На снимках в движении

. — Хочешь узнать, откуда у меня эти шрамы? — Боже, Руслан, — Арс с хохотком откидывает голову к потолку, выгибаясь на чужих коленях. — Ну что там опять? Ударился жопой о дверной косяк? — Не угадал, — Белый проскальзывает щекоткой по выступающим рёбрам. — Ты представь, что я самурай, который показывает гейше рубцы от меча. — Резко встал и влетел ляжкой в стол? — Да ну что ж такое, — Руслан с досадным смешком обводит пальцами остриё лопаток. — Раздевался, запутался в штанах и ёбнулся об шкаф. Арсений фыркает. У Белого на бедре дурацкий синяк, на который тяжело не усесться, поэтому Арсений мысленно отмахивается — потерпишь. Он сидит на Руслане в одних трусах — почему-то он почти всегда из них двоих больше раздет, благо шмотки в этот раз с него срывали не с треском — Руслан же под ним до сих пор сидит в расстёгнутой чёрной рубашке и в спущенных джинсах — джинсы с Руслана смешно упали на пол, в духе идиотских комедийных телепередач, и Арсений заржал с этого на каком-то шальном порыве, пока его не подтянули резко к себе и не заткнули поцелуем. — Настроение, знаешь, ебанистику какую-нибудь вытворить, — делится Руслан, отрываясь от высеченных ключиц. — На аккордеоне тебе сыграть или типа того. — А ты умеешь? — А тебе вот все секреты расскажи. — Конечно. — А ты мне свои? Арсений усмехается Руслану в губы, прикусывает дразняще нижнюю — перебьёшься, любопытный засранец. Пробирается рукой под рубашку, касается раскалённого плеча и обжигает ладонь. — Ну короче, хочется какой-то перфоманс выдать тебе, понимаешь? Не знаю только, какой именно. Стриптиз станцевать — не с моей пластичностью, стихи читать — слишком банально. — Мне никогда не читали стихи, кстати. Руслан резко замирает, доведя руку до поясницы и так и не съехав ниже, хмурится и заглядывает Арсу в лицо. — Ты это серьёзно сейчас? — Ну… да? Как-то вот не выдался случай. — Я, если честно, думал, что тебя только так и склеивали. Арсений громко цокает. Невозможный нахал со спущенными штанами совсем распоясывается в темноте спальни и считает, что ему всё дозволено — и как он прав, господи. — Не, погоди, ну то есть реально? А чем вы, блять, в своём театральном тогда занимались? Не отвечай, — Руслан кладёт Арсу на губы указательный палец. — Не хочу даже знать. Арс хищно прикусывает палец. Когда он сделал так в первый раз, Руслана резко флешбэкнуло в детство, в случай в деревне, где его за сараем укусила за палец крыса. Потом они полночи трещали про свои детские годы, про деревни и огороды, про школьные поездки и пионерлагеря — редкий пример разговора в постели, под который Арсений не уснул. — Ты как представляешь мою учёбу в театральном вообще? Что мне реально стихи зачитывали на фоне распахнутого окна? И ветер кружил вокруг нас листки с рукописями? — Ну да. И чтобы тебя лепестками осыпали. — Ну, допустим, лепестками меня и правда осыпали, было дело. Руслан вскидывает брови. — Зачем? — А ты мне зачем хочешь на аккордеоне сыграть? — Пиздец, да что же это делается, — Руслан вдруг спихивает Арса со своих колен, встаёт с кровати и сдёргивает с края покрывало. — А ну-ка сядь, блять, щас разберёмся. Я с этим мириться не намерен. Арсений настороженно прижимает руки к груди. Руслан накидывает ему на плечи покрывало, оглядывает оценивающе, хмыкает и приспускает один конец, оставляя оголённым только одно плечо. Чуть разворачивает Арса боком, чтобы на него улеглась лентой тянущаяся с окна полоса света. — Вот так вот сядь, да-да, чтобы лунный свет падал и вся хуйня. — Руслан, ты не в себе, — обеспокоенно замечает Арс. — Молчи, малявка! — рявкает Руслан и отходит подальше, встаёт в центр спальни, как под воображаемый софит. — Будешь сейчас слушать и покоряться. — Ты сейчас опять об штаны споткнёшься, Руслан. Белый раздражённо цокает, снимает с себя болтающиеся по полу джинсы и пинает их в сторону — удивительный, мог ведь наоборот их подтянуть и застегнуть, но нет, стоит теперь перед Арсением в чёрной расстёгнутой рубашке и в чёрных трусах. Красиво. Вот на такой стендап Руслана Белого Арс даже купил бы билет. — Итак, что тебе зачитать, мой маленький принц? — Ты по памяти прям или с телефона? — Арсений опирается на отставленную назад руку. — По памяти, прикинь? Ну так что? Есенина, может? Арсений усмехается, теребя уголок накинутого покрывала. — Блядям своим будешь Есенина читать. Руслан круглит глаза в смешной манере Якубовича, у которого вместо полумиллиона вытребовали редиску из чёрного ящика. Скрещивает руки на груди, лыбится довольно. — Смотрел мой концерт, значит. Арсений не выделывается и не спорит. Ну да, кто-то заканчивает концерты трогательной историей про мать, про больного дедушку, про спасённого в грозу котёнка, а Руслан Белый вот — байкой про проститутку и пьяное чтение стихов на табуретке голышом. — Что ж, Есенин для тебя слишком банален, пошлый даже, я бы сказал, да? Ишь ты, — Руслан грозит пальцем, и Арсу с его наигранной строгости хочется по-глупому расхихикаться. — Ну чё, Бродского ебануть, м? С Бродского прикольно тебе? — Ты знаешь Бродского? — Арсений заинтересованно закидывает ногу на ногу. — Отрывками, — Руслан расправляет плечи и делается вдруг серьёзным. — Только дослушай дальше первого четверостишья, не начинай сразу дрочить. Арс закатывает глаза. Готовится больше ржать, если честно — Руслан без сомнения представляется драматичным, трагичным даже, жёстким в словах и поступках, но точно не читающим стихи. Руслан, который обручён со словом “срака” во всех его вариациях, который считает самым крутым клубняком человечества заглавную тему Мадагаскара, который обычно высмеивает всё возвышенное и лиричное, спеша понизить градус накала и свести всё к похабным шуткам. — Клоуны разрушают цирк, — начинает Руслан — резко, будто нарушил многолетнюю тишину в полуразрушенном вымершем доме. — Слоны убежали в Индию, тигры торгуют на улице полосами и обручами, под прохудившимся куполом, точно в шкафу, с трапеции свешивается, извиваясь, фрак разочарованного иллюзиониста, и лошадки, скинув попоны, позируют для портрета двигателя, — Руслан приподнимает перед собой руку и обрисовывает неопределённым жестом пустоту — кажется, что он видит ясно всё им проговорённое, сплетает в подвижные очертания из темноты. — На арене, утопая в опилках, клоуны что есть мочи размахивают кувалдами и разрушают цирк. Публики либо нет, либо не аплодирует, — рука медленно опускается, очертив незримую картинку. — Там дальше чё-то про болонку, но я не помню. Арсений ловит позвонками озноб. Руслан читает стихи без кривляний, без изламывающихся неестественно интонаций — а мрачным низким голосом, в который хочется завернуться, словно в белый саван. — Это ты молодец, что выбрал стих про цирк и клоунов. — Если бы я сразу начал со стихов про любовь, ты бы понял, что я тебя соблазняю. — Ты меня раздел, Руслан. Я уже немножко догадался. Руслан молча подходит к Арсению, укрывает оба его плеча и смыкает на груди уголки покрывала, будто закрыл вход в шатёр. — Давай другое тогда что-нибудь. — Про глаза давай, — Арс смотрит на Руслана снизу вверх. — Мне ж никто никогда не говорил комплименты глазам. — Какой же ты неблагодарный гадёныш, — Руслан усмехается, подцепляя на пальцы вздёрнутый подбородок, ведёт касание вверх и оглаживает скулу. Арс растягивает губы в улыбке. Хочет то ли сложить губы уточкой, то ли высунуть дурашливо язык. — Это абсурд, враньё: череп, скелет, коса. Смерть придёт, у неё — будут твои глаза. Арс смотрит на Руслана неотрывно — улыбка тает по уголкам, будто вырез на выцветающей статуе. Руслан обводит пальцем контур его губ, невесомо, будто накладывает незримую печать — никому не рассказывай, каким я могу быть. — Пробегай, пробегай, ты любовник, и здесь тебя ждут, — Руслан резко отстраняется, разворачивается и расставляет руки в стороны — будто мишенью встаёт под обстрел солнечных лучей. — Вдоль решеток канала пробегай, задевая рукой гранит. Ровно плещет вода, на балконах цветы цветут, вот горячей листвой над каналом каштан шумит. Арс понимает, что легко может дорисовать вокруг Руслана сцену и театральные декорации. Вообразить, как он лихо запрыгивает на каменные перила моста и прокручивается вокруг фонарного столба, улыбается в потешной меховой шапке посреди катка и в резной тени цветущих крон, зачитывает монолог застывшей толпе и взбирается по верёвочной лестнице в небо. Арсений вдруг видит в Руслане нечто, во что влюблялся ещё с юности, засматривая до дыр старые фильмы, нечто, что видел в актёрах, многих из которых уже даже нет в живых, но чьи улыбки и взгляды он ловил и прятал под грудную клетку, при этом не знал, чего хотел больше — стать однажды таким, как они, или потянуться сквозь экран и коснуться губами губ. — Предпоследний этаж раньше чувствует тьму, чем окрестный пейзаж, — Руслан смотрит отстранённо на окно, видя там то ли раскалывающуюся луну, то ли снайперский прицел. Медленно переводит взгляд на Арса, отчего тот снова ловит мурашки спиной. — Я тебя обниму и закутаю в плащ, потому что в окне дождь — заведомый плач по тебе и по мне. Арсений подцепляет края накинутого покрывала. Будто не в тёплой спальне сидит, а стоит среди ночи на пристани и высматривает в черноте горизонта корабли, вдыхая с холодом ветер и соль. — А зачем ты вообще учил эти стихи? — Для блядей, — добродушно отвечает Руслан. — Но они, как оказалось, холодны к поэзии. Да и Бродского они не заслужили. — Бродского никто не заслужил. — Бродского читают, чтобы покорять, — Руслан вдруг улыбается. Как он умеет — навылет. Бархатом и очаровательностью, от которой что-то острое проворачивается под ребром. — Всё для тебя, получается. Арсению уже не хочется смеяться. Это в целом можно сказать про его отношения с Белым: поначалу хохочешь и скачешь по стенам, отбиваешь колкости воображаемой ракеткой и флиртуешь с отчаянием подрывника, а потом — дышишь с перебоями, среди теней от всего неодушевлённого видишь его тень, едкий смех слышится в шуме хлынувшей из крана воды, его тембр воруют себе телефонные гудки и гул бесконечно поднимающегося по этажам лифта, а потом — ты вновь смеёшься, хрипишь, кричишь, стонешь, прокусываешь до крови губу, лишь бы не издать больше ни звука в его темноте. — Это ты, теребя штору, в сырую полость рта вложил мне голос, — Руслан кладёт руку себе на горло, — окликавший тебя. Арсений не дышит, а Руслан ухмыляется. Как делает порой на своих концертах, слушая взрывные аплодисменты и прокручивая в руке микрофон, — когда знает, насколько он хорош. Он надвигается на Арсения из полумрака — как полчище в одном теле, как легион — ровно и непоколебимо, будто сама темнота толкнула его в спину — иди к нему и сгори. — Никто никогда не знал, как ты проводишь ночи. Это не так уж странно, если учесть твоё происхождение. Как-то за полночь, в центре мира, я встретил тебя в компании тусклых звезд, и ты подмигнул мне, — Руслан встаёт над Арсом и склоняет набок голову, улыбается его затишью. — Скрытность? Но космос вовсе не скрытность. Наоборот: в космосе видно всё невооруженным глазом, и спят там без одеяла. Руслан резким движением сдёргивает с Арсения покрывало — ткань спадает с тела волнами складок и оседает на простыни. Ставит колено на матрас, ловит застывшее перед ним лицо в ладони. — Это — не синий цвет, это — холодный цвет. Это — цвет Атлантики в середине февраля, — Руслан спускает руку вниз — скользит пальцами по выступам позвонков и оглаживает прогиб. — И не важно, как ты одет — всё равно ты голой спиной на льдине. Арс выдыхает с шумом. Руслан слегка его наклоняет, придерживая рукой, и Арсу ошалело думается, что они могли бы вот так зависнуть над пропастью, над ледяным штормовым морем, над пастями разъярённых акул. — Это — не просто льдина, одна из льдин, но возраженье теплу по сути. Она одна в океане, и ты один на ней — и пенье трубы как паденье ртути. Арс падает спиной на кровать, сглатывает бухнувшееся под горло сердцебиение и впивается пальцами в чужие плечи. Руслан тут же нависает сверху — затемнением потолка, мёртвых звёзд и выстуженных планет — наклоняется к уху, горячим выдохом гонит мурашки к затылку и вниз. — Коснуться тебя — коснуться астрономической суммы клеток, цена которой всегда — судьба, — Руслан оглаживает Арса неотрывным касанием — прошивает волной от изгиба шеи до дрогнувшего низа живота. — Но которой лишь нежность — пропорциональна. Арс рывком подаётся вверх, оплетает Руслана рукой-удавкой и тянет нетерпеливо на себя — так сирены утаскивают в гиблые воды заворожённых капитанов — дразнится зыбью и маревом, на рык отвечая смешком, и на рваном выдохе ртом ловит рот. Забытые строчки про цирковую болонку всплывают в голове нервным всполохом — но Арсению уже не до слов. .