На снимках в движении

Несущийся на грохочущей скорости поезд рассекает ночь — Арсений ловит лицом отсветы редких фонарей и тянет взглядом по проводам, струнами провисающим и взмывающим вверх с каждым оставленным позади километром. Он стоит один в тёмном вагонном коридоре — лишь у туалета, светом в конце тоннеля, горит тусклая лампочка. В вагоне тишина, Дима и остальные давно спят, и только Арсения сон что-то не берёт — только желание гипнотизировать полосу леса за окном. Поезда успокаивают, кутают в уют и тепло детских воспоминаний — поезда всегда о лете, о сменяющихся городах и пасущихся на лугах коровах, о резных подстаканниках и позвякивающих ложках, о цветущем в пыльных углах вагона солнце. До момента, когда наступает ночь — миру за окном выключают цвета, а поезд кажется неуправляемым, мчащимся без цели до ближайшего обрыва, и в какофонии стучащих колёс мерещатся то завывания голосов, то фатальный скрежет, сигналящий о неминуемой беде. Дима не любит самолёты — я самый рациональный человек в мире, но железная, мать её, птица, поднимает меня в небеса, я ебал такой концепт от всей души — вместо рейса по облакам всегда лучше выберет наземный транспорт, хотя и к поездам не питает такой уж большой любви. Поезда для Димы безопаснее, баюкают стуком колёс и мчат его по необитаемой темноте, но он просто не додумывает плохое — как Арс прямо сейчас. Представить, как поезд вдруг ведёт в сторону. Как колёса напарываются на очередной стык рельсов и слетают со взвизгнувшего металла, вагон с грохотом валится на бок, волочится в визге и искрах и пропарывает землю, окно разбивается от удара, и осколки летят по распахнутым в любопытстве глазам. Это тот самый “зов пустоты”? Таинственный l'appel du vide, который беспричинно манит шагнуть с края платформы, сигануть с высоты или выехать на встречку. Но зов — это призыв сделать страшное самому, а здесь мысли о необратимости извне, просто порыв нарисовать катастрофу — очароваться ею, нырнуть в эпицентр и так же резко выброситься обратно. Как эффект внезапного падения, выдирающего тревожно из полусна. — Ты чего тут? Арс отрывает взгляд от окна и поворачивает голову. Дима возникает рядом добавочной тенью — такой же вытканный из сумрака в своей чёрной футболке и с чернильным маревом глаз — кладёт руку на перила, пальцем поддевает краешек кружевной занавески. — Проводница спать ушла, — тихо отвечает Арс, сиротливо натягивая на костяшки рукав своей чёрной толстовки. — И нам всем свет выключили, как в детском саду. — Блин, — Дима грустно поглядывает на закрытую дверь купе. — Минут через десять станция, кто-то откроет вагон? — За пирожком пойдёшь? — Да, в два часа ночи. — Прикинь, как было бы жутко? Выходим среди ночи на пустую станцию, а там в темноте бабка с пирожками. — Да, и я на абсолютных похуях встаю около неё курить, — Поз пристраивается рядом, чтобы соприкасались руки, и лес по ту сторону прячет с рёвом налетевший на соседние рельсы товарняк. Вагоны без окон, грохот и смазанные штрихи, поезд без пассажиров как будто и управляется кем-то неживым. А потом снова — чёрное на чёрном, редкость просветов то ли от луны, то ли от призрачного сияния, бескрайность полей и бесконечность проводов, и где-то за холмами маячит изломом река. — У меня есть песня под пейзаж, — вдруг говорит Дима, протягивая один наушник. Арс заинтересованно вставляет наушник в ухо и с первых секунд узнаёт мрачно-похоронную “Землю” у Маши и Медведей. — О-о-о, — тянет он, подхватывая заход на атмосферу. — Прекрасно, это чтобы захотелось выкинуться из поезда на полном ходу? — Просто настроение, — пожимает плечом Поз, и что-то он определённо угадывает, считывает и вписывает своё, чтобы даже неприкаянное стояние в тёмном вагоне превратилось во что-то киношное и значимое. Дима не всегда случается отвлечением от плохого — иногда он приходит не прогнать тоску, а разделить её. Под пейзаж песня ложится идеально — колыбельная про обречённость, ей бы нестись эхом над гиблой картиной бытия, и Арс баюкается невольно и склоняет голову набок, чтобы их с Димой отражения, изредка высвечиваемые на чёрном стекле, рисовались в единое целое. Хэй, земля, как тебе спится в этом стылом мраке, в затхлости и кашле от чёрного дыма? Среди безнадёжности и омертвелости, под гудки редких поездов и вой над туманом болот, там, где ветер скулит в проводах, в провалах битых окон и трубах заглохших заводов? Где под дождями ржавеют груды металла, где бетонные заборы пережили тех, кто оставил на них выцветшие от времени граффити? Сколько, земля, нужно из себя выжать ночей в пути, чтобы не хотеть выть в унисон со скрежетом истёртых колёс? Хэй, земля, сколько километров нужно вытоптать вдоль полосы отчуждения, чтобы обрести того, с кем не страшно вглядываться в темноту? Песня заканчивается, переключается на гитарный рифф чего-то Арсу незнакомого. Лес по ту сторону тем временем редеет, сменяется домиками вразброс, пустой дорогой без единой машины и тускло светящей вывеской круглосуточного продуктового. Населённый пункт вырисовывается будто из ниоткуда — как сторожка с горящим окном посреди ядерного кратера. Из своего купе выходит сонная проводница — одёргивает на плечах пиджак униформы, поглядывает без интереса на двух полуночников и молча идёт в тамбур. Дима, провожая её взглядом, достаёт пачку сигарет из кармана. — Пойдёшь со мной? — Я с тобой, — они с Арсом заговаривают одновременно и оба понятливо улыбаются, кивнув в замызганную рогожку на полу. Поезд замедляется, после бешеного бега тянется неторопливо вдоль выкрашенного обновлённого здания вокзала. Арс набрасывает капюшон; Дима же остаётся с короткими рукавами, чтобы выйти на перрон распалённым и жарким, а потом словить озноб на последних затяжках, быстро докурить и нырнуть обратно в вагон — контраст раскалённого и мерзлявого, две затерявшиеся тени, попросившиеся из тесноты стен на стылое безветрие. Два неразрывных силуэта, которые темнота принимает за своих. Дима случается не только укутывающим уютом — иногда вены рвёт сумасшествием от одного только брошенного на него взгляда. Они бредут по тёмной улочке вдоль исписанных стен и обшарпанных заборов, теряются в промежутке без фонарей, пока в прорезь между домов на них просыпаются редкие звёзды. Дима курит на ходу, оборачивается в дыму и прищуривается на ухмылке, и хочется прильнуть, пропахнуть им и сырым асфальтом, пока гуашевая чернота придаёт их обычной прогулке от кафе до гостиницы таинства и безрассудств. Делить темноту с Димой — всегда вальсировать рядом с чем-то шальным. — Нас преследуют снайперы, — Арс грациозно соскакивает с высокого бордюра. — Где? — Дима вертит головой — чтобы покурить им дерзко в прицел. Арсений кладёт руку Диме на плечо — не запнулся, не качнуло, просто порыв осязать и вцепляться. — Да в кафе сейчас песня их играла. До этого в магазине их крутили, а ещё в такси, когда мы с вокзала ехали, — Арс наклоняется и утыкает в плечо подбородок. — Хочется петь, Дим. Дима отворачивается, в сторону выдохнув дымный шлейф. — Как будто я могу тебя остановить. — Пари-и-им друг над другом мы, — пропевает Арс незамедлительно. — Кружи-им самолётами, — отставляет руку, выписывая волну, позволяя прорваться изнутри чему-то балетному. Дима эту руку ловит — как порыв коснуться красивой статуи, не веря, что она осязаема. Арс выпархивает из лёгкой хватки и идёт чуть впереди, дышит глубоко дождём и дымом, вглядывается в темноту арочных окон старого дома, затихшего в безлюдном переулке под тяжестью собственных прожитых лет. Дима докуривает за его спиной, оправляет капюшон и делится наблюдением, что обратную дорогу они выбрали явно не лучшую, вот есть даже опасение, что она опасна. Как в воду глядел, как оказалось. Подвыпившая троица преграждает им путь возле кирпичной стены — тусклый свет от приунывшего чуть поодаль фонаря едва ли сюда доползает, побеленный кирпич кишит огрызками оборванных объявлений и матерными надписями. Разминуться как будто бы можно, но всё в этих напряжных мужиках говорит о том, что они обязательно прицепятся, окликнув или толкнув плечом. Арс закатывает глаза — ну конечно, как же без этого? В каждом туре нужно столкнуться с мутными личностями, чтобы потом рассказывать про них байки. Или объясняться в отделении полиции. — Не холодно тебе? — желчно прилетает от одного из компашки — естественно, речь идёт о джинсах с голыми коленками. — Любовь греет, спасибо за беспокойство, — Арс лучисто улыбается — сам не понимает, что несёт, но назад не отмотаешь, не пройдёшь просто молчаливо мимо. Мужики смотрят на него презрительно-насмешливо — предчувствие драки подкатывает к горлу вязким тошнотворным комком, и Арсу, честно говоря, хочется первым полезть с кулаками. — Неместный, да? — А что, только у приезжих бывают модные штаны? — Только приезжие выёбываются в неблагоприятных районах, — намёк на угрозу, с которой тянет скептично цокнуть языком. Арс мысленно возмущается — он что, правда выёбывается? Быть такого не может. — Почему же неблагоприятный, вполне себе живописная улица, а отсутствие освещения лишь добавляет ей особый шарм, — Дима делает шаг вперёд, отделяя Арсения от компашки и переводя фокус агрессии на себя. Почему-то он не пытается опровергнуть слова о том, что Арсений выёбывается. — А вы типа романтику по тёмным ебеням ищите? — Романтика обычно сама ищет нас. — Свиданку вам прерываем, да? — Давно у тебя это с глазом? — спрашивает Дима внезапно, на что его собеседник удивлённо моргает, обратив на себя такие же недоумевающие взгляды. Арсений только сейчас присматривается и замечает у сбитого с толку мужика раздутое красное веко, нависшее и наполовину закрывшее глаз. Кривится в лёгком отвращении. Ёжится, вспомнив, как у самого была глазная проблема посреди гастрольного тура. — Неделю почти, — бурчит недовольно мужик — растерянный слегка, былую борзость как ветром сдуло. — Болит ещё постоянно, скотина. — Яйцо приложи, — советует ему второй с идиотским смешком. — Ага, твоё, блять, — огрызается первый и тут же морщится, гримасой задев вспухшее веко. — Да яйцо-то уже поздновато прикладывать, на самом деле, — Дима, игнорируя ответный гогот, хмуро оглядывает воспалённый глаз. — Капли пробовал хоть какие-нибудь закапывать? Антибиотики, мази антибактериальные? — Ты типа врач? — Я типа кандидат наук, — будничным тоном говорит Дима, и Арсений удерживается от шумного выдоха — о да, он обожает эти моменты. Знакомьтесь — Дмитрий Темурович, врач, кандидат наук, звучит благородно и одновременно призывно для разъезжающихся колен и прикушенной губы. Мужики переглядываются между собой. Арсу тут же хочется влезть и восторженно добавить про Диму-музыканта, Диму-комика, Диму-кулинара, Диму-футболиста, Диму-самого-восхитительного-мужчину-искусного-любовника-повзмаимствовашего-взгляды-у-демонов-искусителей. — Если гнойник неделю спустя не прорвался сам, то нужно в больницу обращаться, чтобы вскрыли в стерильных условиях, — спасибо разговору о гное за возвращение в реальность. — Сам протыкать не вздумай, ебанёшься. Дима перечисляет подходящие для лечения медикаменты и настоятельно гонит на осмотр, вбрасывает что-то из больничных ужасов и тут же успокаивает, заметив откровенный страх на лице поражённого до глубины души мужика, доставшего даже телефон, чтобы записывать в заметки названия препаратов. Товарищи его тоже внимательно слушают врачебные рекомендации — то ли чтобы тоже участвовать в лечении, то ли просто залипли под обволакивающий Димин голос, за что никак их нельзя осудить. Арс спонтанную лекцию слушает с гордой улыбкой. Бывших врачей не бывает, как и не получается оставаться врачом только одной специальности — Диме нужно держать в голове все аллергии и хронические болячки Шастуна, быть готовым к напоминающей о себе Серёжиной грыже, окружить заботой и набором лекарств Арсения, из недугов подхватывающего всегда что-то неожиданное и экзотическое. Образовательная минутка подходит к концу, драка так и не случается — Диме в итоге уважительно жмут руку. Один из мужиков на прощание успевает спросить про свой побаливающий после недавнего лечения зуб — Дима отсмеивается, мол, он тут не великий исцелитель от всех болезней, случайно попавшийся на ночной дороге путникам, пару слов говорит про дефекты свежей пломбы и также советует обратиться к врачу. Мужики за всё благодарят и уходят в восторге — господи, если бы они ещё знали, что всё это время пропиздели с комиком из телика, то точно бы сошли с ума от чувств. Впрочем, за них это охотно сделает Арсений. Они с Позом остаются совсем одни посреди тёмной улицы, переглядываются без слов, и Дима улыбается остаточным весельем, пока Арсу опасно шарахает под ключицу сердцебиение. Секунда, две, микровзрыв — Арсений хватает Диму за плечи и уволакивает спешно в позорный закуток между кирпичным забором и стеной дома. Дышит рвано, извивается дикостью и нетерпением, бьётся пульсом и током, ловится под касания и обжигает ладонями сам. — Арс, — выдыхает Дима, и с этими тремя буквами всегда выходит удобство — можно их простонать, прорычать и прошипеть по-змеиному. — При всём уважении… к этому гостеприимному городу, — рука ловко пробирается под молнию куртки и комкает футболку на дёрнувшемся боку, — мы не будем заниматься этим под забором. — Нет стыда у любви, Дим, — Арс улыбается с закрытыми глазами, откидывает голову и подставляет под горячее дыхание оголённую шею, проседает и изгибается — достаточно гибкий, чтобы миновать и разницу в росте, и тесноту. — Ты знаешь, как я это в тебе ценю? Что с тобой можно и в дорогие рестораны, и на кровати в президентском люксе, — он ловит Димино лицо в ладони, чтобы усыпать хаотичными поцелуями. — Сгонять в забегаловку со сломанной щеколдой на дверце туалета, а потом обжиматься в зачуханной подворотне. — Я многогранный, — Дима прикусывает пойманные губы, одновременно перехватив руку, потянувшую к пряжке его ремня. — Но всё же между подворотней и люксом я выберу люкс. — Ты выбираешь люкс, а в реальности у меня двуместный номер и Серёжа на соседней кровати, — Арс проезжается ладонью по Диминой руке, впиваясь в напряжённость мышц. — Давай прогоним Серёжу? — Он же твой друг. — Тогда прогоним Шаста. — Нет, Антошу я люблю. — Вот так и рушатся планы на вечер, — Арс облокачивается спиной о стену, делает вдох и застывает, когда Димина рука оглаживает его неотрывным приручающим касанием — от шеи до пояса джинсов, считав твёрдость груди и выступы рёбер. Выдох выходит судорожный — и звёзды подглядывают в тёмный угол без стеснения. Они выбираются наружу в синхронном фырканьи друг с друга — катастрофически растрёпанный Арс и самый собранный и безупречный Дима. Арсу не идёт — не задерживается на нём — примерность, он даже не пытается привести себя в порядок — бардак-бардак-бардак восхитительный — а только сильнее растрёпывает пятернёй чёлку — пусть все знают, что Дима с ним не просто под руку целомудренно вышагивает по набережной. В гостинице тем временем спохватились, где там двоих балбесов носит под ночь в незнакомом городе. Антон присылает Арсению сообщение, интересуясь, не отпиздили ли их по пути, и Арсению хочется загадочно молчать — молчать скандально и драматично — чтобы уже прийти и рассказать всё на месте, подкрашивая шутками и жестами, умалчивая лишь о паре непристойных моментов. Беглый взгляд на Диму — он секретов не выдаст и точно будет заговорщицки улыбаться. Дорога выстилается под пролитый фонарный свет, лужи бьются о россыпь бликов — Арс расправляет руки, и мокрый асфальт кажется взлётной полосой. Дима случается не только правильностью и благоразумием — Дима заманивает шальными прищурами в самые восхитительные хулиганства. Корпоратив, который они ведут на пару с Димой, в целом проходит отлично — не считая пары неприятных моментов от одного из гостей, а именно его хамоватые выкрики в сторону Арсения, слишком раскованного и шутящего без предрассудков и тормозов. И да, публика бывает разная, разное чувство юмора и разная степень опьянения, и беспардонного придурка одёрнули свои же, в том числе хозяйка мероприятия — начальница фирмы и по совместительству сегодняшняя именинница — и сам Арсений нашёлся, что ответить, чтобы и не проглотить явное оскорбление, и чтобы не омрачить неуместным конфликтом торжество. Даже Поз, готовый вот-вот вскипеть, удержался профессионалом и не уподобился ругани из зала, хотя сомнений нет — за Арса он ворвётся и в скандал, и в бой на кулаках. Арсений цепляет взглядом Диму с микрофоном — тот шутливо настраивает публику на романтичный лад и объявляет медленный танец. Включают Сургановскую “Мураками”, любимую песню начальницы, и Арс уважительно кивает её вкусу, хоть и сомневается, подходит ли она для медляка. Он сам не понимает, почему нахлынуло. Ты никогда заранее не предугадаешь, когда то, что ты мастерски обсмеиваешь, ткнёт тебя под рёбра и сбросит на землю, напомнит с самой ядовитой из ухмылок — ты другой, мальчик, и ты не прикроешь это никаким карнавалом. Арс, признаться от души, сам был бы рад не скатываться в драмы, но ему тогда придётся не дышать. И песня только заиграла, а уже одним вступлением проехалась остриём по коже и всклубила над головой сумрачное месиво — когда дойдёт до слов, он, наверное, сойдёт с ума. На первой строчке куплета его мягко берут под руку. — Арс, — имя звучит одновременно с пропетым на фоне солнце, и Димин голос у уха селится мурашками по позвонкам. — Ты знаешь моё мнение — пошли они нахуй все. — Просто понимаешь, в чём дело? — Арсений откидывает голову — порез печальной улыбки и полукрик, чтобы не заглушала музыка. — Мне плевать, правда. Мне может быть плевать годами. А в какой-то вечер оно мимо меня не пролетит. И это плохой вечер. — Твой вечер не должен становиться плохим из-за каких-то мудаков, — Дима будто отгоняет облака и вытягивает обратно из морока мыслей, обращая к себе и оглаживая по спине. — Арсюш, ну мы просто с тобой слишком яркие для этого мира. Уверен, даже сейчас кто-то на нас да смотрит. — О, не сомневайся, — Арс усмехается и льнёт к касанию. — Пялятся ещё как. — Потанцуем? — предлагает вдруг Дима, и Арсений моргает в недоумении, сходу не определяя, шутка ли это. У Диминых глаз расцветают лучики плавящей улыбки — но он совершенно серьёзен. У Арса что-то изнутри перебивает вдох — ну и как тут можно отказать? Он не протягивает в дерзкой готовности руку и не пытается обольстительно подмигнуть — он, при всей своей театральности, бесшабашности и бессовестности, откровенно теряется и впадает в ступор. И Дима берёт его под локоть сам, отводит чуть в сторону, подальше от аппаратуры под наплыв цветных огней в такт, не пряча себя и не стыдясь. Димина ладонь уверенно ложится Арсу на талию — быстрее, чем придумывается шутка; быстрее, чем осознаётся, что для шуток сейчас и не время — облизываются синхронно губы и переплетаются пальцы, и Арс ведёт рукой по Димину плечу и ведётся сам — и в танце, и на Димины уловки, и на поводу у желания зациклиться друг на друге бессовестно и красиво. Потому что про это и поётся — любить всей душой, до одури и беспамятства, любить во все глаза, не скрываясь и сияя. Любить руками — у всего мира на виду. Их неспешно покачивает музыка — прекрасно, как оказалось, подходящая под медляк — и кроет цветастый полумрак, в котором Арсений прикусывает улыбку и забывает о возможности неодобрительных взглядов. Но вселенная, оберегая момент, отгоняет всё плохое.