Измерять веществами

«Фаза вечного сна»

«Он был ужасным парнем»

***

Никакой девушке не понравится то, что её возлюбленный находится не в самом стабильном состоянии, где безмерное отчаяние, выражающее себя на искаженном печалью лице, исключительно крупными каплями слез, граничило с пламенной, неукротимой яростью, которой прежде не мог видеть никто. Торрес никогда не был зачинщиком драк или открытым агрессором, несмотря на то, что по определению ставил себя куда выше всех тех, кто так или иначе входил или не входил в его окружение. Он был спокойным, даже в некоторой степени боязливым в этом плане. Но чертовски злопамятным. Он помнил каждую деталь, вплоть до дня и времени суток, когда определенный человек нанес ощутимый удар по его взлелеянному самолюбию. Даже своей возлюбленной брюнет находил великое удовольствие припоминать те далёкие годы, когда с её нежных розовых уст срывались лишние слова, что и искажали её светлый облик в некогда его самых обыкновенных глазах, где ещё можно было разобрать расположение зрачка и до ужаса темной радужки. Он помнил всякий раз, когда её наивные детские шутки кололи его эго, хоть и не сильно, не до ощутимой крови, но кололи, а значит уже были направлены против него самого. Конечно, ему не было никакой выгоды, так и смысла выражать эту ненависть по отношению к ней в самые обыденные моменты. Потому это избитое и израненное альтер-эго юноши выступало исключительно в моменты, когда тело находится в таком же сильно искалеченном состоянии, когда он уже был голов стелиться по полу, ломать себе руки и голову, к чертовой матери сместив всё позвонки в своей спине, ради единого ясного желания. Доза. Просто ещё немного наркотика, лишь бы избавиться от этого гнетущего чувства, что заставляет сделать всё, вплоть до самоубийства, лишь бы заполучить то, что хочется. Отравленный мозг в моменты ломки искренне убеждал своего хозяина в том, что девушка прячет вещества подальше от него, чтобы он помучился ещё больше, чтобы тело заколотила дрожь и весь организм в целом, от жутчайшего недомогания, попытался вытечь наружу через глотку. Сезар невольно выбирал себе жертву для издевательств в этом случае, ведь жертва здесь всегда была лишь одна — Сара. Так шло далеко не один месяц, от чего вся ситуация стала до ужаса обыденной и скучной вплоть до того, что она просто перестала бояться. В какой-то момент она потеряла это сковывающее чувство страха. Её открытые, лучистые глаза смотрели открыто и ясно на него, в независимости от того, чем на этот раз искажено его лицо. Было ли его лицо полным счастья, ведь в кровь ежесекундно стал поступать огромными дозами дофамин; разъедала ли его печаль, от чего и без того красное лицо покрывалось влажным следом слёз; растекалась ли по нему похоть, что, казалось бы, единственное, что может усмирить его практически любим; было ли оно погружено в первородную ярость, где глаза его, пустые, остекленевшие, горели алым светом, что можно было различить лишь одну фразу здесь:"Убью. Беспощадно.» Она смотрела в ответ спокойно. Даже пусто и безразлично, от чего со временем даже брюнет стал её бояться. Бил ли он её? Скорее нет, чем да. Хоть и на некогда девственном и чистом теле её присутствовали различного рода гематомы, что всходили яркими багровыми пятнами и синяками, побоев девушка никогда ещё не переносила. Он царапал ей запястья своими ногтями, впивался в шею, как голодный зверь, неумело оставлял засосы, от чего те и болели так сильно, но не поднимал руку. Только лишь чтобы припугнуть её. Да и то, самом своём скверном состоянии.

***

— Марк? Марк, ты спишь?

— Мм...нет. Что такое, Сара?

— Мне важно знать, могут ли два человека всю жизнь быть счастливы вместе?

Саре всегда были важны чувства. Ей была важна та самая баснословная любовь, которой доверху были полны различные книжки. Ей хотелось тепла, романтичности и в нём всё это было. Он не был похож на всех тех, с кем она училась, потому и был для неё так привлекателен. Ведь какая сладость чувствовать на своем плече теплую руку, что ласково гладит покатый сустав, спускается к лопаткам, потом по позвоночнику вниз и вот он уже галантно и в меру властно обнимает тебя за талию. Это были лишь фантазии, Торрес никогда не проявлял видимой симпатии к ней, но уже сами эти мысли выделяли его в голове девушки из общей толпы. Ей казалось, что она своей заботой может вытащить его из всей этой ситуации. Хитклифф искренне верила, что эта наивная, по-детски честная любовь может как-то отрезвить его, открыть глаза и наконец показать, что мир не ограничивается лишь кратковременным кайфом и кислотными видениями, не одними лишь солями и анашой держится всё его тело. Её забота. Её тепло и ласка — вот что на самом деле по-прежнему поддерживает в нём жизнь. Он чувствовал это. Он чувствовал это каждый раз, когда покорно отдавался ей в руки, даже несмотря на то, что подобную слабость он проявлял исключительно тогда, когда героин растекался по его венам. — Ну. это не просто, уж поверь. По-моему, лучше всего, найти того, кто будет любить тебя такой, какая ты есть. Плохой — хорошей, страшной — красивой. доброй. Какая есть.

— …

— Ведь он всё равно будет считать тебя лучше всех. Торрес чувствовал это тепло, что исходило от этого светлого образа ощутимыми лучами, какие, впрочем, в воображении его проходили всё тело насквозь, упираясь в стены и царапая те. Судорогой сводит руки. Больно, но дофамин лишь старается перекрыть это болезненное чувство. Он боится уронить её, потому сжимает крепче, чтобы усмирить дрожащие ладони. Если это понадобится, то он сделает всё возможное, чтобы уберечь шатенку от самого себя. Даже в своей комнате. В своей кровати. И пускай, что на самом деле, как бы он не хотел, он не сможет сделать этого обещания. Он уже зависим, одержим лишь одной идеей о том, что Хитклифф рядом с ним. Понимает ли он, что жив по-прежнему благодаря ней? Сомневаюсь. Но в одном можно быть уверенным на все сто процентов — он не отпустит. Он погибнет, если сделает это. Потому так ревностно держится. Как глупо. Она отдает всю свою душу ему, лишь бы в сердце его появилось хоть немного надежды на нормальную жизнь, а он, в свою очередь, отдает остатки своей личности ей обратно, будто избавляясь от чего-то ненужного для себя. Точно эти осколки способны порадовать её. — Вот с кем стоит быть рядом.

***

Он невыносим в своих странностях. Уже давно было очевидно, что на фоне этой затяжной зависимости, у Торреса начались своеобразные галлюцинации, что проявлялись либо в качестве каких-то образов и видений, мелькавших перед глазами, как один красочный мультфильм, если буквально упереться глазными яблоками в экран, либо как голоса, целая толпа голосов, где каждый из них в свою очередь шептал что-то своё. Однако цель у всех говорящих была одна - его самоповреждение. Но не одними голосами и фантомами едины. Главным врагом его в этом деле были безусловно его собственные мысли. О, сколько же их всегда было в голове! Целый клубок, а то и два, чьи нити спутались между собой, отдаленно напоминая собой какую-то растрепанную и поношенную жизнью мочалку. Он думал постоянно и в какой-то момент просто разучился засыпать без обилия жужжащих размышлений в своей голове. Ему было одиноко, если голова была пустой и мысли там отсутствовали, потому Сезар изо всех сил старался думать, и думать, и думать, чтобы активность мозга только росла, а очередной наркотик смог окупить себя. Обидным было лишь то, что мысли уже не принадлежали ему. Они, как уже вышеупомянутые голоса, были чем-то единым и живым, вечно принося тому проблемы собственным существованием. Они напоминали брюнету вредного младшеклассника, что из принципа будет делать всё наоборот, лишь бы изгадить тебе все планы. Так и его собственные мысли. Он любит Сару, а они ему в один момент – "да она же с тобой только ради секса", он хочет как-то поговорить, возможно, наконец открыться во всей многогранности своих чувств, ведь тело его наконец отпустило, но в голове твердят – "Одумайся! Ты ей никогда не был нужен, есть только ты и очередная закладка". И всё бы ничего, если бы мысли эти не посещали его ещё и во время пьяного угара, когда всё вышеперечисленное и даже больше, выдвигалось шатенке в качестве обвинения. Вины своей она, естественно, не признавала, чуть ли не на коленях клялась в собственной искренности, но увы и ах, вести с ним здоровую беседу в таком состоянии равносильно тому, чтобы уронить ключи в пламя: полезешь за ключом - обожжешься, потому добьешься своего лишь тогда, когда огонь сможет потухнуть. К сожалению, видимо, Хитклифф нравились те ожоги, которые он оставлял своими словами каждый раз, ведь и по сей день она продолжала эти наивные попытки привести его в чувства.

Он был ужасным человеком

***

Грохот. Стук чего-то стеклянного, а впоследствии и тупого. Что-то тяжёлое валится на пол. Это определенно не то, что ты желаешь услышать посреди ночи, особенно если именно эти звуки вырвали тебя из блаженного сна. У девушки внутри всё сжалось. Сердце было не на месте. Перевернувшись на другой бок, отвернувшись от стены, возле которой она всегда спала уже по какой-то особой, не поддающейся объяснению привычке, Хитклифф с ужасом обнаруживает, что она в постели совершенно одна. На автоматизме, ещё не различая мир вокруг себя помутневшим взглядом, она ощущала покрывало рядом с собой, окончательно убедившись в своем одиночестве. Значит ей не приснилось. Значит внизу произошло что-то плохое. Тело, лишившись всякой возможности лечь спать вновь, поднимается с постели. На ней лишь какая-то футболка, которую в мгновения эйфории и наркотического угара так любезно одолжил юноша, да нижнее белье, что по заявлением всё того же брюнета в большинстве своём вещь бесполезная. Мешает. Отнимает время, особенно в моменты, когда сам он горит животной страстью. Слышать это, естественно, неприятно, но что она может с ним сделать? Как же она боялась в один момент отчаянно ответить "ничего" и смиренно опустить свою, но, кажется, с каждым днём она всё ближе и ближе к этой трагедии. Шаги её стараются быть как можно легче и осторожнее, словно она боится быть замеченной, как жертва, загнанная в ловушку, что греет в душе остатки надежды на спасение. Половицы предательски скрипят. Лицо её искажается в странной эмоции. Это было отвращение к столь предательскому отношению со стороны бездушных досок, как и страх, и вина, и прочие сопутствующие этим чувства. Глаза скользят по темным очертаниям помещения. Лестница. Каждое прикосновение босой ножки к ступеням сопровождалось холодком, который опутывал прижатые друг к другу пальчики, и большой долей аккуратностью со стороны девушки. Это было большим испытанием хотя бы потому, что глаза её по-прежнему не привыкли к тьме, а даже если бы и привыкли, то в любом бы случае не смогли бы четко различить границы ступеней, что так и стремились слиться между собой в темноте. Страх оступиться и полететь головой вниз также подкреплялся тем, что сама лестница была довольно крутой, от чего шанс неблагоприятного события был куда выше. Сезар уже неоднократно падал с неё даже в дневное время, от чего на теле теперь столько ненужных ранений. Едва дыша она наконец оказывается внизу и озирается по сторонам. Темно. Лишь свет уличных фонарей пробивается сквозь тюлевые шторы гостиной. Холодные лучи стелились по полу, как ковровая дорожка, в их свете витала пыль, что напоминала собой серебристый порошок. И всё же этого света вполне было достаточно для того, чтобы минимально ориентироваться в пространстве вокруг себя. Опасливо она побрела на кухню, из которой, как ей казалось, и произошел этот внезапный всплеск шума. И она не ошиблась. Со стороны комнаты тянуло неприятным холодком. Ноябрь. Уже достаточно холодно, чтобы обзавестись дополнительным одеялом в постели и более тёплыми предметами гардероба. Ветер становился куда более противным, промозглым. По телу пополз холод: он сковал босые ноги и начал взбираться по кончиками пальцев рук. Против, казалось бы, раскрытого окна (единственное, что было странно, Хитклифф не смогла разглядеть открытой рамы) стояла фигура Сезара, над чем-то сгорбившись. Он дрожал. Скулил. Так, словно подавляет сильную, даже в некоторой степени невыносимую для себя боль. Такое уже бывало. Мысли вновь не давали ему уснуть, не успокаивали, потому он искал успокоения в бессилии. Покидал постель, изматывал себя бессонницей, просиживая на кухне целые ночи, чтобы в последствии наконец заснуть, скатившись на пол по кухонному гарнитуру. Однако, в такие удачные ночи как эта, когда шатенке всё же удавалось заметить пропажу, ей всё же удавалось убедить парня бросить эту вредную затею и вернуться в постель. Уже в этом случае она сидела и боролась с собственным сном до тех пор, пока не будет полностью убеждена, что он может наконец отдохнуть. Немного поспать. Забавно, что базовые потребности человека для них превратились уже во что-то необычайное, если не праздничное. Пол такую категорию, кстати, как раз подходил аппетит, который беспощадно перебивали наркотики. Увы, речь сейчас не о том. Всегда, чтобы выйти с ним на разговор и вразумить в том, что время уже позднее и стоит всё-таки повести себя, как самый обычный человек, девушка, не раздумывая, включала на кухне свет. Ей проще вести диалог с человеком, если его хотя бы можно увидеть. Да и от чего-то в темноте всегда было неуютно. Страшно. Маленький выключатель покоился на внутренней стене комнаты, куда уже машинально потянулась женская рука. Щелчок. В одно мгновение кухню залил бледный свет старой лампочки, едва извивающей себя. На полу перед Торресом лежало бездыханное тело мужчины средних лет. Лицо его лежало на полу, было по большей части скрыто, но даже так можно было различить некоторые царапины и прилипшие к лицу осколки стекла. Алая лужа небольших размеров растеклась по белой плитке. Окно в кухню было разбито. Лишь большие куски стекла, непосредственно прикреплённые к раме, остались на месте, но выглядели так ненадёжно. Нежизнеспособно. Основная масса стекла скопилась на полу. Сезар неустанно рассматривал свои руки вплоть до того момента, как включился свет. Все влажные, грязные. Всё в крови. Стоило только тьме исчезнуть, как его глазам, как и глазам девушки, открывается столь трагичная и ужасающая картина, которую он лично предпочел бы забыть. Тело охватывает дрожь. Дыхание учащается. Пальцы сжимаются в кулаки, кровь начинает сочиться из-под рук. Испуганный вдох. Ей страшно, смертельно страшно, ведь ей пришлось столкнуться с ней уже лицом к лицу. Сара не в состоянии пошевелиться. Хочется кричать, звать на помощь хоть кого-нибудь, чтобы её в конце концов вытащили из этого кошмара. Из этого страшного недоразумения. Но с губ, искусанных, избитых, её срывается, вместе с коротким выдохом, лишь тихие слова.

– Что.. что здесь произошло?

Его чёрные, потерянные глаза обращаются к бледному от ужаса лицу. Он смотрит так ещё некоторое время, пугающе смотрит, точно в следующий момент сорвётся с места, набросится на оцепеневшую фигуру и отправит следом за этим несчастным на тот свет. Но брюнет сам боится. Боится пошевелиться, но продолжает шевелиться, дышать и всячески существовать. Ладони раскрываются, кровавые дорожки по-прежнему продолжают скользить по его запястьям. – Нас хотели ограбить. Голос его звучал негромко, неуверенно, хоть и произнесённое им было чистой воды правда. В горле началось жжение. Нервы не справлялись с шоком, пережитым прежде, держать себя в руках трудно. В голове каша. Мысли путались сильнее, от чего среди этого клубка уже было невозможно вычленить хоть какое-нибудь разборчивое и полноценное слово. Ладони льнут к лицу. По смуглым щекам его начали растекаться кровавые отпечатки, затрагивающие всю область от скул до притупленного подбородка. Девушка по-прежнему не могла ничего поделать с собственным страхом. Он сковал и не давал ни единого шанса вырваться из его оков. Душил, изводил дрожью, учащенным сердцебиением. Сохранять рассудок становится трудно.

– Сезар, прошу..

Губы дрожат, слова выходят равно и как-то избито. На глазах наворачиваются слезы, а корпус её фигуры слегка кренится назад, словно в скором времени Хитклифф и вовсе провалится в обморок.

– Ск-кажи, что он..

– Не скажу. Шепнул он, наконец обернувшись всем корпусом к ней, чтобы в последствии подойти ближе, но стоило только ему постараться сделать шаг навстречу, борясь с дрожью в ватных ногах, девушка отшатывается от него, как дикое животное от открытого огня. Руки цепко хватаются за стену, чтобы ей не повалиться на пол при первой же возможности. Глаза неустанно смотрят в ответ. В них страх. В них крупные капли слез. Дыхание срывается с приоткрытых губ уж слишком часто. Затуманенный разум подсказывал, что Сара сейчас не станет выходить с ним хоть на какой-нибудь осознанный контакт, но парень всё равно старается приблизиться к ней, точно в этом была какая-то необходимость. Да, возможно она была, но какая именно, Сезар не был в состоянии распознать. Он лишь тянул к ней свою окровавленную руку, спровоцировав девушку на бегство. Она надолго запомнит этот образ убийцы поневоле. Ведь он всего-навсего хотел обеспечить безопасность, но размытое сознание уже не было в состоянии рассчитать необходимое количество усилий.

Он был ужасным сыном.

***

Галлюцинации, которые посещали парня при передозировке были всегда для него лотерей. Главной задачей это лотереи являлась рулетка - выбор, что стоял между чем-то, разъедающим сознание ужасом, и таким же нечто, убивающим его остатками совести и всем тем, что когда-то составляло картину прежнего Торреса. Благочестивого, аккуратного, изящного. Идеального. Любимого. И если в случае первого варианта всё было просто: обилие пугающих монструозных образов, сопровождающиеся различными голосами, которые по-прежнему терялись, каждый в собственных требованиях, не приходя к единой мысли; то в случае со вторым всё обстояло несколько сложнее. Это были не звуки. Не сущности или тени. Это был образ. Он мелькал на периферии его зрения от чего казалось, что он ходит из комнаты в комнату и испаряется на месте. Это была её фигура. Низкая, плотно сбитая, со слегка завитыми локонами. Конечно, он не мог разглядеть нечто подобное, как отличительную черту, Сезар всё достраивал в собственной голове, откуда и происходил данный облик. Она лишь бродила по пустым комнатам, время от времени бросая взгляды на него. Но стоило только ему обратить внимание, как она тут же бесследно исчезала. Ему не удавалось увидеть её лица, но сердце, вдоволь истерзанное за последние три месяца, без умолку лишь утвердительно бормотало, что это не может быть кто-либо ещё, кроме неё. И всё же, как бы она ни была мимолётна, она оставалась вездесуща. Всем своим телом Торрес чувствовал её присутствие, но едва ли мог сказать, где именно она находится. В доме. Не на кладбище. Его ушей касался её ласковый шёпот. Слова резали его куда более беспощадно, чем это может сделать стекло или лезвие ножа. Они задевали то, что, казалось бы, брюнет давно должен был забанчить ради очередной закладки. И всё же, помимо нежных прозвищ и фраз, звучащих из её уст и при жизни, встречались и такие леденящие душу предложения, как: "Приз█айся же, с█лн█шко, это всё прои█ходит по тв█ей вине.", "Мои к█сти ощу█ают холод. Скажи, твои ведь тоже чувст█уешь его.", "Зак█нчи это недораз█мение, тебе ничего не стоит пров█сти ножом по венам". Она винила его. Утешала. Заставляла ещё сильнее путаться в своей голове, окончательно отрывая Торреса от той реальности, с которой его связывало всё меньше и меньше вещей. Чего стоит один человек? Пустых усилий. "Ты убил нас обоих, Сезар."

Спокойной ночи.

Когда-нибудь это должно было случиться. Тело сковывает, несмотря на то, что сам он по ощущениям находится в жесточайшей лихорадке. Слизистую неприятно жжет, видимо это было последствием длительного употребление мефедрона. Впрочем, дело было даже не в этом наркотике. Дыхание учащенное, губы его то открываются, то смыкаются, будто он утопающий, что старается заколотить необходимые пузырьки убегающего кислорода, но всё тщетно. В его жизни так тем более. С глаз бежали слезы. Мелкие горячие капли сходили с уголков глаз, катились по вискам, чтобы в последствии затеряться где-то в волосах. Состояние не из лучших. Можно было даже сказать, что Сезар испытывает исключительную агонию, в ходе которой всего его выворачивает наизнанку. А если учесть концентрацию вещества в его крови, то нетрудно догадаться, что подобное ощущение не просто красивая аллегория, а реальное его ощущение ситуации. В конце концов, неоднократно подобные передозировки его кончались рвотой. Только эта почему-то заканчиваться не собиралась. Сара с сочувствием старалась хоть как-то улучшить положение юноши, время от времени любезно предлагая ему то, воды, то чего-нибудь ещё. Даже согласилась на время предоставить собственные колени в качестве подушки, ведь его прежняя была в мерзком зловонном пятне. Руки её с нежностью касались волос Торреса, его лица. Тихий её голос взывал, умоляя сопротивляться недугу хотя бы немного, пока не приедет скорая. Конечно, он наотрез отказывался от вызова неотложной помощи, но в последствии и в споре оказался также бессилен, как было бессильно всё его тело. Как любая лихорадка сопровождалась бредом, так и эти "отхода" сопровождались видениями. Только.. они оказались иными. Можно даже сказать пророческими. Он блаженно закрыл глаза, стараясь прислушаться, на фоне того, как ломает всё его тело.

– Я умоляю тебя, Сез, только потерпи.. помощь совсем скоро прибудет.

– Они.. зачем..

– А разве сам ты не видишь! – Я только прошу тебя, не закрывай глаза.. говори всё, что ты чувствуешь.

– Я чувствую.. чувствую.. С губ сорвалась рваная усмешка. Руки его пытались нащупать хрупкую кисть Сары рядом с собой, что вскоре оказалась в его ладонях прижатой к самой груди, где металось его избитое сердце. – Мама..

– Ты слышишь её?

– Мамочка.. По смуглому лицу его прокатились очередные соленые капли, что на этот раз чудом достигли коленей младшей. – Я так.. я так боюсь..

– Сезар, что ты..

– Мама.. мама, ты.. так хорошо, что ты здесь.. Осознание того, что именно её Торрес стал назвать этим нежным словом, заставило Хитклифф не просто нервничать, а натурально начать биться в истерике. Ещё никогда в жизни его трипы не заходили так далеко.

– Сезар, пожалуйста..

– Мамочка.. моя милая.. моя.. я так рад тебе.. я так.. – Я виноват.. я виноват! Виноват! С уголка губ его, вместе с громкими, гремящими словами, начала струиться белоснежная пена. Жижа противным образом пузырилась и бесконтрольно стекала по его подбородку. Парень ревел что-то, за вместо тех слов, что ему удавалось произнести прежде, захлёбываясь в слюне. Конечности по-прежнему дёргались, будто при сильнейших судорогах. Сара понимала, что это - его конец. Это именно тот день, когда в бездарно романе, коим и являлась его жизнь, наконец будет поставлена точка, обрывающая эту цепь бесконечных страданий. Дышать становится трудно, тело неподконтрольно. Ему страшно. Ему чертовски страшно испытывать все это. Он боялся смерти. Боялся идти туда один. Ужасно боялся остаться в одиночестве. Аккуратная женская ладонь легла на его лицо, закрывая всей своей площадью его очи, погружая Торреса во тьму. Руки его панически хватаются за запястье, но никак не могут сдвинуть её с места. Паника не утихает.

– Тише, тише..

Едва подавляя дрожь в голосе, успокаивающе бормотала Сара. Наверное ей было необходимо сопроводить его на ту сторону в спокойствии.

– Всё будет хорошо, Сезар.. просто потерпи, совсем немного.. – Я буду с тобой.

Мучительное изнеможение тела, как и обильное выделение пена изо рта продлилось действительно недолго. В какой-то момент парень обмяк, сделал пару более размеренный вдохов, чем прежде, сердце его сделало последнее сокращение. И жизнь оборвалась. Так шатенка просидела ещё с минуту, боясь убрать руку с его лица. Наконец, собравшись с силами и мыслями, где чуть ли не каждая кричала о необходимости принятия ситуации, она неспешно отстраняет руку от его уже закрытых глаз. Тело оставалось ещё тёплым, а лицо выглядело так естественно и привычно, будто он просто уснул у неё на руках и ничего страшного на самом деле не происходило. Ох, как же сильно девушке хотелось верить в это. В то, что он жив. В то, что он просто выбился из сил и погрузился в сон. В то, что он хотя бы немного, но был счастлив рядом с ней. Слеза прокатилась по щеке шатенки и, сорвавшись с подбородка, упала на смуглое лицо его. Под самым глазом, точно эта слеза была его собственной. Грубоватая, большая ладонь была прижата к губам Хитклифф. За окном замаячили красно-синие огни.

– Спокойной ночи..