому как будто одного восхищения мало, ему нужно пустить трещины по безупречности, ткнуть в больные места и переделать под себя. Я просто пытаюсь тебя понять, сказал однажды Белый, спросонья угрюмый и уже успевший пожелать любимой планете падения метеорита к полудню. Я тебя умоляю, лучше не пытайся, ответил Арс с усталой улыбкой — болезненной, как порез — и запрыгнул в такси, и Белый отчего-то долго ещё смотрел вслед уехавшей машине — будто сказал что-то не то или наоборот не договорил важное. Как будто что-то безвозвратно упустил в этом пасмурном утреннем прощании. — Смотрел тут на днях передачу вашу, — начинает Руслан тоном интригующего рассказчика. — Это у тебя в трудовой прописано или без этого не получится шутка? — Ты про что сейчас? — Арсений хмурит брови, перещёлкивая песни на проигрывателе, натыкается на “Искала” у Земфиры и чуть прибавляет громкость. — Про твоё гейство, Арсений. Понимаешь, я просто стоял у истоков этой передачи и помню, какие замыслы в неё вкладывались. И вот не пойму, когда оно сменило вектор и превратилось в шоу про твой гарем. Арс непонятливо кривится. Скрещивает руки на груди, осмысляет и усмехается дорожным разметкам на асфальте. — Милый, — говорит он с улыбкой — ласковое обращение как никогда полно язвительности и сарказма. — Нам ехать ещё сорок минут, и ты решил заебать меня хотя бы словесно? — Ну серьёзно, тебе за это не прилетает? — От кого, блять? От законодательства? — От канала. Дусмухаметов замечаний не делает? — Дусмухаметов от меня в восторге, — Арс расцветает в самодовольной улыбке. — Что легко определить по тому, что я остался в шоу. В отличие от некоторых. Руслан задумчиво мычит под впечатлением — подъёб засчитан, справедливо, красиво. Он уже мысленно разворачивает свиток со списком причин, почему он на хую вертел и это шоу, и должность ведущего в нём, и лично Арсения Попова, который всегда активнее всех кивает на все эти бесконечные “какие же вы молодцы, что выперли Белого, только с его уходом у вас всё и наладилось” — как будто он, зараза, не сыграл в этом уходе знаковую роль. — И вообще, ну так, к слову, — Арсений проводит рукой над бардачком, будто стряхивает невидимую пыль. — Тебе разве не похуй? Руслан прикусывает внутреннюю сторону щеки — что ж, выкручивайся, милый, никто не тянул тебя за язык и не просил начинать эту тему. — Я просто забочусь о твоей репутации. — Ты охуенно о ней позаботился, когда пришёл к нам на съёмки и начал меня лапать при всех. — Я соскучился, — с усмешкой говорит Белый, хотя нисколько не врёт. — А другие гости тебя лапают просто так. — Такой формат — гости должны быть вовлечены в происходящее. — И должны быть увлечены тобой. — Ну а как иначе, Руслан? У нас же такая низкорейтинговая передача, гости соглашаются на участие в ней только в обмен на ночь со мной. Белый сжимает пальцы на руле. Он не знает, зачем подбивает на это — жалить друг друга и отползать по разным углам, довольствуясь неизвестно чем. Соревноваться с Арсом в сарказме можно бесконечно, но Руслан всё равно продолжает провоцировать и распалять, выводит на спор и обмен колкостями, ждёт от этого чего-то, но чего? Гневного хлопка дверью? Ругани на парковке? Ещё больше укусов и царапин в постели? Нет, Руслан ждёт контрольного вопроса в лоб, от которого уже не получится сбежать и придётся-таки ответить честно — да, ублюдок, раскусил, мне не похуй. Дело в том, что это их вторая попытка — и у них опять ничего не получается. И Руслан всеми руками за свободу, за непостоянство, за любое непотребство без обязательств, но вот на горизонте появляется Арс, одобрительно на всё перечисленное кивающий, — и его, такого ослепительного и непокорного, хочется словить в сеть и судорожно спрятать под замок. Затор протяжно сигналит маревом алых всполохов впереди. Белый вклинивается в застывший ряд машин, постукивает пальцами по рулю и невольно морщится, мазнув взглядом по рекламному баннеру с Волей — господи, только же вспоминали его, подонка — предлагающим почувствовать ТНТ-шную любовь. Арсений залипает в телефоне, пролистывает ленту и включает короткое видео — Руслан не пялится в экран, но по репликам улавливает какой-то комичный абсурд. Весь ролик Арс смотрит с улыбкой, а под конец смеётся в голос — в своей манере, громкими нарастающими переливами смешливой придворной дамы, не сдержавшей хохот в кружевной веер. — И как у такого умного мальчика может быть такой глупый смех? — спрашивает Руслан риторически у плюшевого медвежонка, уныло созерцающего действительность сквозь заднее стекло машины напротив. Арсений моментально стушёвывается, потухает взглядом и убирает телефон в карман, закусывает и жуёт губу, чтобы не вырвались остаточные смешки. Руслан хмыкает, поражаясь тому, как быстро умудрился его утихомирить — всегда бы так. Белый вообще считает, что таких небожителей, как Арс — слишком близко подлетевших к солнцу и затеявших с главным светилом соревнование — полезно время от времени заземлять. Они съезжают с загруженной дороги на автостраду, где наконец-то можно разогнаться. Из проигрывателя начинает литься жалобное фортепиано — Руслан вяло вскидывает бровь на пронзительные переливы с претензией на трагичность. — О, Наташенька, — оживляется Арсений. — Чё за Наташенька? — Руслан непонятливо морщится. — Ну Глюкоза же, — у Арса тон, будто Белый обязан знать всю отечественную попсу и угадывать с первой ноты любой сомнительный хит. — Такая древняя песня. В первый раз её на радио слышу. Наташенька поёт что-то про следы кокаина на чёрном диване — Руслан обалдело косится, но Арс в ответ лишь невинно пожимает плечом. В куплете зачитывается про руки на руле и скорость — Руслан одобрительно кивает уместности строк, раз уж они как раз едут в машине. Дальше Руслан не кивает, потому что дальше разворачивается беда — порочная любовь, от которой теперь не сбежать и не скрыться. Здесь Руслан может лишь в наигранном сочувствии покачать головой. Припев у песни в стиле пьяного медляка — покачиваться в обнимку и обязательно страдать друг другу в плечи. Арс беззвучно подпевает, проговаривая строчку из трёх слов, и чуть слышно мурлычет. Что-то, блять, явно не так с этой песней, потому что у Белого от этих мычаний что-то ёжится беспокойно в затылке. Во втором куплете у Наташеньки совсем всё плохо — любовь разочаровала, ненаглядный оказался мудаком, кто-то от неизбежности приставляет дуло к виску. Руслан хочет скептично фыркать с каждой фразы, но ему как будто ввинчивается настойчиво в голову мысль, которую он даже не может обрисовать в нечто чёткое. Как будто песня пытается взбаламутить и поднять что-то со дна их обоюдных недосказанностей. Как будто они на заднем сидении везут того самого слона, который всюду ходит за ними по комнатам и роняет с грохотом вещи. ты мальчик с характером дога Руслан не считает себя драматичным человеком, но его теперь не покидает чувство, что он едет в каком-то ебучем клипе, весь исстрадавшийся и тоскующий, выкручивает руль и бросает киношные брутальные взгляды сквозь лобовое. Это вообще не его тема, это пусть Арс применяет своё театральное образование и отыгрывает героинь сопливых треков, а у Руслана ещё не настолько отъехала крыша, ему вполне ещё спокойно дышится, вдох-выдох, чёртов кислород, вдох-выдох, сука. На строчке “таю, как во рту сигарета” Руслан не выдерживает. — Мы же не пьяные шлюхи, чтобы под такое ехать, — выносит он свой суровый вердикт, вырубив проигрыватель и погрузив салон в резкую тишину. Арсений невозмутимо молчит, пялясь в приборную панель. Если бы Белый повернул голову, он бы увидел этот взгляд — с таким Арс обычно заостряется на сарказм, лёгкое разочарование и неприязнь, которыми обязательно ужалит в самый неожиданный момент. — Вот такая любовь, — пропевает он вместо плеера, и горчащая улыбка кривит изгиб его губ. — М-м-м, м-м-м-м… Руслан холодеет, пока в него летят вспышки встречных фар — не должно так вспарывать от мелодичного мурлыканья, но вот они мы. Он хочет сказать хоть что-то, поддеть и обшутить, глянуть хотя бы искоса, но Арсений уже отворачивается к окну. Наверное, это никогда нельзя отследить — с какого момента начинается необратимость. Оно осознаётся только в ретроспективе, осмысляется постфактум и проглядывается в прояснившихся деталях, набор кадров и фрагментами сцены, склейка — и вот уже всё рушится. Возможно, когда-нибудь рефлексия приведёт Руслана именно сюда — хаотичная перемотка и обрывочность фраз — но помниться будут только параллельность взглядов и гнетущая тишина. А пока Москву нежит и растапливает весна — такая, которая готова оставить с ножевыми в один из накалившихся вечеров. Арсений успевает заснуть, приткнувшись виском к окну, ловит на лицо отсветы огней и подобие временной безмятежности. Белый везёт их сквозь пробки, сбоящие светофоры и перекинувшиеся через стылую реку мосты — ему кажется, что эта дорога не закончится никогда.

*

Руслан складывает шапочку из бумаги где-то в двадцатых числах декабря. Вертит её бестолково на пальце, фыркает и кидает на пол к сложенным из бумаги журавликам — релаксация сомнительная, комната теперь больше смахивает на палату душевнобольного. Год заканчивается, а депрессивный эпизод — нет. Люди не чинятся людьми, хочется у всего мира улететь в чёрный список и забиться изгоем в разрисованный мелками угол. Руслан обречённо смотрит на бумажных журавликов — журавлики с кривыми носами понуро глядят в ответ. Заторможенно мигает накинутая на диван гирлянда, предпразднично и назойливо жужжат соцсети. Арсений выкладывает видео, на котором он безмерно счастливый ловит на палец бабочку — на новогодние он улетел в южную страну, и от этого иллюзия полярности и разброса по разным планетам ощущается острее. Белый крутит на повторе чужую улыбку — не грела тогда, не согреет и на расстоянии — закрывает все вкладки и устало отшвыривает телефон. Москву заметает снегопад.