Киты умирают в реке Санзу

А мне так всё равно, так всё равно, так всё равно,

Так всё равно на детские травмы, Я вырос чмом и все вокруг меня пинают,

Что же сделали вы детские травмы?

*** *** ***

Они сидят друг напротив друга. Один — бледная тень самого себя, израненное отражение кривого зеркала, что в отсутствие хозяина шагнуло за мутное, пыльное и всеми забытое стекло. Другой — словно сошедший с обложки самого дорогого журнала мира бизнес-моды, сияющая лоском и дороговизной богема, похоронившая все чувства и эмоции в глубине пронзительных глаз. Между ними — журнальный столик, пара валяющихся стеклянных бутылок и жестяных банок, пустых блистеров от таблеток, окурков и разорванных сигаретных пачек... а ещё целая пропасть из паутины нитей прошлого, несказанных слов и несделанных жестов, таких, которые и развели их словно в разные концы спектра. — Не знаешь с чего начать? — вкрадчиво молвит гость, словно прощупывая эту топкую вязкую почву, хоть уже заранее предвидя всю неизбежность, с которой погрузится в неё с головой. Он не мог иначе. Да и не хотел. Что-то манило его в этом парнишке, что-то такое же вязкое, липкое и тягучее. И ведь прав он был, этот парнишка — не хотел бы — не пришёл. Но вот он здесь. — В целом, представляю, ты ведь пал так низко... — Зато ты на вершине, — со слабой улыбкой парирует Санзу, дёргано пожимая плечами и отводя взгляд, цепляя на лицо невинную маску беспечности, скрывающую покрытое шрамами истинное лицо. — Красивый, ничего не скажешь. — Не надо, — нещадно срывает с него эту маску гость, оголяя все нервы и не позволяя тому прятаться перед ним. — То, что мы сейчас там, где мы есть — результат цепочки наших же действий, не более. У нас были примерно одинаковые стартовые возможности. — Неа, ничерта не одинаковые, — вновь улыбается Санзу, ответно переводя воистину жалящий взгляд прямиком на собеседника. И гость оценивает этот выпад, позволяя Санзу продолжить. — Как там говорят эти, как их там, "саентологи", что ли... — дрожащие бледные руки вновь подносят к лицу сигарету из только-только початой новой пачки. — Типо все проблемы идут из детства и вот эта вот вся ебаназия... — Ну? — кивает в ответ собеседник, по-птичьи склоняя голову на бок, всматриваясь в исхудавшее лицо, уже догадываясь, с чего именно сейчас монолог начнётся. — Я тебе рассказывал, откуда у меня все эти шрамы, например? — дрожаще обводит зажатой меж пальцев сигаретой область вокруг рта. — И вот эти вот... Все такие в общем, — следом, вскинув руку и вновь оголив локоть, проводит одним из пальцев вдоль старого крупного бледно-розового рубца, резво перекрытого несколькими новыми порезами, однако всё ещё заметно проглядывающего сквозь сетку относительно новых терзаний. — По сути, с этого, наверное, всё и началось, а я вроде бы никому не рассказывал... Хотя не знаю, с кем, где и когда мне может изменять память... — Не рассказывал, — кивает мужчина, — по крайней мере, я точно этого не слышал.

*** /тогда/ ***

— ОСТАНОВИ-ИСЬ! Прошу, пожалуйста, хватииит! — вопил ребёнок, со всех ног убегая от разъярённого взрослого мужчины вниз по лестнице, неизбежно оступаясь и кубарем скатываясь с последних ступеней. Слёзы смешивались с кровью и потом на тощем мальчишеском теле, тонкими струйками стекая с самого лица, с разбитых плеч и локтей, разодранного едва ли не в мясо бока и вниз по стёсанным коленкам к босым ступням. — Клянусь богом, это не ЯЯЯЯяяяяааааааааа!!! Истошный вопль, кажется, был способен разбить все стёкла в доме — мужчина его нагнал у самого порога, совсем чуть-чуть, совсем полшага не хватило до заветной двери. — ПАПА!!! НЕ НАДО, ПАПА!!! ПАП-ПОЧК-КА!!! — орал мальчишка, ёрзая по полу, пытаясь вырваться из-под навалившейся на него огромной туши. Рана на боку только сильнее раздиралась от каждого его движения, он чувствовал, словно его разрывает пополам, однако продолжал отчаянно цепляться пальцами за щели в деревянном полу в слепой и безнадёжной попытке вырваться, уклониться от зияющей чёрной пустотой пасти смерти, что уже скалит в его сторону зубы, отражаясь в лице его отца. Кажется, маленький Хару навсегда запомнил — этот взгляд. Блестящие глаза, в которых не выражается ничего, окромя животной жестокости и готовности убить, убить как можно болезненнее, как можно кровавее. — Гадёныш маленький! — нечеловеческим, звериным рыком вырывается из его нутра, покуда огромной рукой он замахивается, замахивается этим злосчастным кухонным топориком для разрубания мяса, с которым парой мгновений ранее зашёл в его комнатку, оповещая о своём присутствии звуком разбитого стекла стоящего подле двери книжного шкафчика. — ТВАРЬ! — резко опуская его на первую же попавшуюся часть брыкающегося под ногами тела. — ПАААПААААА!!! — истошно вопил ребёнок, срывая в этом крике голос, но не останавливаясь хрипеть и скулить, захлёбываясь слезами и чувствуя, как ему на лицо капает что-то горячее, стекая прямо с руки, такое тёмно-красное, заливающееся ему в глаза, в белые растрёпанные волосы и навсегда впитываясь в деревянный паркет под ним. — ВЫРОДОК! — сквозь визги и мольбы раздаётся вновь, вслед за свистом взметаемого в воздух предмета. Удар.       Истошный крик.                   Звук треска ломающихся костей и разрывания тёплой человеческой плоти. Он ведь ещё маленький, ещё совсем маленький, всего 5 лет не так давно стукнуло. Неужели ему суждено сегодня... вот так вот... за что..?       Ещё удар. Снова крик, сопровождающийся звуком разбивающегося стекла где-то на кухне. — УмОЛЯЯяЯюююЮ НЕ нНАдооо... — ослабело хрипит Хару, покуда картинка перед глазами теряет чёткость, разбиваясь на 2, а то и все 3 изображения. Но мужчина непреклонен, продолжая наносить всё новые и новые удары везде, куда только попадал.       И после каждого — вспышка боли.             И после каждого — волна паники.                   И после каждого — всё меньше и меньше сил оставалось в маленьком хрупком тельце. За что он его бьёт? В чём маленький Хару снова провинился? Он же помыл посуду, убрался в зале и комнате, сделал задания из садика, которые воспитательница назначила ему в тетрадке... Неужели он о чём-то забыл? Неужели сделал что-то не то? Почему папа сейчас снова злой? Что Хару натворил? — Ублюдок! Чёртов ублюдок! — и маленькому Хару вцепились в залитые кровью белоснежные волосы, нещадно ударяя его головой о скрипучие доски пола. — Недоносок! блять! тупой! — на каждое слово приходилось по новому удару, покуда всё маленькое тельце изо всех сил сопротивлялось, хрипело и кашляло, инстинктивно вцепляясь в крупные запястья и пытаясь отодрать эти руки от себя. — Да ты хоть! представляешь! что ты! натворил! мразь!!! Не представляет. Совершенно не представляет, он ничего не понимает... Свои же собственные крики перемешивались с громом слов его папы, распространяя боль и страх по всему телу. Жар был ужасный, словно обогреватель в их доме выкрутили на максимум, а ещё влажность была, словно Харучиё лежал в огромной и грязной луже. Во рту чувствуется привкус крови, металлический, противный. И всё лицо болит отчего-то, а дышать становится невозможно. Он сглатывает, кашляет и слегка поскуливает, пока тело пульсацией пронзают всё новые и новые приступы боли, отдающийся в голове туманным эхом и частым-частым биением крови в ушах. И темнота.

*** \сейчас\ ***

— Он мать поколачивал ещё задолго до рождения Такеоми! — больная усмешка озаряет его бледное лицо, покуда рассеянный взгляд смотрит всё также в никуда. — Нахера она ему аж троих детей родила — остаётся, наверное, самой большой тайной этой проклятой семейки!!! — Да уж... — невольно ёжится мужчина, чувствуя пробегающий вдоль позвоночника холодок. Только вот Санзу всё будто бы смеялся. Смеялся так, словно вот-вот заплачет, так, как это умеет делать только сломанный человек. И странное чувство рождалось на душе. С одной стороны гадкое, будто бы перед тобой сидит окончательно поехавший псих, от которого хочется отгородиться как от прокажённого. Но только что-то не складывалось, что-то мешало вот так просто взять и откреститься. — 7 ударов топором. 3 пришлись по рукам, 1 угодил по рёбрам, ещё 2 по бедру и 1 чуть ниже колена. И всё с левой стороны, этот уёбок правшой был... — так легко произносились эти слова, словно рассказ шёл об уроке в школе или походе в магазин. Только вот ощущались они отчего-то осколками битого стекла где-то глубоко в глотке, в собственной глотке... Мужчина не мог отделаться от этого странного чувства, словно о его тело разбили большой и пыльный кусок окна вместе с рамой или чего-то в этом роде. И сколько ещё таких преград о него разобьёт собеседник — только предстоит узнать. — Правый бок — это уже я сам. Он сломал дверцу шкафа книжного, стеклянную, а я напоролся, когда убегал, вот... А вот рот... Рот он мне разорвал. Только я не помню как конкретно... Это было после того как он топор отбросил, это точно помню... — и снова странное чувство. Оно возникает всякий раз, когда отвыкший за долгое время от боли и жестокости человек сталкивается с подобным. Будто бы рефлекторное желание сбежать и отгородиться, "заесть" эту горькую пилюлю тонной чего-то сладкого. Однако гость всё продолжал, словно эту горечь наоборот смакуя. — А вот остальное помню только на уровне ощущений. Видимо, такова уж у меня память, чтоб не травмировать — взяла да и выкинула нахер из головы... мерзкая сука. — И не надо вспоминать. Думаю, это не то, о чём стоит помнить в подробностях... — аккуратно попытался завуалировать собеседник, удерживая себя от желания легонько толкнуть Санзу, выводя его из этого странного состояния. И Санзу сейчас был действительно странный. Заторможенный, словно зажатый в тиски. Он явно хотел сказать что-то ещё, что-то большее, однако то ли не решался, то ли не знал, с чего начать. Тонкие руки всё также трясло, сигареты скуривались до невозможности медленно. Голос его был рваный, осипший, покуда взгляд не отражал совсем ничего... — Больно представить, каково тебе тогда пришлось, — решает подтолкнуть его к мысли мужчина, параллельным движением ослабляя внезапно давящий галстук на шее. — Да тут не совсем в этом дело-то... — вновь начинает Санзу, резко дёргая себя за сальные розовые пряди и откидывая голову, упирая взгляд в потресканный потолок. — Мать поколачивал часто, даже когда она беременной была. Такеоми ещё нормальным родился, а там она потом в больничку слегла со всякими сбоями или чем-то там ещё таким... Долго лечилась. Уж не знаю, связано или нет, но короче, мы с Сенжу альбиносы как видишь, как раз по её линии. А вот отец начал считать её вдобавок какой-то дефектной, раз дети у неё во всех смыслах белые... — снова усмешка, на этот раз прозвучавшая больше как всхлип. — И сам понимаешь, что после Сенжу ей прям совсем уже хуёво пришлось... — Альбинизм — это же вроде не болезнь, просто мутация... — хмурится собеседник, холодным взглядом наблюдая за вздыманиями чужой грудной клетки. — Одна из самых безобидных... — Так-то оно так, — вновь подносит к губам сигарету, шумно и глубоко затягиваясь, следом плавно выпуская густой ядовитый дым и не менее плавно, словно в замедленной съёмке разрежая его тонкими стёсанными пальцами, немало раскрасневшимися от холода в квартире. — Однако доебал он её в край после нас, вот она и сбежала. А мы остались, — всё также спокойно молвит Санзу, однако отчего-то чувствуется, словно теперь и в самом воздухе висит эта... Горечь. — И я не виню её за побег, правда... Хоть и вообще ничего о ней не знаю. Ни фото не осталось, ни даже имени... Все документы на нас троих вообще тогда пропали. Я даже не знаю, сколько мы втроём и с отцом вот так вот без неё жили, я вообще ничего о ней не помню... — Выходит, твоя мать просто идеальная дзёхацу, — подытоживает гость, расслабляя и окончательно снимая с шеи галстук, откидывая его куда-то на кресло, к своей дорогущей крокодиловой кожанке. — А вот тут самое интересное! — внезапно вспыхивает Санзу, вскидывая голову и моментально вперивая взгляд блестящих голубых глаз на мужчину. — Я ведь не только ЭТОГО не знаю! — и смеётся, смеётся так странно, так отчаянно, содрогаясь всем телом словно в конвульсиях. — В смысле..? — задумчиво наблюдает за ним гость, делая одну поверхностную затяжку вслед за другой. — На самом деле... Если говорить по сути, то в тот момент не только это произошло... Оно безусловно главное, но... но не самое болезненное... — и замирает, замирает также резко, как когда-то и засмеялся, дёрганным движением откидывая назад мешающую чёлку. — В тот день, я думаю, для меня также умерла и вся остальная семейка...

*** /тогда/ ***

— Этот Акаши — просто монстр. Мальчик еле дышал, когда полиция со скорой приехали. Господи, бедный... едва выжил вообще... — Ещё бы, так изуродовать родного сына... — перешёптывания сестёр были едва слышны из-за открытой двери. Знойный летний день — медработники сделали эдакую распашонку, открыв окно на улицу и дверь с окном из палаты, позволяя сквозняку свободно гулять по помещению. У Хару болела голова. Тиканье и писк больничных приборов словно отражались в черепной коробке от её стенок. Оглушительно отражались, голова болела, ныла ужасно, не прекращая. Хару хмурился и мычал, хотя хотелось буквально закричать, вцепившись в волосы и наконец закрыв уши. — А сам этот Акаши где? Ещё не нашли? — Да чёрт его знает. Полиция придёт сегодня — вот у них и спросим, — две медсестры: помладше и постарше, судя по голосу. Хару вновь болезненно замычал, открывая глаза и привлекая к себе внимание. — Ой, гляди-ка, очнулся! Обе мгновенно подбегают к его койке, начиная суетиться вокруг израненного маленького тельца. — Где б-братик? И С-сенжу? — почему-то, это первое, что приходит ему в голову, покуда он сипит, раздирая пересохшее горло. И медсёстры что-то успокаивающее шепчут, что-то приговаривают, поправляя больничное одеяло и сверяясь с пищащими приборами. — Г-где... — постепенно нарастает паника, Хару чувствует, будто бы его не слышат, а если слышат, то не слушают. Но почему? Они же ничего не видели, они не знают, они даже не представляют! Их отец... Братик и сестричка... А вдруг этот монстр успел и с ними что-то сделать? А вдруг лежащий на больничной койке Хару ещё легко отделался? Вдруг им двоим досталось больше? А что если они... — Где они, — писк приборов начинает зашкаливать, в палату врывается врач, даёт какую-то странную команду, и в руке прибежавшей с ним третьей медсестры внезапно оказывается шприц, который тут же вонзается в белую кожу аккурат на сгибе локтя. — Г-д-е... — ещё тише молвит Хару, обессиленно опускаясь обратно на большую подушку. И врач уходит, убирается из палаты также быстро, как и ворвался в неё, вновь оставляя отчего-то заметно ослабевшего Хару с теми же двумя медсёстрами: помладше и постарше. — Мы им сказали, что ты здесь, ещё когда тебя привезли... — начинает было одна... — Тшш! — как резко перебивает её медсестра постарше, тут же нарочито мягким тоном обращаясь уже к самому мальчику. — Я уверена, они скоро придут. Они сейчас у вашей бабушки... — Бабушки..? — слабым и сиплым, едва слышным голосом перебивает её в свою очередь Хару. — У Нанато-сан. Можешь за них не беспокоиться, — словно прочитав его мысли, успокаивает мальчишку. — А пока набирайся сил, они тебе очень пригодятся... Непросто тебе придётся... — последнее, что слышит мальчик, проваливаясь в глубокий сон.

*** \сейчас\ ***

— Но они не пришли. Ни в больницу, ни в принципе... — Почему? — вновь окидывает его взглядом мужчина, словно пытаясь что-то считать, что-то увидеть по его дёрганным движениям и дрожащим рукам, узреть в глубине мерцающих последними искрами догорающего синего пламени глаз. Однако, Санзу в этот момент словно закрывается, подбирая по себя ноги и укладывая подбородок на острые колени, вновь отводя взгляд в сторону. И такой маленький, ссохшийся, словно действительно подросток, а не тот, кому давно уже перевалило за 20. — Ей тогда года 4 было, она даже не знала долгое время об этом всём. А Такеоми стыдно было, ну знаешь, тогда у него ещё было такое чувство в принципе, чувство стыда, да... Но это я всё потом узнал, лет через 15, может чуть больше, когда чуть не прирезал их обоих, и зря, наверное, не прирезал... — постепенно голос грубеет, словно Санзу начинает злиться. А потом, будто бы одёрнув себя, откидывает голову назад и успокаивается, также резко, как и начал загораться. — Но об этом потом. А тогда это всё и для меня загадкой было... — Поподробнее? — изгибает бровь собеседник, будучи отчего-то действительно готов выслушать все перипетии этой странной истории. — Этого монстра поймали. На заправке задержали, когда он покинуть город хотел. Из больницы меня вскоре выписали. Прямиком в детский дом, ага, — и вновь ухмылка, трещиной разрезающая и без того изуродованное лицо, шрамы на котором в тусклом свете настольной лампы выглядят ещё более тёмными. — Ещё медсёстры, помню, говорили, мол в таком месте за мной следить будет особо некому, и чтоб я сам мол раны себе эти хлоргексидином заливал. — Больные, — хмурится гость, — говорить такое пятилетнему ребёнку... — Не, почему? Как раз если бы не они, возможно я бы ещё более уродливо выглядел, — возражает Санзу, плавно и уверенно отодвигая одну из нависших прядей от лица и демонстрируя шрам. — Знаю, ты сейчас возможно скажешь, мол это не уродство, но вот только не надо меня этим лечить, и без того тошно. — И не собирался, — всё также спокойно и холодно молвит гость, всем видом демонстрируя намерение слушать дальше. — Ну так вот... — и видя это, Санзу продолжает. — Сестрёнка тогда, оказывается, гвоздём каким-то его машину царапала сидела. Мелкая была — что с неё взять... А я наверху, в своей комнате был тогда, как сейчас помню, рисовал... Да... Больше с того дня я вообще никогда не рисовал... — и рука, держащая сигарету, вновь резко дрогнула, осыпая немало пепла на заметно посеревшие штаны. — А Такеоми, видимо, из школы возвращался и заметил это всё. Схватил её и тут же драпанул в сторону дома бабушки, "даже не думая", "словно на рефлексе", как он мне потом рассказывал... — Ты хотел сказать "оправдывался"? — прыщет собеседник, тут же прикрывая нижнюю часть лица рукой и закидывая наверх голову. — За то что тебя там бросил, на растерзание считай. Так ещё и за то, чего ты не делал, твою-то мать... — и гостю больно. Пазл сией картины ещё не собран, но уже имеющихся деталей с лихвой хватает, чтобы увидеть весь ужас этого изображения... — Да, — как-то потерянно пожимает плечами Санзу. И собеседник увидел это, считал, наконец то, что искал в омуте этих мутных глаз. Привычка. Это была привычка — вот так вот просто воспринимать все резкие в своей болезненности повороты этой безобразной судьбы. И это было жутко. Неимоверно жутко. — Бросил, в том доме, на втором этаже, и так за мной и не вернулся. Ни тогда, ни через 5 лет, ни через 10...

*** /тогда/ ***

— Ты уверен, что это здесь вообще может быть? — голос Казуторы звучал необычайно нервно, что было парню вообще не свойственно. Эхо каждого шага отражалось от стен архива около кабинета директора детского дома, через стенку от библиотеки, сквозь общее окно которой, разделённое на пополам стеной, они сюда и проникли... Ведь это такое умное дизайнерское решение — запирать на 10 замков дверь, но при этом не заделывать щель, образуемую располовиненным подоконником, надеясь, наверное, что никто не догадается заглянуть за книжный стеллаж. — Ну сам подумай, что толку-то будет? Ну найдёшь ты эту Нанато, а дальше-то что? Заявишься такой к ней со словами "здравствуй, бабка, я твой внук"? Да я думаю, она в курсе должна быть. — Тебе легко говорить, о своей ты хотя бы знаешь, — шипит на него в ответ Хару, откидывая с лица мешающуюся белую прядь. Однако видя, что согласившийся ему помочь мальчишка сейчас немало трусит, тут же изменяется и в лице и в голосе, более ободряюще продолжая. — Если боишься, что нас засекут — вали всё на меня. Это же я тебя сюда затянул. Но мне правда очень нужна твоя помощь, Ханемия, пожалуйста... Думаешь, это легко? Знать, что твои братик и сестричка где-то... А ты здесь... — и все слова в миг вылетают из головы, а внезапные невесть откуда взявшиеся слёзы, кажется, готовы взять верх. Но Хару же не какой-то слабак, чтобы сейчас заплакать. Тем более, когда с этой мыслью он смиряется, пытается прижиться примерно всю более-менее сознательную жизнь. — И ты даже не знаешь почему... Казутора — его первый друг и сосед по комнате, несмотря на то, что был малость старше его самого. "Огонь, вода, медные трубы там..." — как они тогда поклялись. И вот сейчас и было их первое по-настоящему серьёзное испытание — кража документов из директорского архива. — Я буду искать на том стеллаже, где бумаги по приезду, а ты вон там, где больничные. Авось чё и найдём, — поджав губы, сдаётся Ханемия, маша маленьким фонариком по огромным деревянным полкам. — Но с тебя в любом случае шоколад. Два. И пиво.

*** \сейчас\ ***

— И, как я понимаю, нашли, — парирует собеседник, лениво потягиваясь за предложенной ему початой бутылкой "Fox & Dogs", недорогого, но хорошего виски, стеклянная тара от которого валялась по всей комнате. — Даже более чем, — кивает Санзу, всё так же грустно наблюдая, как гость делает глоток крепкого пойла и тут же затягивается папиросой. Тоска — вот что сейчас было в этих голубых океанах напротив, гость видел. — И что же тогда? Почему сразу не пошёл по адресу и, как сказал Ханемия, не заявился на порог с вопросами? — Мне тогда лет 11 было, и... Я не знаю, — но всё он прекрасно знает, однако говорить об этом менее больно не становится в принципе. И гость это видит, без труда различает в дёрганных движениях этого парнишки. — Я боялся... — Долго? — вновь вкрадчиво молвит гость, вскидывая голову и чуть щуря взгляд. Давно забытое чувство... эмпатия? Санзу заставлял его чувствовать, и гостю было это непривычно, словно какие-то давно забытые солнцем уголки его личности вновь освещались, впервые за долгое время открываясь этому миру. И гостю хотелось засмеяться, расхохотаться в голос. Ведь, чёрт возьми, что это? Почему с Санзу всё время было так? Что такое этот мальчишка будоражил в его душе, какими своими словами и действиями пробуждал ту странную тайную личность, иную его сторону, заставляя раз за разом ощущать этот спектр эмоций? — Ну как сказать... По адресу я пошёл уже на следующий день... — Из кустов что ли смотрел? — Блять, представь себе, — вновь сквозь невольно проступающие на глазах слёзы улыбается Санзу. Болезненно так... — Я как маньяк был, ей богу! Фотки втихаря делал... Ещё Казуторе, помню, показывал, мол "смотри, это мой старший братик, похожи?" Такой дурак, блять, просто... Ещё думал, надеялся, мол вот объявлюсь, авось и... — голос Санзу прервался на полуслове. Взгляд, казалось, был направлен словно в никуда, а на деле в глубину самого себя, гость знал. И у самого так кошки на душе скреблись от этого... Бедный брошенный ребёнок, слишком рано оставшийся в этом мире совершенно один, эмпатии у гостя было достаточно, чтобы представить себя на его месте, однако смелости на это хватало не сильно. — И так года 3-4 где-то... Покуда...

*** /тогда/ ***

— Охх, Харучиё... — голос пожилой женщины дрогнул, словно маска напускного дружелюбия дала внезапную трещину. Её взгляд же бегал из стороны в сторону, но каждый раз неизбежно останавливаясь на двух неприкрытых шрамах в уголках губ. — Здравствуйте, Нанато-сан, — широко улыбнулся подросток. Фальшиво. Если всё, чему Санзу и научился за свои 14 лет существования на этой грешной планете, то это только вот так вот поддельно улыбаться и смотреть прямо на собеседника, силой воли подавляя в себе все остальные чувства от желания ударить до желания расплакаться прямо в эту же секунду, а то и сделать обе вещи одновременно. Ему надо улыбаться. Он, конечно, и без того будет до самой смерти только это и делать, однако одной только улыбкой целей не добиться. Вот и приходится исхищряться разными способами. Как сейчас, например: завязать белые волосы в высокий хвост на самой макушке и спрятать привычную чёрную маску глубоко в портфель за спиной, демонстрируя во всей красе красно-розовые рубцы на своём лице — работу сына этой милой дамочки. Беспроигрышная манипуляция. — А можно Такеоми и Сенжу? — но сердце всё равно ёкает. Даже не просто ёкает — колотится что есть силы, едва ли не проламывая грудную клетку. Ведь он наконец-то решился. Спустя почти 3 года решился. Решился больше не проходить мимо этого словно пряничного домика. Решился не просто наблюдать из-за кустов за привычной жизнью его обитателей. Решился больше не обливаться горькими слезами, пересматривая на раскладушке сделанные им втихаря фотографии, завернувшись в тонкое детдомовское одеяло на своей кровати в холодную одинокую ночь.

*** \сейчас\ ***

— Они там такие счастливые были... — бесцветно срывается с его обветренных искусанных губ. — Я видел. Слышал, как они смеялись. Видел, как Сенжу по утрам с Такеоми вместе в школу ходит. Да, представь себе, я сам просыпался раньше и бежал туда, за те деревья, просто понаблюдать за ними... какой глупый был, ей богу... — и глаза снова заблестели. Как бы Санзу ни старался состроить видимость безразличия, как бы ни исходил на сарказм и ни ёрничал, а больно всё-таки было... очень больно... — Поначалу я просто думал, что у них действительно денег нет мне на реабилитацию, и психолога в том числе, поэтому они оставили меня государству, ведь оно оплачивало всё лечение сполна. Ещё Казутора тогда подкинул, мол с моими "травмами во всех смыслах" они бы ещё одного неуравнобешеного как отец воспитали бы, а им оного явно не надо было... Но оказалось-то всё ещё чудесатее!!!

*** /тогда/ ***

— А, знаешь... — и улыбка становится всё более и более натянутой, словно штукатурка осыпалась вместе со всем наигранно приветливым настроем. — Их дома нет, я не знаю, когда вернутся... Ложь. Хару видел, как Такеоми несколько минут назад заходил домой. — Я могу подождать, — вновь улыбка, холодная и злая, такая же натянутая и фальшивая, как и весь разворачивающийся здесь цирк. Казутора говорил, что примерно это и будет его ожидать здесь, и оказался прав, хоть Хару и сам понимал это с самого начала. Просто ему необходимо убедиться. Убедиться, чтобы иметь возможность как-то пытаться жить дальше. — Не думаю, что это хорошая идея, — пытается съехать с темы пожилая леди, закрывая за своей спиной дверь и чётко давая понять, что дальше этого крыльца она его не пустит. — Таке может быть уставший, да и Сенжу после занятий отдыхает. Тем временем за окном проносится какая-то тень. Трудно было что-то разглядеть из-за кружевной занавески, однако Хару чётко видел, что там точно кто-то стоит. Такеоми? Дедушкиной машины нет, значит он на работе. А Такеоми точно дома. — Жаль... — и вновь наигранное разочарование и высоко вздёрнутые брови, — А то я хотел бы у них узнать, каково это — жить в семье. Инъекция ядом, ведь колючки белобрысого парнишки всегда были ядовиты. Хару сказал это достаточно громко, чтобы тень за приоткрытым окном услышала и заметно дёрнулась. Это точно был Такеоми, теперь Хару не сомневался. И злость начинала постепенно брать верх, ведь... почему он не выйдет? Почему он там стоит? — Мы не можем забрать тебя из детского дома, Харучиё, — уже звучит с неприкрытыми нотками холода, конечно же женщина поняла его намёк. И маска даёт уже не просто трещину, а самое настоящее расхождение, за которым скрывается ни что иное как чистейшая неприязнь. И почему Такеоми на это смотрит? Почему просто смотрит, разве у самого вопросов не возникает? Не мог же он просто забыть, что когда-то помимо сестрёнки у него ещё был и братик... — Дом у нас маленький, пенсия тоже... На государстве с твоими... проблемами... тебе было бы лучше, мы бы не смогли, — и оправдания не заставили себя долго ждать, вызывая внутри светлой головы уже целое цунами из негодования. Ведь как она вообще может? Как она смеет говорить что-то такое, когда причина этих проблем — её же собственный сын? И почему же Такеоми всё также просто слушает? Он же знает, он не может не знать, что тогда, в тот день произошло. — Да и нам бы своих внуков на ноги поднять. Словно обухом по голове, выбивая разом все эмоции и чувства. — Своих? — неприкрыто недоумевает Хару, разом сбрасывая всю маскировку.

*** \сейчас\ ***

— Третья группа крови у меня. А у них у всех первая. И у матери, и у этих двух, и у их отца... Сечёшь фишку, да?! — вновь улыбается Санзу, как-то неправильно улыбается, словно болезненно. И вновь где-то в области лёгких ощущается этот удар, разом выбивающий весь воздух. И оба замолкают. Время потихоньку близится к закату. Он уже догорает где-то далеко за крышами. Из этого замызганного окна, выходящего на узкую улочку, его всё равно не увидеть. Оба и не нуждаются. Один чёрт знает, когда кто-то из них последний раз наблюдал за уходящим за горизонт огненным шаром вообще. А в квартире холодно. Сыро, грязно и холодно. И это то, что сейчас обоим нужнее, чем какой-то там оранжевый диск далёкой звезды. — Ты что-то там говорил про одинаковые стартовые возможности... — вновь подаёт голос Санзу. И собеседник хмурится, сглатывая глубоко в горле вставшую горечь. — Так вот... Расскажи, как это, когда семья есть... До того дня мне казалось, что она и у меня есть. Пусть не рядом, но хотя бы где-то, хотя бы как-то, но... Нанато сказала, точнее намекнула, что раз Сенжу балетом занимается, а Такеоми поступать скоро, экзамены там, все дела... в общем, чтобы такой чужак и такой выродок как я больше и рядом не появлялся. Сам понимаешь, кем мы тогда уже становились... Тосва всё-таки уже значилась в криминальной хронике как маргинальная банда байкеров, а я как раз в их куртке был... А там тени за окном мелькали, я видел несколько раз. Они слышали это всё, и скорее всего оба. Но так и не вышли... — и Санзу замолкает ненадолго, словно теряясь где-то в этом пространстве. И таким маленьким он сейчас казался... Никогда особо ростом или физическим телосложением не отличался, но сейчас смотрелся совсем уж мелким подростком. Собеседник видел это, отчётливо видел, с присущей людям его статуса наблюдательностью всматриваясь в каждый малейший жест, читая Санзу словно открытую книгу. — Самое ироничное знаешь что? Папаша начальником колонии был. И в неё же его и упекли, ох и досталось же ему от сокамерников, уж я-то знал, мне полицейские рассказывали, — и это вызывает неподдельную улыбку у обоих. На лице Санзу — просто от самого воспоминания, а на лице собеседника словно на автомате, от улыбки Санзу. — Она тоже знала об этом. Ну я короче и спизданул ей мол надеюсь, он в этой колонии и откинется нахуй, да и ушёл. Больше я действительно не собирался появляться там, вообще рядом с ними, забыть о них, словно их и не было никогда... Да их и не было... И уж не помню, что она мне там вслед тогда сказала, но просто... Кстати, в колонии он через пару лет и откинулся, ну это так, лирическое отступление... И гость вновь отхлёбывает теперь уже общую бутылку виски. Как и когда-то в далёкой, как теперь уже кажется, юности, полной самых красочных событий разной степени законности и опасности. Кто знает, видимо за этим он сюда и приехал. Сорвался с места, стоило только короткому звонку Санзу окончиться, а в трубке раздаться гудкам. Может, этого он и хотел — вновь ощутить свою молодость, погрузиться в воспоминания... Ведь с таким человеком, как Санзу, этого нельзя было не сделать. Ребёнок весны, вторым днём рождения которого стало 11 мая — тот самый день, когда он ребёнком очнулся в больнице. Собеседник не особо помнит реальную дату, что была написана в его паспорте, вроде бы где-то в июле было, а может и нет... Как и имя его реальное также стёрлось из памяти. Вот такой вот он получается, этот Санзу — без рода и фамилии, не знающий родителей и сам не помнящий ни день рождения, ни собственного имени, данного ему при последнем. Весь словно фальшивка какая-то, словно фикция, симулякр никогда не существовавшего человека. И оттого странно осознавать, что фальшивка эта — самое живое и настоящее, что когда-либо он созерцал в своей жизни. — Так как это? — вновь подаёт голос Санзу, — Когда семья есть? — Нашёл у кого спросить... — парирует гость. — Твоей судьбы в этом плане, конечно, никому не пожелаешь, но... Меня самого-то из дома в 15 выперли, как знаешь, этого... "не оправдавшего надежд своих родителей". Хоть моё ебало в словарь клей рядом с этой фразой, ей богу, — затяжка в этот раз вышла особенно долгой. Собеседник не любил вспоминать ничего, связанного с семьёй. Однако, тут другой случай... — Им как-то всегда похеру особо было где я, что я, как я, да и после этого они разбежались сразу. Может поэтому я тогда таким был, ну знаешь, эпатаж, внимания привлечь, авторитета заработать... Ну, сам знаешь, мы все в те годы полнейшую дичь творили. Тем не менее, такая юность научила меня одному — всегда полагаться только на себя. Они сидят друг напротив друга. Один — бледная тень самого себя, израненное отражение кривого зеркала, что в отсутствие хозяина шагнуло за мутное, пыльное и всеми забытое стекло. Другой — словно сошедший с обложки самого дорогого журнала мира бизнес-моды, сияющая лоском и дороговизной богема, похоронившая все чувства и эмоции в глубине пронзительных глаз. Оба без хозяев. И оба отражения. Между ними — журнальный столик, пара валяющихся стеклянных бутылок и жестяных банок, пустых блистеров от таблеток, окурков и разорванных сигаретных пачек... а ещё целая пропасть из паутины нитей прошлого, несказанных слов и несделанных жестов, таких, которые и развели их словно в разные концы спектра. Только не многие до конца осознают, что спектр по сути своей окружность, и между его началом и кольцом есть только виток. — И ты научился... Полагаться только на себя... — тихо молвит Санзу, оценивающе оглядывая неприлично дорогой костюм гостя, да и его самого, сквозящего лоском и эдакой деланной утончённостью, маску которой сегодня он решил не надевать, перед ним не надевать. — Научился, — кивает гость. — И без семьи я бы этого не сделал. Родители, биологическое вот это вот всё — это не то же самое, что и настоящая семья, что и твои реальные братья и сёстры, — и Санзу понимает это, понимает как никто другой, — Кстати, у тебя тоже так-то была семья. Ну, знаешь, подобная моей. — Ты о Тосве?