Доведи меня до счастья

      Канао нервно поправляет на себе юбку дрожащими от волнения руками, стоя перед дверью хозяйки клуба. Она пытается привести в норму сбившееся дыхание и медленно, но глубоко втягивает носом воздух, чтобы при предстоящем разговоре её голос не дрогнул.       Цуюри не сказала бы, что ненавидела свою жизнь и то, как против её воли сложилась судьба, но с недавних времён осточертело абсолютно всё. Пожалуй, с тех самых, когда юное девичье сердце стала волновать расцветающая в нём любовь. Когда Канао осознала и приняла свои чувства к Генье, зная, что они взаимны, танцевать разврат и раздеваться перед брызжущими слюнями мужиками стало невыносимо. Хотелось спрятать себя, своё тело, чтобы показывать его только одному человеку в волшебные мгновения уединения. Но Цуюри не имела на это права. Пожалуй, она не имела его даже на любовь.       — Госпожа Умэ, разрешите, — Канао уверенно стучится в дверь управляющей.       С той стороны доносится положительный ответ, и Цуюри, последний раз вдохнув побольше воздуха, входит в помещение.       — Что хотела, моя принцесса? — хозяйка подпирает рукой подбородок, и её всегда идеально уложенные волосы чуть падают ей на лицо.       Канао сцепляет пальцы рук, чтобы скрыть дрожь, и опускает голову, потому что смотреть в глаза Умэ невыносимо из-за её тяжёлого пронзительного взгляда.       — Буду говорить прямо, — твёрдо произносит девушка, всё ещё опасаясь поднять голову. — Я намерена уволиться, госпожа Умэ.       Повисшее молчание грузом придавливает едва ли не дрожащую Канао, которая без единого слова ощущает волну негатива и недовольства, исходящую от управляющей.       — И кто же, скажи на милость, позволит тебе такую роскошь? — произносит нарочито медленно и издевательски слащаво Умэ.       — Я ведь уже достаточно отработала…       — Ты так решила сама? Что твоих трёх жалких лет хватит для отработки долга? Наивная моя рыбка, ты здесь пожизненно, — продолжает хозяйка уничтожать уверенность и надежду Канао каждым словом. — А ещё раз выкинешь что-то подобное, отправлю к твоей сестре в бордель! Скажи спасибо, что не ты там!       Стриптизёрша закусывает губу, быстро кланяется и уходит, не выдерживая более общества Умэ, потому что невыносимо. Уже дома, стоя едва ли не под кипяточным душем, Цуюри трёт губкой кожу с такой силой, словно намереваясь ободрать себя до крови, желая отмыться от грязи. Ещё когда её даже в планах не было, родители оказались в крупных долгах перед влиятельными людьми, но не смогли расплатиться и были убиты, а отрабатывать долги до сих пор приходится им с сестрой. Старшей, правда, повезло меньше, но та никогда не скажет, как ей тяжело, и будет врать, что всё в порядке, только вот это не успокаивает.       — Будь благодарна, что я вообще отдаю тебе часть твоей зарплаты! — звучит в голове голос управляющей. — Я с тобой ещё милосердна, помимо долга я плачу тебе деньги, так закрой рот и иди работай.       В мысли резко врезается мелодия звонка, и Канао испуганно переводит взгляд на стиральную машинку, на которой оставила телефон. На экране высвечивается имя Геньи и рядом, поставленное в порыве своей светлой влюблённости, сердечко. Коллега такой светлый, весёлый, в одну секунду он отпускает шутки направо и налево, в другую может разозлиться, словно голодный волк, и он весь такой контрастный, яркий, звонкий, что сердце трещит по швам. А что она? Затравленная с детства угрозами, выросшая в бедности и лишениях, скучная и тихая, невзрачная, обречённая всю жизнь отрабатывать родительские долги.       Цуюри сбрасывает звонок, дрожащими пальцами стирает сердечко возле волнующего душу имени, до боли сжимает челюсть и прячет горькие слёзы под струями воды.       — Я слишком грязная для такого, как он.

***

      — Заходить… Не будешь?       — Упаси меня дьявол! Хватит с меня на сегодня твоего бесючего общества.       Смена протекает перед глазами, словно в тумане. Танджиро вроде и осознаёт происходящее, и в то же время мысли его далеки от рабочей суеты и приевшейся до тошноты атмосферы ночного клуба. Его не отпускает потрясение, и он даже не понимает, от чего больше. От того, что над ним чуть не надругались двое ублюдков, или от того, что на его защиту встал Иноске и буквально спас от унизительного финала.       Танджиро совсем не понимает своего соседа. Его мотивы и цели едва только успевают обозначиться, как он тут же выкидывает нечто из ряда вон, ломая на корню мнение Камадо. Значит ли это то, что Иноске чем-то загружен? Значит ли это то, что он и правда думает о чём-то таком, что заставляет его бросаться из крайности в крайность?       В самом деле… Можно ли рассчитывать на то, что его сердце всё ещё не погибло не до конца?       Задыхаясь в чужих руках и содрогаясь всем телом от страха, Танджиро понимал лишь то, что через некоторое время его жизнь разделится на «до» и «после» — вряд ли ему хватило бы тех жалких остатков душевных сил на то, чтобы справиться с эмоциональной травмой. Перед глазами пролетала прожитая жизнь, в слезах утопали несбывшиеся мечты, и хотелось просто броситься под машину. И в тот момент, когда хватка ослабла, а перед глазами появился Иноске, Танджиро сначала подумал, что он уже задохнулся и просто видит галлюцинации. Но Хашибира повёл себя подобно настоящему герою, и от этого в сердце Камадо разливается тепло, пусть даже и против его воли. Иноске пытался сделать то же самое. И это всё ещё никак нельзя было простить. Однако в тот момент он выглядел, словно и мыслей таковых у него никогда не бывало. И его своеобразная забота, и решение отвести Танджиро на работу — всё это никак не клеилось с ранее произошедшими ситуациями, и Камадо не знал, что думать. Если попытаться поговорить с Иноске, то можно дать гарантию, что станет только хуже. В лучшем случае Хашибира просто пошлёт его, а о худших даже не хочется думать.       О чём же ты думаешь, Иноске? Есть ли у меня шанс заглянуть в твою душу?

***

      Иноске лениво зевает, слушая на удивление вдохновлённую речь отца по поводу того, что тот нашёл новую работу и даже вознамерился бросить пить. Младший Хашибира не верит в последнее от слова совсем, поскольку батяня забухивался последние года четыре, если не больше, и как-то в его голове не было просветлений даже из-за работы. Но услышанное далее заставило Иноске недоверчиво перекосить лицо в хмуром удивлении.       — Бабу завёл? — переспрашивает он и сводит брови к переносице. — Она что, слепая?       — Всё тебе обосрать надо! — возмущается отец. — Я может на путь исправления встать пытаюсь.       — Не поздновато ли в сорок лет исправляться? — насмехается Иноске над отцом, наблюдая за тем, как лицо того искажается от недовольства.       А что ему ещё сделать? Упасть на пол и биться в припадке от радости? Уж увольте, Хашибира младший достаточно дерьма в жизни нахлебался из-за отца, чтобы позволить себе такую роскошь, как порадоваться за него. И всё же… Неужто та самая всеми восхваляемая любовь смогла сподвигнуть папашку на подвиги под сраку лет?       — А что, память о маме в жопу засунул? — отворачивается Иноске, когда от собственных же слов в груди неприятно колет.       В это время никто из них не слышит, как тихо щёлкает замок входной двери и в квартире становится уже трое человек.       — И долго ты в меня матерью тыкать будешь? — фыркает старший, хмуро глядя на сына. — Сам-то не заебался её память тревожить по делу и без дела, а?!       — А для тебя так легко забыть её, да?! — закипает Иноске. — Забыть, как она ради нас скреблась последние годы, цепляясь за жизнь, лишь бы у нас была надежда? Легко променять это время на какую-то старую потаскуху, лишь бы член свой было куда запихать?       Младшего захлёстывает такой силы обида за маму, что ему хочется порвать отца прямо здесь. Ему нет дела до его отношений, но он не может спокойно смириться с тем, что родного человека так легко можно вычеркнуть из памяти.       — Да какого хуя ты лезешь в мою жизнь, мелкий недоносок? — рычит старший и сжимает руки в кулаки.       — Я не лез в твою жизнь, ты сам припёрся с рассказами хуй знает откуда, и на что вообще рассчитывал?! Что после всего, что ты сделал, я буду радоваться за тебя? А не пошёл бы ты нахуй, папочка?       — Какую же мразь я вырастил… — отрешённо покачивает головой отец.       Иноске округляет глаза, а после ядовито усмехается:       — Ты не растил меня, и даже не воспитывал, — его взгляд становится ещё более лихорадочным и злобным, — и вообще… Напомнить тебе, чьё имя написано в мамином завещании?       На этих словах уже старший в полном неверии смотрит на сына.       — Так вот, собирай свои шмотки и отваливай нахуй из моей квартиры! Иди ебись, с кем хочешь, и живи там же. Давно надо было тебя выкинуть отсюда, но всё жалел, отец же! А теперь... Вали к своей бабе, не желаю тебя здесь больше видеть.       Хашибира старший несколько секунд смотрит на сына, переваривая всё сказанное им, а после тихо отвечает:       — Я понял.       Разворачивается и покидает кухню, однако на половине пути словно вспоминает что-то и оборачивается:       — Я-то уйду, а ты так и продолжай смывать свою жалкую жизнь в унитаз. Знаешь, что… Мы детей никогда не хотели. Ты просто случайно появился и мать решила оставить тебя, несмотря на предупреждения от врачей о рисках. И это как раз-таки ты, — отец злобно зыркает глазами на стоящего позади сына, — это ты Котоху сгубил. Ты не должен был рождаться, тебя никто не хотел! И опухоль развилась из-за того, что она родила тебя. Если бы не ты, она была бы жива!       Слова звучат для Иноске подобно раскату грома и, кажется, точно так же крошат его изнутри на мелкие осколки, которыми он осыпается на пол. Мир в одночасье переворачивается и на глазах тускнеет, теряя краски и превращаясь в безобразное месиво цветов на испачканной палитре. Холст жизни словно забрызган грязью, перемешанной с кровью, и вся эта неприглядная жижа затмевает разум.       Танджиро шокирован услышанным и едва успевает отшатнуться, когда глава семейства проходит мимо него, даже не заметив, а после покидает квартиру, громко хлопнув дверью. Но Камадо не обращает внимание на звук позади себя, его волнует только полное ужаса, отрешённое выражение лица Иноске, который словно превратился в каменное изваяние.       — Иноске… — давит из себя Танджиро, но понимает, что он не в состоянии больше ничего сказать.       Он знал и видел о Хашибире только то, что тот хотел показывать, и совсем не представлял, как на самом деле тяжело у него на душе. Осознание этого больно бьёт по голове, что Иноске тоже пришлось немало пережить и, более того, он продолжает существовать в этом каждый день.       — Мама… — Хашибира в ужасе распахивает глаза и смотрит на свои дрожащие руки так, словно сам ими же маму и убил. — Так она из-за меня…       — Тебя никто не хотел!       Теперь понятно, почему вся жизнь пошла под откос. Почему всё всегда валилось из рук, почему ничего не получалось, почему судьба словно отвернулась от него… Меня просто не должно было быть. Я не должен был жить.       Ноги подкашиваются и отказываются держать хозяина, от чего Иноске обессиленно падает на колени, по-прежнему глядя на свои руки лихорадочным взглядом. Дыхание с каждой секундой всё больше учащается, в груди начинает болеть с такой силой, что чуть ли не рёбра ломаются. Иноске любил маму больше всего на свете и единственное, что порождало тепло в груди — это воспоминания о ней. О её заботе, о нежных руках, о добродушной улыбке и искрящейся доброте в изумрудных глазах. И теперь получается, что он сам виноват в её смерти…       В голове происходит щелчок, словно отключается сознание и рвутся стальные цепи, так долго и надёжно удерживающие все чувства внутри. Иноске с силой вцепляется в волосы, ощущая, что сходит с ума от переполняющих его эмоций, а после квартиру оглушает истошный болезненный крик.       Танджиро ни на шутку пугается подобного поведения, поскольку Иноске выглядит до смерти разбитым и подавленным. Каким бы он ни был человеком, сколько бы раз не пытался унижать Камадо, сколько бы не сказал гадостей — всё это мгновенно стирается на фоне картины, когда тот, едва ли не вырывая волосы на голове, истерично плачет, потеряв рассудок. Он всё ещё нравится Танджиро, да, чёрт возьми, к нему всё ещё в сердце цветёт влюблённость, и закрыть глаза на его отчаяние просто невозможно. Камадо, не помня себя от нахлынувших эмоций, бросается вперёд к Иноске, и забив на любые последствия, крепко обвивает его руками, падая перед ним на колени. Танджиро прижимает к себе дрожащего Хашибиру и несколько секунд тот совсем никак не реагирует на чужую близость, продолжая всхлипывать. Камадо уже думает, что Иноске оттолкнёт его, поскольку объятия и прочие нежности ему чужды, но вместо этого он обессиленно утыкается лбом в плечо Танджиро и плачет уже тише, но тоскливее. Камадо ни на секунду не выпускает его из рук, надеясь хоть немного успокоить после столь ужасных слов из уст родного отца и открывшейся уродливой правды. Танджиро и представить не мог, какой силы обида и боль живут в душе Иноске… Не удивительно, что он ненавидит весь мир. Он ведь таким образом лишь пытается защититься.       А сейчас он совершенно беззащитен. Его сердце, душа и внутренний мир оголены, и сейчас его так легко сломать. Достаточно лишь правильно надавить и тогда и без того расшатанная психика Иноске надломится окончательно. Танджиро мог бы отомстить ему за все его гнусные слова и действия, но не будет. Кажется, он не просто испытывал симпатию к нему. По воле злого рока судьбы он по-настоящему влюбился в человека, которого сейчас держал в своих руках. И даже если бы столь сильные чувства не волновали его сердце, из-за своей доброты он не смог бы причинить Иноске ещё большую боль.       Хашибира всё больше затихал и всё меньше дрожал в чужих объятиях, пока совсем не отключился после столь жестокого переворота в своём сознании. Танджиро не без труда подхватил его и потащил в его комнату, удивляясь, откуда столько сил, чтобы едва ли не на себе волочить такого кабана. Камадо уложил его на диван и окинул взглядом с ног до головы. Как настолько беззащитное создание было способно на столь гнусные поступки? Почему внешность и совершаемые людьми действия настолько обманчивы? И повлияет ли случившееся на Иноске?       Заставит ли его это хоть немного измениться?

***

      В клубе внезапно произошло короткое замыкание во время дневной смены, вспыхнувшее пламя порядком зацепило рабочую зону - танцпол для стриптиза, и поэтому хозяйка приняла решение отпустить танцоров на три выходных, пока всё не приведут в норму.       — Да, Канао, я тебя слушаю, — Танджиро отвечает на звонок от коллеги.       — Привет, слушай, у меня есть предложение, — смущенно говорит та на другом конце провода. — Раз уж мы отдыхаем, то я подумала, что… В общем, может мы бы смогли провести время вместе? То есть ну… Собраться все впятером и просто погулять…       Камадо крайне вдохновляется предложением девушки и активно соглашается, просит её пригласить Аой, а Генье и Кайгаку он позвонит сам. Канао, судя по радостному голосу, тоже в восторге от того, что её идея понравилась, а потому сыплет благодарности и быстро отключается. У них не так много возможностей проводить время друг с другом вне рабочей среды, и для Танджиро они всё ещё одни из самых близких людей. Поэтому он безумно рад идее провести время вместе где-то вне клуба.       Танджиро, как и обещал, зовёт остальных парней, которые тоже с радостью соглашаются. Кайгаку, правда, поворчал по поводу того, что он был настроен пропадать в игре, а потом поспать, но всё-таки сдался под уговорами Танджиро. Камадо, будучи вне себя от радости, выпрыгивает из комнаты, чтобы принять душ, и внезапно врезается в идущего по коридору Иноске.       — И чего ты носишься, как в жопу ужаленный?!       — Прости, — Танджиро поднимает руки в примирительном жесте и проскальзывает мимо Хашибиры в ванную.       После того случая Иноске и правда стал намного спокойнее. Они начали снова общаться, даже что-то обсуждать, правда манеру речи Хашибира менять не спешил. Всё так же матерился и грубо выражался, несмотря на то, что начал относиться к Камадо более снисходительно.       — Если скажешь кому-то, что я тут сопли распускал, то я тебя придушу, понял?!       — Да-да, — машет руками Танджиро, радуясь тому, что Иноске пришёл в норму. — Мне и говорить-то некому.       Иноске смотрит на него слишком сложным для понимания взглядом, и Камадо лишь слабо улыбается.       — В тот вечер по дороге в твой клуб, я сказал, что ты мне будешь должен за спасение, — Хашибира отворачивается. — Так вот… Ничего ты мне больше не должен. Если бы тебя вчера рядом не было, я бы, наверное, покончил с собой.       И пусть от Иноске не прозвучало слова «спасибо» напрямую, благодарность за то, что Танджиро не оставил его одного, пропитывала все его слова насквозь. И Камадо было этого достаточно. А после они пусть всё ещё с трудом, но общались понемногу, и даже эти крохи взаимодействия радовали влюблённое сердце Танджиро. В душе поселяется надежда, что Иноске может изменится, и когда-нибудь принять чужие чувства. Во всяком случае, Камадо безумно хотелось в это верить. Теперь он знал, что душа Хашибиры не настолько прогнившая, насколько он хотел показать.