paper parachute

Ноябрь 3-5

soap

Его словно в миг перевернули вверх тормашками, а он ничего сделать не может. Не потому что на пределе, а потому что чертовски дезориентирован из-за дырки от пули и головокружительного побега из тюрьмы. Прайс, Газ, Ласвелл — все врывались хладнокровно. Господи, он пиздецки устал. Одна из Вакерос оказывается офицером-медиком, и работа Гоуста превращается в аккуратно зашитую профессиональную обработку. Но он уверен, что сегодня они съезжают отсюда, поэтому отказывается от всего, что сильнее местной анестезии. Не помогло, кстати — он чуть не оторвал кусок от скамейки, на которой сидел, пока доктор штопала его. И самое сильное, что он принял — гребаный парацетамол. Он в норме. Он будет в норме. Он был на пороге смерти, но появление капитана Прайса из ниоткуда поставило обратно на ноги, и еще ему чертовски повезло, что все они компетентны настолько, насколько возможно. Потребовалось всего трое, чтобы вызволить всех людей Алехандро, и половина этих троих — он и Руди за экранами, и еще Гоуст, который без особых усилий уложил более дюжины чрезвычайно хорошо экипированных бойцов. Минимум движений, непринужденная грация мясника через однотонный зернистый фильтр. О, он надолго запомнит это. С подобием мяса и риса он расправился наполовину, забившись в угол рядом с одним из хамви. Из-за его борта высовывается голова, раздается резкий короткий свист. — Эй. Ты в порядке? — Газ все еще выглядит обеспокоенным, как и когда Гоуст упомянул о ранении в кузове грузовика в тюрьме. — Кэп хочет нас видеть, погнали. Соуп закидывает последнюю ложку в рот и хватает воду, делая самый большой глоток, какой возможно. Приятно знать, что еда невзрачная не только в англоговорящих местах. — Ага. Мы в деле? — Возможно, — Прайс и Варгас перекрыли переднюю часть стойл, превратив ее в свой командный центр, именно туда его ведет Газ. — Думаю, им удалось выйти на связь с Шепардом. — Для чего? — он не может не быть недоверчивым. После раннего утреннего брифинга Ласвелл стало ясно, что Шепард в этом дерьме вертится так же, как и Грейвз. — Извинений попросить? Или что, блять? — Сказать отозвать Грейвза, скорее всего, — Газ поправляет свою кепку, которая выглядит так же поношено, как и состояние Соупа. — Не думаю, что он пойдет на это, имей в виду, но Шепард — причина, по которой 141 вообще существует. Вероятно, мы ему должны любезность оказать. Он стискивает зубы и силой заставляет себя разжать челюсть. — Грейвз пытался нас убить, меня и Гоуста, засадил Алехандро и его людей в ебаную тюрьму. По приказу Шепарда. Нихрена мы ему не должны. — Еще пытался оставить Ласвелл на произвол судьбы, но она все равно просит быть полегче, — на ходу Газ мягко толкает его плечо своим. — Ты слишком близко принимаешь это к сердцу, приятель. Правда, но неприятное чувство все еще копошится глубоко внутри. — Это не меняет того, что он нас наебал, Газ. Всех нас. Газ лишь поднимает брови, губы поджимает и проходит внутрь. Прайс и Варгас вместе склонились в тусклом свете над планшетом с общей картой, на столе стоит ноутбук с комм платформой 141. — Порядок, кэп? Полковник. — Газ, Соуп. Пару минут, — кивает Прайс, поворачиваясь обратно к планшету, чтобы пометку сделать, и возвращая взгляд на них. — Подождите. Соуп, какое было снаряжение? Да, он держит спину намного более прямо при Прайсе, ведет себя немного горделивее. Он еще немного выпрямляется и достает цифры из памяти. — Двадцать две осколочных, тринадцать свето-шумовых, шестнадцать дымовых, сэр. Пара детонационных специально для сержант-майора Парры, как мне сказали. — Руди es codicioso, — говорит Алехандро со смешком. — Он даже со мной не делится. Прайс берет это на заметку. — Точно. Оружия всем хватит? — И даже больше. Из ноутбука доносится ритмичное пищание. Входящее. Прайс убирает планшет в бронежилет, прежде чем повернуть к себе кейс. Он садится лицом в сторону от остальных. Видимо, чтобы создать у Шепарда иллюзию приватной беседы. Начинается плохо, по ходу становится только хуже. В середине спора Прайса и Шепарда он осознает, что за спиной маячит кто-то крупный. Он поворачивает голову и видит Гоуста, который одаривает его кивком, и Соуп отвечает тем же. Когда Гоуст пришел, он понятия не имеет, но он стоит так, словно прикрывает раненый бок Соупа, и тот снова чует слабое успокоение. Возможно, их и связывает травма, но они прикрывают друг друга. Прайс захлопывает ноутбук, и вот оно, да? Линия фронта проведена. Грейвз, затем ракеты, затем сам Шепард. Он кивает им всем, а затем Алехандро движется к двойным дверям, распахивая их в бурлящий улей. Прайс произносит речь, которую 141 уже слышала до этого, но когда Гоуст тянется за сумкой и высыпает маски на стол, по спине пробегает электрический разряд. Команда Призраков. Замерев, он смотрит, как Гоуст протягивает руку и стаскивает маску с себя, и, ох… Блядь, окей. Еще утром он дразнил Гоуста, что тот уродлив, и отрицание было верным. Не кинозвезда, конечно, но Гоуст красив в каком-то особом смысле — длинные прямые черты лица, несколько небольших шрамов на левой стороне лица, пересекающих кожу и редящих щетину, другой шрам пересекает обе губы около уголка рта и спускается к угловатой острой челюсти. Без тени маски его ресницы резко выделяются на фоне глаз, обведенных черным от бровей до скул. И затем снова лицо скрыто под балаклавой с черепом. Последнее, что он хотел — чтобы под маской Гоуст оказался привлекательным. Он очень сильно, абсолютно проебался — несколько часов назад он убедил себя, что был под воздействием адреналина, импульсивен для совершения подобной глупости, как посягательство на своего лейтенанта. А теперь все совсем в другое русло течет. Он натягивает собственную балаклаву и глубоко вздыхает. Он почти слышит мысль голосом Гоуста — приведи свою ебаную жизнь в порядок, МакТавиш.

⚙⚙⚙

ghost

Он бы не совершил этого неделю назад. Честно говоря, неделю назад было на три огромных проеба меньше. Он схватил пулю, Джонни схватил пулю, Хассан ебаный Заяни ускользнул прямо из рук уже дважды, а покровитель ОТГ-141 теперь свободен от обязательств. И теперь, когда он окопался бы и пошел к цели, ему приходится пробираться через незнакомое пространство, чтобы попытаться добраться до рухнувшей спички прежде, чем она сгорит дотла. Это уже третий опробованный маршрут, и спасибо, блять, что Shadow не знает всех входов и выходов, иначе кто-то мог запереть и эту дверь. Это здание обслуживания автопарка, передняя часть закрыта раздвижными дверями, рядом пара Теней, которые даже не успевают достать оружие перед смертью. Если его ориентиры верны, то… Он бросается к двери и ударяет боком кулака по замку, и внутрь проникают пыль и дым. Ждать, пока они полностью поднимутся, он не собирается, только ровно настолько, чтобы проскочить внутрь и проверить углы. Если там и были Тени, то они сбежали на звук артиллерийских залпов. Вертолет здесь, лежит на боку, отчего по плечам бежит мороз, словно он под мокрым одеялом. Внутри движение. Пока еще не разлито топливо, так что, возможно, им всем повезло. — Капитан! — кричит он так громко, как позволяют его легкие, и тянется к аварийному внешнему замку кабины. Купол погнулся, акрил потрескался, но кабина все еще цела. Сначала он видит оглушенного пилота, безуспешно пытающегося стянуть ремни безопасности, и взбирается на обломки повыше, чтобы помочь. — Гоуст? — запыханно, но по крайней мере сосредоточенно звучит голос Прайса, и когда он вытаскивает пилота, рука в перчатке крепко сжимает спинку сидения. — Где Грейвз? — Похоже, в гребаном танке, — отвечает он. Пилот немного спотыкается, но в целом стоит на ногах, так что Гоуст сильно толкает его, заставляя уйти от обломков. Взорваться может в любой момент. — Соуп взялся за него. Не так далеко раздается взрыв. Прайс расстегнул свои ремни, но купол над ним поднят не до конца, так что он тянется, чтобы помочь с ним. — Тебя по голове ударило, пока меня не было, Саймон? Он хватает Прайса за руку и вытаскивает, поднимая на ноги. — Возможно. Вы в порядке? — Буду. Не хотел бы, чтобы это стало привычкой. Прайс хромает, так что он подлезает под его руку и начинает оттаскивать его в гараж обслуживания. Раздается еще один взрыв, еще ближе предыдущего. По другую сторону стены, он уверен. Инстинкт, который он пытается подавить, брыкается и шипит ты защитил его, а теперь выполни свою гребаную задачу, Саймон, и он его снова подавляет. Прайс не истекает кровью, но движется не настолько хорошо, и они оба с пилотом Вакерос безоружны. Он — все, что у них есть, если нагрянут Тени. Он все равно пихает Прайсу свой пистолет, ведь по ту сторону стены гремит стрельба, а Джон Прайс с пистолетом так же смертоносен, как и большинство обученных бойцов с винтовкой. Когда он снова открывает кодовый замок, раздается очередной взрыв. Значит, Джонни или Парра все еще живы. Он надеется, что оба. — Есть идеи, капитан? — Немало, но в основном те, как придушить ублюдков всех до единого, — Прайс тяжело опускается на корточки рядом с павшей Тенью, срывая с бронежилета сумку с рацией. Так же выдергивает шнур наушников и вынимает радио из чехла, начиная переключать каналы. Переговоры Теней сквозят паникой, сбивчивостью и хаосом. Похоже, их командная структура рушится к чертям на куски. Он ловит себя, что прислушивается к голосу Грейвза и накручивает себя еще сильнее, чем дольше слышит его. В конце концов Прайс поднимает глаза и начинает: — Ну… — а затем неподалеку раздается такой шум, будто сам Бог захлопнул дверь своей гребаной машины. Пара взрывов, приглушенный глухой удар, переходящий в оглушительный грохот, а затем тик-тик-тик шрапнели, падающей на металлическую крышу. Прайс морщит лоб под маской. — Какого хрена это было, как думаешь? — В душе не ебу, сэр. — Гоуст, это Соуп, — раздается крик из его собственного, — вероятно из радио Прайса тоже, — и он чувствует, что невольно выпрямляется, чтобы не вздохнуть от облегчения. Высвобождение туго свернувшегося в груди напряжения пробирает до костей. — Я с Руди, Грейвз KIA. Как Прайс? Он смотрит на Прайса, поднявшего бровь, как бы говорящего — Ну, давай, как я? — Злой, — подбирает он, — Лишился хорошей сигары в крушении, — глаза Прайса сужаются, наверняка из-за ухмылки под маской. — Пилот тоже в порядке. Отбой. Прайс ему кивает, и через мгновение подключает кабель своего микрофона к захваченному радио, переключая трансляцию. — Всему персоналу Shadow Company, говорит командование противника, — начинает он ледяным тоном, слова его медленные и четкие. — Командир Филлип Грейвс мертв, и ваша операция закончена. Сложите оружие и пройдите к главным воротам комплекса с поднятыми руками. Повторяю, сложите оружие и убирайтесь. С вами покончено, но если вы последуете этим инструкциям — вам не причинят больше вреда. Пока Прайс вещает, он приоткрывает заслонку, распластавшись на земле, чтобы посмотреть наружу. Вертолет все еще тлеет на некотором расстоянии, но на дороге есть движение. Через оптику он наблюдает как небольшая группа одетых в черное наемников смотрят беспомощно друг на друга, пока один из них не вынимает медленно магазин своей винтовки, не роняет его и оружие следом. В конце концов, остальные следуют за ним. Они шли к вертушке, понимает он. И если бы он не пришел, они бы могли пристрелить Прайса и пилота, пока те, хромая, уходили. Господи. Не время думать об этом. Он пальцами показывает Прайсу «окей», и переключает собственное радио на общий канал Призраков, поднимаясь на ноги и хватая порошковый огнетушитель со стены. — Внимание всем, это Гоуст. Капитан захватил рацию и приказал всем целям сдаться у главных ворот, — Прайс все еще говорит, вероятно, вселяя страх божий в выживших Теней. — Советую всем собраться там. Нам понадобится много стяжек. — Подтверждаю. С удовольствием, Гоуст, — раздается голос Варгаса. Похоже, что он сильно взволнован. Вероятно, что будет тем, кто принимает военнопленных в этот раз. Затем он что-то бормочет по-испански, видимо, перевод, и снаружи вблизи слышатся несколько радостных возгласов. Он отключается, поднимает заслон повыше и ныряет в проем с огнетушителем, чтобы осмотреть обломки. Последнее, чего он хочет — чтобы эта штука взорвалась и сожгла дотла их недавно отвоеванный комплекс.

⚙⚙⚙

soap

Если возвращение базы Вакерос было хаосом, то это почти похоже на него. Они готовятся к Чикаго, сбор начнется через час с лишним, и пусть люди Алехандро помогают, как могут, они только что взяли под стражу более пятидесяти американцев, и этой их головной боли он не завидует. Соуп собрал снаряжение, но еще не видел Гоуста и близко около взлетно-посадочной. Его телефон все еще выключен, так что он пришел осмотреться. На самом деле, он вызвался добровольцем, потому что чувствует странность в том, что не знает, где Гоуст. Да поможет ему Бог. Комната Гоуста в гостевых казармах сейчас совершенно пуста, а дверь приоткрыта. Недалеко есть черный ход, который он проверяет. Честно говоря, он и сам не уверен, зачем проверяет его, но у него есть предчувствие, и не похоже, что прежде оно его сильно подводило. Дверь черного хода приоткрыта, за ней высокий забор, и он выскальзывает через нее так тихо, насколько его тело способно. Куртка и перчатки Гоуста свалены поверх остального снаряжения около его ног, и единственный знак того, что Гоуст заметил компанию — слегка напряженная от прислонения к перилам спина. В остальном он неподвижен, и Соуп понимает, когда видит тонкий столб дыма с другой стороны его большого корпуса. — Перекур, Lt? — спрашивает он. Ближе подходить не хочется, если это только усилит напряжение, поэтому он лишь прислоняется к стене. Даже отсюда видно цепь жетонов Гоуста под достаточно задранной маской. Обнажен и поросший щетиной уголок челюсти. — Не знал, что ты куришь. Наступает долгий момент молчания. Тонкая волна дыма стремится вверх. — Обычно не курю, — все, что он слышит прежде, чем Гоуст, видимо, смягчается спустя несколько секунд, и… — Я на пределе. Делаю все, что могу, чтобы бороться. Больше удивляет не то, что Гоуст устал, — конечно, он устал, — а то, что он признает это. Заставляя Соупа задуматься. В последний раз мужчина просыпался после того, как получил из винтовки пулю в грудь. — Я могу помочь? — Нет, — намного быстрее приходит ответ, и Гоуст гасит тлеющий окурок о перила. — Если только у тебя нет точного местоположения Хассана. Рука поднимается, чтобы натянуть маску и заправить ее за воротник футболки выверенным движением пальца. Когда Гоуст поворачивается, выкидывая окурок в курилку на стене, снова появляется его лейтенант. — У тебя есть дела поважнее, чем за мной таскаться, Джонни. — Неужели? — он криво улыбается, выпрямляясь слегка. — Зачем мне теперь останавливаться? Наступает долгий момент, в который глаза под маской пристально смотрят на него, пристально и неподвижно, пока Гоуст сжимает руки на груди. Для разнообразия он с короткими рукавами, и оказывается, что тату, на которую Соуп украдкой смотрит уже больше года — рукав, тянущийся от запястья до локтя. Но больше его интересует россыпь шрамов на бледной коже: от небольших рваных до старого ожога, который охватывает большой бицепс под правым рукавом рубашки. Он представляет, как сейчас выглядит синяк на плече Гоуста. — Ты правда ищешь неприятностей, не так ли? — спрашивает Гоуст сухим как кость голосом. — И вы собираетесь преподать мне урок, не так ли, сэр? — он выпаливает это быстрее, чем успевает подумать, но он тоже чертовски устал после продолжительного боя с настоящим, мать его, танком, произошедшего менее часа назад, и брать ответственность за эту выходку на себя он не собирается. Это может послужить оправданием позже. Он слышит собственное сердце, когда Гоуст всего в один шаг вдвое сокращает расстояние между ними. Его измотанное тело внезапно становится, блять, абсолютно готовым всего к одному движению, и у него перехватывает дыхание. — Не думаю, что ты заинтересован в этом уроке, Джонни, — как гром говорит Гоуст. С этой близостью Соупу приходится поднимать голову, чтобы держать зрительный контакт. Он понимает, что физически не может отвести взгляд. Дышать становится труднее. — Вы бы удивились, — выходит тихо, мягко и возбужденно. Он чувствует, как его плечи вбивают в стену, когда Гоуст делает еще один шаг, прижимая его прямо к металлическому сайдингу здания. Гоуст так близко, ему приходится запрокинуть голову, заставляя осознать, что он творит. Они на расстоянии не более волоска, но не касаются друг друга, даже чувствуя это притяжение. — Это для моего же блага, сэр. Словно каждая ебаная молекула его тела начинает пылать, когда не скрытая тканью ладонь Гоуста ложится на его горло, чтобы удержать. Подушечка большого пальца мягко опускается прямо на его сонную артерию, как лазером выжигая. — Послушай меня, Джонни, — доносится мрачный шепот сквозь ткань, рядом с ухом, обдающий дымом и пылающим жаром. — Ты не мыслишь здраво. А потом Гоуст отступает, и весь мир разом обрушивается на Соупа, словно до этого они были в вакууме. Соуп не может даже пошевелиться, а Гоуст подбирает свое снаряжение. И ни сказав больше и слова, исчезает на тропинке между зданием и оградой, оставляя Соупа стоять в ступоре с тяжелым дыханием и крепким стояком в штанах. Он откидывается назад и прикладывает обе ладони к шее, где все еще остаются призрачные ледяные касания пальцев чужих. Он никогда не испытывал такого острого и внезапного желания потрахаться. Его словно сбило ебаным поездом. Господи Боже. «Не мыслишь здраво», — сказал Гоуст. Как будто он теперь вообще сможет мыслить здраво.

⚙⚙⚙

ghost

Он не может найти гребаный ракурс. Помещения завалены укрытиями. Вот почему Хассан и его люди выбрали это место для последнего боя — каждый получаемый проблеск — это вспышка уязвимости, мгновение, когда он себя обнаружит — и ради чего? Один мертвец и куча проблемного дерьма для Джонни. Эфир снова открыт, как и раньше. Вчера, напоминает он себе, даже если он не спал все это время. Он не знает, сознательно ли Джонни снова держит их на связи — больше нет нужды поддерживать его в сознании и вертикальном положении, но советы по позиции он все еще бормочет. Особенно когда видит одиноко стоящего большого ублюдка в броне. Это самое опасное положение, в котором может оказаться солдат. Дыхание перехватывает из-за Джонни. Это не Лас-Алмас, где враги пусть и были наготове и рыскали в поисках, но в целом ничего не подозревали; парни же из Аль-Катала знают, что он там, что застрял с ними. Ракета готова к запуску, но прямо сейчас ему похуй на эту ракету. Ему нужен его сержант, нужно, чтобы он там выжил. Что именно заставляет именно нуждаться в этом, а не хотеть — он не знает, но это точно жгучая потребность. Микроволновку он не видит, зато слышит как она искрит, дребезжит и мешает работе радио, и, если он прав, осталось всего двое. Охранник и Хассан, от которого до сих пор ни следа. Взрыв в эфире, а затем приглушенный хлопок столкнувшихся тел, напряженный вздох и шипение. — Споки, блядь, ноки, — голос Джонни. А затем тишина. И затем. Отчет о выстреле, две очереди, глухой удар. Каждая клетка его тела напрягается, а он все еще не может найти, блять, угол обзора. Где они? В эфире раздается грохот, два удара, но что это? Хрен знает. Потасовка. Волочение. Сердце клокочет в горле, веревкой сжимая его все туже и туже, сдавливая, будто кровь и кислород отрезало транквилизатором. Скажи что-нибудь, думает он, умоляет. Скажи, блять, хоть что-то. Бормотание на фарси. Он высматривает хоть что-то, что угодно. Тень движется по стене внутри, но не более. Дерьмовое покрытие, ночной мороз Среднего Запада и легкий налет мокрого снега, это могло отвлечь… Нахуй, он сделает это, он должен сделать это. Он даже сошки не подворачивает, просто поднимает винтовку и перемещается. — Я говорил, что ваша нация увидит огонь, — приглушенный вопль доносится из рации, едва различимый сквозь помехи и резкий скрежет, и он представляет как Соупа волокут по полу. Пульс, блять, подскакивает. — Думаешь, что сможешь остановить меня? Конечно он, блять, попытается… — Гоуст, — тихо, отчаянно, сквозь зубы, но… — Соуп, — мгновенно отвечает, чувствуя как скребет в горле. Говори со мной. — Посмотри в окно… Он замирает, всматривается и видит, как заряд выбивает пласт стекла. Там. Ему нужно, блять, бежать. Его ботинки грозят проскользить по бетону. — Мы не нападаем. Мы вторгаемся, — слова Заяни звучат гораздо ближе. Он наклоняется? Что..? Он резко скользит, и поворачивается, последние силы тратя на рывок к выступу на краю крыши, и выпадает. Так далеко, высоко, стремительно. Этот выстрел будет гребаным кошмаром. Он видит их, — Джонни только упал навзничь, Заяни поднимает его за грудки, — эфир наполнен низким, непрерывным, ядовитым потоком фарси, слишком неразборчиво, чтобы хоть что-то понять. Он отключается. Заяни пытается выбросить Джонни из гребаного окна. У него только один шанс. Если он промахнется, то возможности выстрелить второй раз не будет. Ветер хлещет вокруг, ледяной и неистовый, и он делает вдох. Задерживает дыхание. Сердце колотится. Он выдыхает и кладет палец на спусковой крючок. Всего на мгновение, на один удар сердца, он должен расслабиться. Ноги Джонни подкашиваются, когда он пятится к окну. Лицо Заяни искажается в ухмылке. Он делает вдох, подталкивает прицел выше, плечо подстраивая, и с последней мольбой только, блять, не упади, жмет на курок. Отдача AW-50 сильно бьет в плечо, но пуля бьет еще сильнее. Вонзается в череп Заяни, отбрасывает назад, и он тянет Соупа за собой. Гоуст не осмеливается и пошевелиться, пока не видит, как Соуп поднимается на колени. Долгое мгновение. Тяжелое, прерывистое дыхание. А затем: — Отличный выстрел, Lt. Резкий вздох облегчения вырывается из груди, ощутимо уходит, как вода, страх. — Это точно, сержант, — Джонни не двигается, лишь убирает руку с бронежилета. — Внимание всем. Хассан мертв. Противник KIA. — Подтверждаю, — спустя мгновение отзывается Прайс напряженно. Видимо, еще не отошел от удара в пластину бронежилета. — Где? — Сорок третий этаж, повторяю, сорок третий этаж. Сержанту МакТавишу нужна медицинская помощь, я хочу, чтобы кто-нибудь забрал его сейчас же. Он все еще смотрит на Джонни, сидящего на этаже с руками на коленях, но сказанное заставляет его поднять голову и повернуться к окну. — Не нужно, я в порядке. просто дайте минуту. — У тебя кровь на затылке, Джонни, — он наблюдает, как рука прикасается к задней части шеи, возвращая с красными пятнами на пальцах. — Сиди смирно, ладно? — Это просто небольшой порез, я... — долгая пауза. — Ладно, Lt. Тебе виднее. Тихо, приглушенно, но без сопротивления. — Правильно, — отвечает он мягко, — умница. — Он реально заботится, — раздается другой голос. Газ звучит, блять, слишком бодро. Он видит на этаже выше другого сержанта, который дважды прошелся через офисы. — Ты будешь ко мне добр, если мы проведем неделю вместе, Гоуст? Это все, что требуется? — Отъебись, Газ, он мой, — отвечает Джонни с кратким смешком. — Я буду драться за него. Насмерть. — Джентльмены, достаточно, — голос Прайса жесткий и предупреждающий, но он знает этого человека достаточно долго, чтобы за милю все предвидеть. Поэтому когда старший продолжает, он еще до этого момента закатывает глаза. — Думаю, вы понимаете, что я его первым приметил. Он поджимает сошки винтовки со слабым смешком.

⚙⚙⚙

soap

Новостной репортаж кажется сюрреалистичным. «Прошлой ночью» — говорит ведущий, но это было сегодня утром, разве нет? Ощущение, что буквально полчаса назад. Справедливости ради, после того, как все закончилось, Газ вытащил его на улицу, бригада скорой помощи осмотрела его и Прайса, а затем Ласвелл погрузила их всех в свой фургон и отвезла на квартиру, которая, как он уверен, была конспиративной квартиркой ЦРУ. Ему удалось снять ботинки прежде, чем он потерял сознание, но и только. Проспал как убитый двадцать часов, потом его вытащили к чертовому доктору из-за руки и огнестрельного, и вот он здесь. Фото движется по прямой, оставляя на лицах Прайса и Газа мрачность, и, когда оно попадает к Соупу, он понимает почему. Владимир Макаров. Большой брат Виктора Захаева. Он передает фото Гоусту, и только когда складывает руки друг на друга понимает, что кулаки крепко сжаты. Абсолютная, блять, фантастика. Он смотрит за Прайсом, повернувшимся на стуле, чтобы прошептать имя Ласвелл, и после тянется к стакану перед ним. Его рука ударяет по воздуху, затем по подставке. Он смотрит искоса, на длинные бледные пальцы, обхватывающие край его бокала, а затем на лицо Гоуста. — Ты уже не можешь меня обламывать. — Неужели? — сказано весело и низко, в сторону, чтобы не слышали другие. — Остынь. Тебя подстрелили менее сорока восьми часов назад. — Спасибо, доктор Гоуст, — отвечает он, и когда тянется за стаканом снова, Гоуст позволяет забрать его. Холодные пальцы касаются пальцев Соупа. — Поверь, я никуда не спешу. Вчетвером они вводят Ласвелл в курс дела Макарова, дают ей наводку раскопать какую-либо достоверную информацию, а не только смутные сплетни и перешептывания о нем из Верданска, и когда она уходит, то обещает, что достанет им что-нибудь для работы. — Итак, — решительно говорит Прайс, допивая остатки из своего бокала. Повернувшись, он по очереди указывает на Соупа и Гоуста. — Джентльмены. Ты и ты. Хочу, чтобы вы вернулись в Креденхилл. Парни Грейвза в ближайшие пару дней будут репатриированы. Нам лучше учесть, что у них все еще есть друзья в вооруженных силах. Я не хочу, чтобы кого-то прикончили в душевой. — Обидно, что вы считаете, что нас прикончат в душевой, сэр, — говорит он, и Прайс просто смотрит на него. — Кого угодно, сержант. — Да, сэр, — ухмылка. Прайс и Газ собираются остаться в Штатах, и это справедливо. Пока они не узнают больше, лучше охватить больше территории. Это действительно означает, что они вылетают сегодня вечером, потому что ближайший приличных размеров военный аэродром находится в двух часах езды, и им нужно взять снаряжение с собой, но для Соупа и Гоуста это ранний утренний пассажирский рейс из О’Хары. В конце концов, военные полеты оставляют за собой военный бумажный след. — Сними комнату, — говорит Прайс, бросая перед ним карту, пока собирается уйти с Газом. Ту же самую, которой он оплачивал выпивку. — А лучше заставь Гоуста сделать это. И никакого дьюти-фри. Он улавливает только «заставь Гоуста сделать это», когда они почти выходят за дверь. Газ машет ему, ведь попрощались они только с ним. И когда он поворачивается, стул рядом с ним уже пустой. Стакан все еще наполовину полон. По крайней мере, теперь у него есть представление, где искать. На заднем дворе едва ли тише, чем внутри — это центр города, субботний вечер возле дайв-бара. С улицы доносится шум, от проезжающего транспорта, от группы парней, громко спорящих на другой стороне дороги. Он проходит, чтобы проверить переулок. Одинокая фигура в черном за углом, освещенная белым светом экрана телефона и красным угольком сигареты. Тело знакомое — высокий и крупный, как хищник прислонившийся к стене, но вот лицо в профиль не знакомо. Он его видел лишь единожды. Как хлыстом глаза Гоуста проходятся по нему, на секунду оторвавшись от телефона. В воздух стремится тонкая струя дыма, в остальном он недвижим. Он брился после Лас-Алмаса, возможно, сегодня утром — шрам еле заметный пересекает губы, прикрытый поднятым воротником куртки. — Батя дал нам свою кредитку, — говорит Соуп, чтобы прервать тишину. — Думаю, мы его любимчики. Тихий звук между вздохов. Он теперь привык к манерам Гоуста. Это вызывает смех все такой же тихий. — Он с Газом ушел? Кажется, постепенно Гоуст оттаивает, снова опускает взгляд. Осторожность на лице сгладилась. Ему очевидно неуютно, но не настолько сильно, маску все же не натягивает. — Ага. Ты останешься? — Нет, — очередная затяжка. Нет. Элегантное в своей лаконичности. Но не грубо, не заткнись-нахрен, так что он делает шаг ближе, замечая, как Гоуст крепче сжимает телефон. — Даже не пропустим еще по стакану? Спустя мгновение Гоуст блокирует экран и кладет телефон в задний карман. Это предлог, чтобы отказаться, понимает Соуп. Не такой уж и хороший. — Имеешь в виду, что ты хочешь иного. — Вы меня подловили, сэр, — отвечает он с улыбкой. Еще один шаг переводит их разговор в обычную человеческую беседу, но Гоуст все еще отказывается посмотреть на него. Вокруг его глаз все еще лежит чернота под тенью капюшона. — Все еще нет? Тлеющий уголек тянется прямо к фильтру сигареты, и длинные бледные пальцы отправляют ее в ближайшую пепельницу. И, наконец-то, темные глаза возвращаются к нему. — Я же говорил тебе остыть. — Но это ведь был не приказ, верно? — взгляд Гоуста становится острее. — Технически, мы не на службе, не на базе, не в нашей стране. Я могу делать, что захочу. Гоуст поворачивается. В темно-карих глазах отражаются слабо красно-синие неоновые вывески над ними. И только на этих глазах сводится вся сущность Соупа. — И это должно быть приказом, чтобы ты вел себя хорошо, да? Здесь очень холодно, но основание позвоночника что-то обжигающе покалывает. Они отдохнули, Соуп по крайней мере, и он бы не удивился, если Гоуст даже не ложился.Он выпил виски только на два пальца. Самое главное, что нависший над ними гребаный Судный день сценария не имеет. Так что это, вероятно, самое лучшее, что он делал, чтобы мыслить здраво. Продолжать это, объективно, не самая хорошая идея. Они работают вместе, в одном и том же подразделении, вдобавок к этому — Гоуст его командир. Они бы никак не оправдались, если бы их поймали. И если все станет слишком неловко и поставит под удар оперативную группу, тогда Прайс определенно убьет их обоих. И даже сейчас взгляд Гоуста опасный, предупреждающий. Соуп остро чувствует, как трепет разливается по его венам. Шестеренки Гоуста скрипят, как и у Соупа. — Зависит от того, хочешь ли этого ты или нет, — отвечает он, делая еще один шаг. Настолько близко, что они делят воздух. Он слышит резкий вдох. И затем, после долгой паузы: — Не думаю, что ты бы послушался, даже если бы я приказал. Этот чертов голос, мрачный и глубокий, он не может… Нахуй, думает он, и тянется под капюшон, беря Гоуста за затылок. Губы Гоуста слегка приоткрываются под его напором, не движимые, когда он запечатлевает на них их первый поцелуй. Но руку на талии, куртку сжимающую, он воспринимает как приглашение попробовать еще раз. И этот раз лучше, намного лучше. Наклон, чтобы скомпенсировать разницу в росте, и щелчок языком, заставляющий его дрожать. Он хочет, чертовски сильно хочет. Он сжимает края куртки Гоуста в пальцах, толкая и прижимая его к стене, и тихий стон пронзает тишину, когда он кусает нижнюю губу и оттягивает. Сделай это снова. И он кусает снова уже сильнее, слыша еще один стон. В мозгу происходит короткое замыкание. Руки на его талии, на бедре, ближе, невозможно ближе жмущие, и Соуп чувствует себя ошеломленным и зеленым, когда задыхается меж грубыми, более жесткими поцелуями, когда обменивается укусами и скольжениями языка, вжимая тела крепко в друг друга. Теперь, когда он начал, он ни за что не захочет остановиться. Даже если хотел бы, вздох, тихий стон, когда он вклинивает свое бедро между ног Гоуста, нахрен сносят все. Господи Боже. Он давит сильнее, припадает ртом к бледному горлу, ловя звук губами. Для кого-то столь внушительного, загадочного и замкнутого, Гоуст блядски отдается рту на его пульсирующей точке с поразительным, прекрасным энтузиазмом. Рука скользит по спине Соупа, пальцы в волосы на затылке пускает и жмет — побуждает, и он подчиняется, следуя бурлящему адреналину и инстинкту, кусая сильно. Он хочет этого подчинения, хочет всего, что сможет взять. Агрессия и чистое желание в равной степени. — Джонни, — вздох прерывистый, свирепый. Гоуст тяжело дышит, толкается бедрами вперед, твердый уже и только больше крепчающий. — Не дразни меня, блять. Ему нравится грубость. Господь, он блядски идеален. Соуп отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться с темными глазами, не контролируя дикой ухмылки. — Знаешь, — говорит он. — Нам приказано снять комнату в отеле. — Теперь ты хочешь делать то, что сказано, — рычит Гоуст, и Соуп смеется. — Думаю, вы понимаете, что мне просто нужен правильный стимул, сэр, — выпаливает он, и его тут же тянут в обжигающий поцелуй.