На снимках в движении

— Ну и куда ты переключил?! — возглас Арса режет по ушам, когда он в негодовании подскакивает к водительскому сидению. — Верни, мы хотим ехать под Темникову! — С хуя ли вдруг “мы”? — сидящий рядом Антон возмущается, постукивает по креслу напротив. — Включи Рекорд, нечего потакать его хотелкам. — Врубай Рекорд, хуй с вами, — неожиданно соглашается Арс, вскидывает руку в ритмичном движении, заводит за голову, щёлкнув пальцами. Тектоник не вымер, он вечен и запечатан в главном его хранителе. — Этой ночи не хватает танцев. — Я сейчас выключу радио вообще, и поедете как лохи в тишине, — ворчит за рулём Серёжа, отсекая любые музыкальные заявки в своей машине. Арсений, до этого рвавшийся изгибаться и выделывать волну под подходящие настроению “Импульсы”, недовольно цокает и скрещивает на груди руки. — Ты гля-я-я-янь на него, — Шаст интонациями переключается в режим базарной тётки, грозящейся учинить всем скандал. — Понабрали хамов в такси, уже жопой подрыгать не дают, — трясёт рукой, смотрит на Арса, в наигранной обиде выпячивающего губу, и снова упирает ладонь в водительское сидение. — Мужчина! Включите песенку, дайте молодому человеку потрясти жопой! — Он жопой в клубе тряс, пусть хоть тут её угомонит, — не ведётся на претензии Серёжа. — А ты за жопой моей не следи, — вклинивается Арсений, вздёрнув высокомерно подбородок. — Так слава богу, что хоть я за ней слежу, раз ты сам своей жопе не хозяин. Арс раскрывает рот и театрально ахает, для драмы хватается за сердце переглядывается с Шастом, мол, ты видал, каков нахал? Антон таращит глаза и лыбится, но быстро спохватывается и присоединяется к Арсу осуждающим протяжным оканьем, качая головой на неслыханную дерзость. Серёжа на цирк не реагирует. Включает всё-таки придуркам сзади что-то танцевальное — без слов, чтобы не подпевали — отвечает кому-то на сообщение в телефоне и на последней секунде пролетает на светофор перед красным. Они мчат из клуба — трезвый водитель Серёжа и пьяненькие пассажиры Шаст с Арсом, которым со всего весело в их дурацком карманном мирке на двоих, им хочется опускать стекло и в открытое окно орать песни, ржать друг другу в плечи и пихаться локтями в шуточном споре, касаться чуть больше обычного и не одёргивать опасливо руки. Шаста везут домой — ответственного перед завтрашними съёмками — а дальше в планах то ли бар, то ли чья-то квартира, Антон не выяснял, потому что это уже приключения без него, а пока он ловит моменты и хохочет, снимает пару видео и выкладывает в соцсеть, не особо соображая башкой, расплывается по сидению и будто надоедливым ребёнком окликает постоянно Серёжу, просясь то в туалет, то покурить, то распеться в импровизированных частушках. — Мужчина! Ну перестройтесь вы уже в соседний ряд! — негодует Антон, изображая всем недовольного клиента. С комичным гневом хлопает себя по колену, чем вызывает у Арса дурной смешок. — Хотите, чтобы мы до утра в этой пробке ебучей торчали? — Я хочу, чтобы вы заткнулись, — обречённо говорит Серёжа. — А мы хотим творить непотребства! — в ответку восклицает Арсений, придвинувшись к Антону чуть ближе. — А вы сюда не оборачивайтесь, мужчина, вы за дорогой следите. Таксиста не должно волновать, что происходит за его спиной, пока пассажиры не портят машину и никак не мешают езде. Антон тактично молчит, только шмыгает носом солидарно. Арс вдруг тянется рукой к его джинсам, смотря неотрывно в зеркало заднего вида, расстёгивает не глядя чужую ширинку с неприлично громким вжиком. Хрюкает смешком, ждёт реакции на свою хохму, пока у застывшего Антона глаза больше горящих фар. — Арс, мы договаривались, — звучит строгий голос Серёжи, пока машина вновь набирает скорость. — Никаких отсосов на заднем сидении. — После того случая? — После того, блять, случая. — Чт… — у Антона вопросов вагон, но все они с грохотом и скрежетом разбиваются о момент, когда Арсений, качнувшись к нему резко и без предупреждения, ловит его губы в поцелуй. Шок секундный, но желание ответить перекрывает всё, и Антон сам не замечает, как закрывает глаза и охотно вовлекается, проваливаясь в транс из музыки и где-то фоном проносящейся полицейской сирены. Это как с уклона мчаться на неуправляемой вагонетке, и на любом конце развилки — пропасть и переломанные кости. Арс после поцелуя даже не отстраняется толком — роняет голову на плечо, плавясь и упирая колено в переднее кресло. Никаких комментариев с водительского, хотя Серёжа наверняка всё видел в зеркало, и с его спокойствия одновременно жутко и хорошо, с привалившегося к плечу Арса — жутко хорошо, и мысли временно отпускают голову, пока она шальная и весёлая, и есть только музыка, спаянное присутствие и ночная дорога впереди. Они приезжают к дому Шаста под устраивающее всех молчание — дом как будто вырос неожиданно из ниоткуда, хотя они минут пять петляли до него по дворам. Антон смотрит из окна на свой подъезд, горящий лампочкой под козырьком и зазывающий к себе в темноте — беги, спасайся, прячься. Прощаться отчего-то не хочется. — Спасибо тебе, Серёж, за то, что забрал, катал, привёз, просто за то, что ты есть, — Антон неуклюже выбирается из машины, уже почти высовывается наружу, но оборачивается. — Арс, можно тебя на минутку? Арсений удивлённо тычет себе в грудь пальцем — да-да, к тебе обращаются, вылезай уже, блять, король пантомим. Он поправляет перед выходом чёлку, не открывает дверь со своей стороны, а проезжается по сидению к Шасту, врезавшись своими коленками в его. — Ты это, только сразу дай мне знать, если остаёшься у него ночевать, — бросает ему Серёжа вслед — голос сквозит усмешкой и досадой — делает громче музыку и утыкается в телефон. Антон закрывает дверь, смотрит мельком на Арса, ёжится с его голых коленок среди снегов и молча идёт по талому месиву в сторону подъезда, попутно закуривая. Арс идёт рядом, пригнув голову, пружинит на каждом шагу, прячет глаза под капюшоном. Для него, наверное, свой особый шарм ходить рядом с кем-то, кто выше него, утыкаться подбородком в плечо и выглядывать шкодливо из-за спины, как будто он спрятался и всех обманул. Антон останавливается у фонаря, Арсений встаёт напротив — как его отброшенная тень, как воплощение всего тёмного, что в нём есть, отделившееся и живущее само по себе. Концепты в голове возникают сами собой, рядом с Арсом нельзя не думать о возвышенном и таинственном, к нему, как к явлению, невозможно привыкнуть, прострелом под рёбра от него может прилететь совершенно неожиданно — вот как сейчас, когда он вскидывает голову, и свет ложится на него картинно и влюблённо, словно нарочно выцепляет из сумрака для любования. Антон затягивается дымом. С Арсом не получается быть просто коллегами, с ним не получается просто ехать на заднем сидении и не дуреть при этом с разбивающихся о стёкла огней. Не получается поцеловаться с ним и не ловить после этого личностный кризис в безлюдном дворе. Арсений задумчиво задирает ногу, разглядывая свой кроссовок. Был период, когда Антон боялся панически, что раздутая вокруг них скандальность покромсает их и разведёт, что они друг для друга превратятся в раздражение и тошнотворность, что бежать придётся прочь и открещиваться, отнекиваясь порой на грани нелепости. Но как-то пережилось, из психозов и срывов превратилось в шутки и перестало оставлять порезы, получилось жить и хохотать, не одёргивая себя и не думать постоянно, как их дуэт выглядит со стороны, сколько шуму наделали их перекрёстные взгляды и случайные касания у всех на виду. Столько разговоров, и все не про них — они про кого-то другого, кем они никогда не были, они про карикатурных незнакомцев, укравших их имена. Додуманное и ошибочное, неуклюже приукрашенное, хотя истина всегда ярче — как подъездный фонарь, в свете которого так невыносимо горит синева застывших глаз. — Ты где-то минуту уже смотришь на меня и молчишь, ты хочешь меня засосать или въебать мне? — чуть встревоженно спрашивает Арс, улыбаясь весельем и хитростью, даёт понять сразу — он ответит и на то, и на другое. Антон хмыкает, выплывая из раздумий. Правда в том, что к Арсению нельзя относиться однозначно — слишком многогранная стихия, чтобы реагировать на неё только одной эмоцией. Очень легко Арсением очароваться — повестись на фасад и заалеть щеками от улыбки. Очень легко Арсения невзлюбить — отторгнуть его, слишком яркого и шумного, напороться на его язвительность и стрельнуть ядом в ответ. Но только зная его позволительно близко, изучив его по деталям и не единожды разделив с ним пространство, смену суток и ток в венах, приходишь к пониманию, что чувствовать к нему можно много и сразу. Хотелось ли тебе ударить Арсения? Да, без раздумий ответил Шаст в одном своём коротком интервью. Хотелось ли тебе Арсения поцеловать — спрашивает его уже интервьюер воображаемый, которому Антон поначалу зачем-то пытался наврать. Хотелось пиздецки — только много времени потребовалось, чтобы принять и понять, что после этого желания мир не рушится, не нужно бессонно пялиться в потолок и дрожащей рукой писать заявление об увольнении, что с мыслью этой вполне можно жить дальше — без нервных пряток по углам и зреющих за каждым поворотом скандалов. Но одно дело ебануться по Арсению, и совсем другое — получить что-то ебанутое в свой адрес от него. На это можно закрыть глаза — зажмуриться до белых мошек, мотнуть головой и на глубоком вдохе сбежать от наваждения — но Антон всё же спрашивает: — Почему ты поцеловал меня в машине? Арсений загадочно застывает — слегка удивлённый, будто не ожидал, что кто-то заострит внимание на его выходке. — Потому что на улице целоваться нельзя. Антон фыркает, отворачиваясь на затяжке. Ведёт взглядом по рядам окон, смотрит, как угрюмая многоэтажка тянется в ночное небо, чтобы погаснуть последними этажами и затеряться в растворяющей темноте. — Слушай, — окликает его Арс — хмурится и заостряется, ему вдруг тоже неуютно среди недосказанностей. — Ты же можешь это пресечь. Ну, если тебе пиздец как это не нравится. — Я не говорил, что мне не нравится. Арс вопросительно круглит глаза. Антон невозмутимо выдыхает дым. Серёжа в машине наверняка раздражённо цокает. — Так а нахуя тогда ты вытащил меня? Я думал, грядёт серьёзный разговор или вроде того, — Арс слегка раздражён, но при этом выдыхает будто с облегчением — неужели запереживал, что действительно натворил что-то не то? Он смотрит на Шаста в сложной смеси чувств, а он ведь терпеть не может, когда для него что-то сложно. — Что творится в твоей голове, расскажешь? Антон затягивается, не сводя с него глаза, задирает медленно голову и выпускает из лёгких дым, чтобы он растёкся вязью на фоне чёрного неба. Арс тянет следом взгляд, цепляясь за белёсые нити, заглядывается невольно под обоюдное молчание. Озаряется светом фонаря, лазурь вокруг зрачков рисуется почти кристальная. — Хуйне в моей голове всяко далеко до твоей дурки, — отвечает Антон, на мимолётном порыве поправляя Арсу чёлку. Тот не шевелится, позволяя разобраться с непослушными прядями, живущими на его лбу свою жизнь. — А вытащил я тебя просто так. Хотел курить и смотреть на тебя при этом. Совместить приятное с приятным. Арс выразительно изгибает бровь. Что ни штрих мимики, то загляденье, будто не под фонарём красуется, а под вспышкой камеры. — С приятным? Ты ж в клубе сказал, что я тебя бешу. — Бесишь, ещё как, — кивает Антон. — Когда выёбываешься. — А выёбываюсь я всегда, правильно я понимаю? — Арс прищуривается — ну лиса ведь, только лапку не подгибает. — Абсолютно, — Антон расплывается в улыбке. — Даже сейчас. — Больше похоже, что ты от меня в полнейшем восторге. — Пиздюк какой, взял и раскусил, — Антону вдруг становится так легко говорить и дышать, как будто его голову обняли облаками — карамельными и пушистыми. — Да, я в восторге, хочу с тобой пиздиться и сосаться. Иногда и то, и то — одновременно. Арс понимающе кивает. Подобную честность от Шаста он ценит, особенно в контрасте с временами, когда юнец буквально шарахался от двусмысленностей и в ответ на неприкрытый флирт испуганно застывал, будто оленёнок перед летящими в него фарами. И да, Антон умеет скрывать смущение за шутками и ответными подколами, но это Арс — к такому явлению не всегда бываешь готовым. Справедливости ради, Шаст ведь тоже не открытая книга, и дерзости в нём гораздо больше, чем мальчишеского смущения. Арс, наверное, по-своему горд этим удивительным пацаном. — Точно не поедешь с нами? — спрашивает он примирительно. — Нет, правда, у меня завтра день-пиздень, — Антон делается серьёзным, когда речь заходит о работе. Докуривает и отстреливает пальцем окурок прямо в урну. — Мне вставать рано, у меня режим. Так что вы, молодёжь, езжайте, веселитесь без меня. Арсений улыбается. В их четвёрке вечно бардак с выявлением возрастов — не поймёшь, кто есть кто, когда самый старший в дырявых штанишках с хохотом перемахивает через забор, а самый младший кряхтит из-за больной спины и первый укладывается спать в гастрольном автобусе. — Отдыхай тогда, дед-малявка, — Арс тянется к лицу близко-близко и буднично целует Шаста в щёку. — Ну? Не отстраняется, ждёт. Антон фыркает, но на поцелуй отвечает, чмокает подставленную холодную щёку и тут же отступает на шаг назад. Не то чтобы он боится, что кто-то увидит. Просто с Арсом иногда лучше вот так — обжечься секундно и тут же отскочить, пока не опалило с головой. Опять же, мудрость приходит не сразу, но Антон рад наконец-то быть в той самой точке бытия, где от желания целоваться с Арсом ему не хочется с узелком на плече уйти в изгнание куда-нибудь в тайгу. А ещё он вовремя понял, что хотеть поцеловать Арса в моменте — не значит хотеть провести с ним жизнь и встретить вдвоём последний рассвет над гибнущей планетой. Это всё оттенки, битая палитра и краски по воде, но Антону наконец-то нестрашно чиркаться этим цветным и ярким, ловить и нанизывать на пальцы, не спеша угрюмо укрыться в тени. Они прощаются и расходятся без неловкостей — Арс бежит обратно в машину греть коленки, а Антон неспешно поднимается на крыльцо, пиликает домофонным ключом и заходит в подъезд. Через порог обнимает гнетущий полумрак, фантомный гул въедается в кожу, всё шальное отступило и выветрилось, как по щелчку мигнувшей лампочки. В тишине беззвучного дома слышно, как за дверью со двора уезжает машина. Антон угрюмо пялится в дверцы почтовых ящиков — в сон не клонит, но очень хочется небытия. Засыпать сегодня он будет долго.