Ересь

С детства Гуди привыкла полагаться только на себя. Будучи безродной сиротой, наивно ожидать помощи от не слишком сердобольных соседей. Она и не ждала. Стискивала зубы, сжимала кулаки и сносила удары судьбы в гордом одиночестве. Но однажды помощь ей всё же понадобилась, пусть Гуди и сама не до конца это осознала. И подмога явилась к ней в лице Мандей и Тьюсдей (правда, тогда они звались иначе). Они нашли Гуди в тот критический момент её жизни, когда над головой нависла смертельная угроза в виде разъярённых деревенских. Признаться честно, во всём виновна неосторожность самой Гуди. И желание поживиться. И мёртвая старуха Морселье, будь она неладна. Эта старая графиня доставляла ей проблемы даже после своей кончины. Шёл четырнадцатый год жизни Гуди Аддамс. Тысяча четыреста сорок девятый год от Вознесения Всевышнего. Праздник Восхождения в Небесные Чертоги. Гуди медленно брела по узкой улочке вдоль домов, одной рукой опираясь о деревянные стены, а другой держась за голову. Впереди её ждал праздник Восхождения, но силы оставили её уже сейчас. Голова болела и пульсировала, острые разряды боли прошивали виски и отдавались в затылок. Эта боль продолжала донимать её весь день. Голова начала ныть, как только она открыла глаза. И с каждым часом становилось всё хуже. Она одевалась, терпя боль. Заплетала косы, терпя боль. Стирала грязное бельё кузнецовых детишек, терпя боль. Вслушивалась в торжественную речь старосты о милости и всеобъемлющей любви Всевышнего, терпя боль. Но в самый разгар праздника, когда вокруг царило шумное веселье, боль стала нестерпимой. Несколько дней назад, только проснувшись, Гуди с недовольным вздохом пришла к очевидному выводу, что она заболела. На дворе была ранняя осень, ночи стали холоднее, лачугу Гуди насквозь пронизывал промозглый ветер, беспрепятственно проникая сквозь щели между досками, отсыревшие дрова не грели, а только чадили удушливым дымом. Гуди куталась в колючее шерстяное одеяло и дула на озябшие руки, но холод проворными ледяными пальцами забирался под одежду, заставляя её тело сотрясаться приступами дрожи. Поэтому Гуди даже не удивилась, когда одним утром обнаружила себя больной. Кашель, не дышащий нос и затуманенная голова предзнаменовали начало чудесного дня. Однако по сравнению с сегодняшним днём, когда боль пропитала всё её существо, кашель и неприятная вялость, преследовавшие её несколько суток подряд, казались такой мелочью. К сожалению, каким бы ни было её состояние, ей всё ещё нужно было работать. Работы в последнее время попадалось всё меньше. В основном задания раздавали мальчишкам-беспризорникам. Крепко сбитым, коренастым и готовым рвать жилы ради пары звонких монет. Невысокая и тощая Гуди не выглядела как кто-то, кто может хорошо справиться с тяжёлой работой. А за какое-то пустяковое дело она могла получить лишь сущие гроши, которых хватило бы разве что на самый маленький и заветренный кусочек хлеба. Золотые монеты, когда-то милостиво дарованные ей старухой-ведьмой, давно испарились и больше не грели руку приятной тяжестью. На самом деле, Гуди, опьянённая свалившимся вдруг на неё богатством, истратила деньги довольно быстро. Она скупала с прилавков вкусную еду и сладости, которых прежде была лишена, купила себе новое платье взамен старых лохмотьев, из которых она давно выросла. Второй золотой она оставила у одного заезжего, до тошноты дружелюбного торговца. На самом деле она не собиралась ничего брать, только хотела поглазеть на товары. Но торговец своим сладким щебетанием смог увлечь в разговор даже молчаливую Гуди, которая лишь многим позже заметила, что держит в руках сапоги, новый кошель и совершенно не нужную ей свистульку, которую она купила так же бездумно, как и всё остальное. Осознание, что не стоило столь легкомысленно тратиться на всякую блажь, снизошло на неё только тогда, когда вместо блестящих золотых монет в центре её ладони сиротливо покоились два медяка. Праздная жизнь закончилась, не успев толком начаться. Гуди пыталась найти себе действительно стоящее занятие: пойти в помощники пекаря или в подмастерья к кузнецу, — хоть куда-нибудь, лишь бы прекратить менять одну мелкую работёнку на другую. Но у кузнеца уже был подмастерье — его сын, самый старший и самый расторопный из всего выводка. Не смыслящая ничего в кузнечном деле Гуди едва ли могла здесь пригодиться. А пекарь развернул её прямо на пороге, заявив, что ему всё равно нечем ей платить. И это было правдой. Деревня медленно увядала. Череда неудач приносила с собой то засуху на полях, то павший скот, то заразную болезнь, погубившую почти всех младенцев. Не зная, кого винить в несчастьях, люди злобились друг на друга, и самой Гуди не раз перепадало лишь за то, что на неё наткнулись, будучи в дурном настроении. Однако праздник Восхождения был священен, а потому, несмотря на прочие беды и несчастья, он устраивался каждый год со всем возможным размахом. Проигнорировать главный праздник года — значит навлечь на себя гнев Всевышнего, оскорблённого людским пренебрежением. Староста не мог допустить, чтобы на их землю свалились ещё большие несчастья. — Всевышний проверяет нас! — увещевал он, когда среди жителей начались волнения. — Мы должны с благодарностью принять ниспосланные нам испытания и показать, что мы не боимся трудностей! Преодолеем все преграды, и тогда Всевышний одарит нас своей милостью! Люди с благоговением кивали, обещая с честью перенести все невзгоды. Главная площадь была украшена и начисто выметена, на прилавках вместо товаров выкладывались угощения, какие могла себе позволить пребывающая в упадке деревня, и хмельные напитки. Люди восхваляли Всевышнего, нестройным хором посылая благодарности в молчаливое небо, безмолвно каялись в своих грехах. Гуди терпеть не могла толпу, но и она пришла сюда — только совсем по иным соображениям. Если ей повезёт, кто-то из захмелевших деревенских может расщедриться и в благодушном настроении уронить несколько мелких монет в её ладонь. Или какой-нибудь напившийся растяпа, увлёкшись танцем, может потерять свой мешочек с медяками. Да и от дармовой еды будет отказываться только дурак. Сначала всё было как будто бы даже неплохо. Гуди наелась досыта впервые за несколько дней, заприметила несколько мелких монеток, закатившихся под прилавок, которые тут же сунула в свой кошель. Её даже попытался закружить в танце развеселевший и явно перебравший сын мясника — здоровенный детина, к своим семнадцати годам раздавшийся в плечах настолько сильно, что протискиваться в двери ему приходилось боком. Он был не прочь катать на своих плечах юных девиц, что с весёлым хохотом рассекали по деревне верхом на плечистом молодце. Прежде он не проявлял к Гуди никакого интереса и не удостаивал её чести вскарабкаться на свои плечи. Но сейчас хмель ударил в дурную голову, веля пуститься в пляс с первым попавшимся женским телом. Едва ли он узнал в нём мрачную деревенскую сиротку. Гуди танцевать не желала, поэтому тут же выпуталась из его объятий, с силой пихнув паренька ладонями в грудь. Тот тычка почти не почувствовал, но хватку на секунду разжал, чем Гуди и воспользовалась, тут же проворно юркнув в толпу. Под ногой призывно звякнула ещё одна потерянная кем-то монетка. Воровато оглядевшись, Гуди торопливо схватила и её. Да, всё было как будто бы и неплохо. Но эта нескончаемая головная боль… Бодрое звучание лютни и звонкие трели флейты, под которые деревенские, задорно улюлюкая, пускались в пляс, вкручивались в уши раскалённым шилом и сбивали с шага. С каждой секундой становилось всё больнее и больнее. Топот, хлопки, гомон, песни, топот, гомон, топот… Гуди старалась дышать глубже, не давая себе увязнуть в этой боли. Каждый судорожный вдох на секунду облегчал болезненные ощущения, но в следующий миг они возвращались с новой силой. Это было просто невыносимо… Невыносимо!.. Особенно громкая трель прошила голову насквозь. Ослеплённая болью, Гуди споткнулась о чью-то случайно ли, нарочно ли выставленную ногу и полетела вперёд. Лишь в последний момент она успела выставить перед собой ладони, раздирая кожу в кровь, зато спасая лицо. Было не столько больно, сколько досадно. Руки — её главный инструмент для заработка. Если она повредит их, то отсутствие работы будет ей гарантировано. Гуди закусила губу, попыталась подняться, и у неё это даже почти получилось, но голову прошиб ещё один заряд острой боли. Девочка рухнула на колени, подрагивающими руками сжимая виски. Глаза заволокло алой пеленой. В ушах шумела кровь. Мир вокруг начал вращаться. Гуди замутило. И в тот момент, когда она сражалась с накатившей тошнотой, её бурлящей волной накрыли сверкающие магические потоки. Они плескались внутри её черепной коробки, омывали кости, шипели весёлыми пузырьками где-то в носу. Магия голубоватыми всполохами вырывалась из её тела, окутывая её фигуру завесой мутноватого тумана. Воспалённый разум посетила вспышка осознания. Коровье дерьмо! Ей так плохо вовсе не из-за болезни. Это всё треклятая магия! Чтоб сгинувшей в Бездне Морселье лава прожигала пятки! Гуди так и не смогла взять свои новые силы под контроль, даже по прошествии нескольких лет. Неконтролируемая магия бурлила в венах и, не находя иного выхода, выплескивалась в пространство внезапными, спонтанными потоками. Только на этот раз, утомлённая рутиной и сломленная болезнью, Гуди не заметила очевидного — очередной приближающейся потери контроля. К тому же настолько сильной, как никогда прежде. Теперь бежать и прятаться от чужих глаз было поздно. Ноги не слушались и дрожали, а сердце стучало словно сумасшедшее, в любой момент грозя разбиться о рёбра. Мир перед глазами взорвался, и в опустевший разум Гуди полезли непрошеные образы. Образы подхватили Гуди, накрыли с головой и погребли под обилием неясных силуэтов, картинок, линий, цветных подолов, чёрных плащей, безумных глаз, блеска клинков, переплетений звуков, грома голосов, раскатов смеха, шарканья ног, криков птиц, потрескивания огня… Всего было слишком много-много-много-много… Образы теснились в её голове, напирали, оглушали, выжигали ей глаза изнутри, стремясь показать всё и сразу. Казалось, что голова сейчас взорвётся от переизбытка хаотичной информации. Просто разлетится на мелкие кусочки, пачкая пыльную землю кровью и ошмётками кожи. Какая-то часть Гуди этого даже хотела: если головы не будет, тогда всё это безумие остановится. Иначе она вот-вот сойдёт с ума. Просто спятит от того, что не сможет выдержать громадину обрывочных видений, в один момент решивших втиснуться ей в мозг. И когда Гуди уже готова была рухнуть ничком на землю, не в силах продолжать держаться на трясущихся коленях, образы расступились, словно кто-то настойчиво раздвинул их руками. И вперёд, из глубины пульсирующего сознания Гуди, вышла женщина. Черноволосая, невысокая и бледная, удивительно прекрасная в своей напускной невзрачности, она словно светилась изнутри волшебным лёгким светом. Женщина остановилась перед застывшей на коленях Гуди. На её усталом, слегка печальном лице появилась мягкая улыбка. Тёплые медовые глаза смотрели на Гуди почти с материнской нежностью. Гуди судорожно сглотнула. Почему-то ощущать на себе такой добрый и понимающий взгляд было больнее, чем видеть презрение и безразличие в глазах прочих. — Здравствуй, сестра, — просто сказала незнакомка всё с той же мягкой улыбкой и протянула Гуди руку. Словно зачарованная, Гуди медленно вложила в неё свою испачканную и окровавленную ладонь. Она терпеть не могла чужие прикосновения, но сейчас почему-то в голове не возникло даже мысли отказаться от предложенной руки. Дрожащую ладонь обволокло приятное тепло. Боль, казалось, отступила. Женщина улыбнулась шире и, крепче стиснув пальцы, потянула Гуди на себя, помогая ей подняться на ноги. Докучливые, жалящие образы, продолжающие мельтешить вокруг и готовые в любой момент вновь наброситься на Гуди, вдруг замерли. По ним пробежали длинные беспорядочные трещины, и в следующую секунду все они разлетелись на части, словно пропоротая ножом перьевая подушка, и осыпались пеплом у их ног. Следом развеялось и само видение вместе с незнакомым улыбающимся лицом. Согретая чужим теплом рука вновь ощутила пустоту и холод, а сама Гуди всё так же продолжала сидеть на коленях, сквозь подол платья ощущая острые камешки, впивающиеся в кожу. Никто не помогал ей подняться. Ей просто привиделось. Она снова одна. Как и всегда. Гуди потребовалось немного времени, чтобы отдышаться и привести мысли в порядок. Ещё никогда приливы магии не сотрясали её так сильно. Она вытерла потные руки о подол. Голова гудела от напряжения, но хотя бы перестала болеть. И только потом Гуди заметила неладное. Вокруг царила звенящая тишина. Смолкли инструменты, стихли разговоры, остановились беспорядочные танцы. Так тихо, словно все разом испарились. Гуди подняла глаза. Нет, люди всё ещё были здесь. Они смотрели на неё в немом ужасе, отступая всё дальше и образовывая вокруг неё пустое пространство. — Ведьма… — свистящим шёпотом полетело над головами. — Ведьма… Ведьма… Ведьма!.. У Гуди перехватило дыхание. Столько времени она старалась быть осторожной, а теперь всё впустую. Всё впустую… — Гуди Аддамс — ведьма! Сиротка Гуди — ведьма! Крики становились всё громче. Недолог был тот час, когда люди отойдут от шока и, придя в немую ярость, кинутся на неё, как свора собак на кость. У неё было совсем немного времени, чтобы убраться подальше. Гуди подорвалась с места и на негнущихся ногах кинулась вперёд. Людской поток сам расступался перед ней, как перед чумной, испуганно ропща. Гуди сама не понимала, куда она бежит, пока за её спиной не захлопнулась дверь её дома. Кажется, она выбрала наиболее очевидный путь отступления. Всю жизнь считая это место своим безопасным убежищем, она инстинктивно бросилась сюда, спасаясь от гнева толпы. Просто по привычке побежала домой, чтобы там, в своём личном уголке, оградиться от всего остального мира. Однако она была не настолько глупа, чтобы надеяться, что стены дома смогут её укрыть. Рано или поздно разозлённые и испуганные жители доберутся до неё, чтобы избавить родную деревню от ведьмовской погани. Или это сделают инквизиторы. Надо уходить, и как можно скорее. Торопливо покидав все свои пожитки в маленький узелок и после короткого сомнения отправив следом пергамент Морселье, Гуди распахнула дверь, одним движением спрыгнула с невысоких ступенек — и тут же замерла как вкопанная. Бежать было уже некуда. Её полукругом обступила бурлящая толпа, оттесняя Гуди обратно к крыльцу. В руках деревенские сжимали вилы, мотыги, топоры, обломанные черенки — всё, что они похватали без разбора. Впереди всех стоял староста. Он сжимал в руке факел, и огонь, разгоняя вечерние сумерки, отбрасывал на его суровое, бородатое лицо жуткие тени. Судя по искажённым злобой лицам, её бывшие соседи были тверды в своём намерении отправить её прямиком в Бездну. Их крики смешивались во что-то неразличимое, в единый яростный вал, из раза в раз обрушивающийся на Гуди. Однако все они продолжали стоять на месте, лишь потрясая своим оружием в воздухе. Внешне лицо Гуди оставалось абсолютно бесстрастным, и только это непоколебимое, неестественное спокойствие сбивало деревенских с толку и удерживало от того, чтобы кинуться на неё в ту же секунду. Но на самом деле спокойствие её было ложным. Гуди было страшно. Мышцы лица, как и всё тело, задеревенели, и она не могла даже двинуться, опасаясь, что, едва она сделает шаг, яростная лавина человеческой ненависти погребёт её под собой и насмерть придавит к земле. Вдох замер где-то в горле. Гуди любила смерть как явление, находя странное успокоение в её безмятежной вечности. Жизнь кидала Гуди из стороны в сторону, и единственная стабильность, которую она знала, заключалась в тихом забвении. В том самом забвении, куда канули её родители. И Гуди казалось, что, когда придёт время, она без сомнений последует за ними, оставив после себя лишь безликий могильный тлен. Но на деле, когда смерть подкралась так близко, щекоча её затылок ледяным дыханием, возможность шагнуть за грань перестала казаться Гуди хоть сколько-нибудь привлекательной. Взгляд Гуди хаотично метался по толпе в поисках спасения. Значит, её жизнь закончится вот так? Эти лицемеры и правда убьют её на пороге собственного дома в священный праздник их великого Божества? Что ж, должно быть, Всевышний доволен своими последователями. Казалось, возникшее ожидание только сильнее раззадоривало людей вокруг. Они кричали всё громче, всё яростнее, подначивали друг друга быть решительнее и не тянуть с расправой над ведьмой. Самый смелый сделал шаг вперёд, выставив перед собой топор, на лезвии которого виднелось несколько бурых пятен и куриных перьев. Гуди тут же встрепенулась. — Что, правда убьёте меня? — алый уголок её губы против воли пополз вверх, рисуя на лице кривую, зловещую ухмылку. Она не собиралась улыбаться. Ей было совсем не весело. Сейчас вообще был крайне неудачный момент для вызывающих улыбок. Но её сам по себе перекосившийся в усмешке рот начисто отказывался подчиняться ей и возвращаться в привычное положение. — Я не делала ничего плохого. Отпустите меня. Я прямо сейчас покину деревню, и вы меня больше никогда не увидите. В конце концов, они знали Гуди с самого детства. Не считая мелкого воровства, за ней не водилось никаких грехов. И уж тем более, она не причиняла мирным жителям вреда. Да и не могла. Её бесполезный дар был ни на что не годен, так зачем им срывать на ней злость? Хотя причина, конечно, была. Гуди Аддамс — ведьма, вот и вся причина. Её надменное выражение лица не осталось незамеченным, приводя людей в ещё большее неистовство. Они и прежде относились к ней не слишком благосклонно, теперь же, узнав, кто она, лишились всякого снисхождения и ощущали лишь прилив лютой злобы от каждого её движения. — Гляньте-ка, да эта ведьма насмехается над нами! — воскликнул прежде всегда спокойный и миролюбивый пекарь, воинственно маша каким-то черенком. — Демолиторово отродье! — Врёт, что не творила зла, а сама наслала на деревню неурожай в том году! — Да-да, и у старины Сэма половина скота из-за неё передохла! — Надо было раньше её изловить, столько бед удалось бы отвести! Гуди остолбенела. Это же… полная чушь. Это даже смешно. Неужели они правда считают, что все невзгоды деревни — это её вина? Невероятно. Мрачный и удивительно спокойный староста вытянул руку с факелом вперёд, словно указывая его огненным наконечником на Гуди. — Избавить мир от ведьмы — хороший поступок, — ровно, с ноткой проповедческой торжественности изрёк он. — Всевышний благословит нас. И жители, вдохновлённые такой короткой тирадой, двинулись вперёд, всё плотнее зажимая Гуди в полукольцо. Застывшая ухмылка, наконец, сползла с её лица. — Стойте! — чуть дрогнувшим голосом приказала Гуди. Прочистила горло, придавая голосу больше твёрдости, и вскинула руки с жёстко согнутыми пальцами. — Все замрите! Если кто-то подойдёт ближе, я прокляну вас… и… и весь ваш род до девятого колена! Ваши сыновья будут немощны и слабы умом, а ваши дочери будут уродливы, как… — Гуди на секунду замялась, пытаясь придумать более поэтичное сравнение, но она никогда не была одарена ораторским талантом. В голову ничего не лезло, кроме привычного деревенского быта, — …как куча коровьего навоза! Я не шучу! И, чтобы придать своим словам убедительности, Гуди принялась бормотать под нос бессвязную чушь на несуществующем языке. Для большего правдоподобия она взмахнула руками, изображая странные пассы, словно раскручивая перед собой ураган. Гуди ожидала, что, простодушно поверив в устроенный ею фарс, люди в ужасе разбегутся, не желая рисковать потомками. Однако добилась обратного. Казалось, демонстрация её колдовского нутра только ещё сильнее распалила столпившуюся вокруг неё толпу, усилив её жажду крови. — Замолчи, погань! — выкрикнул кто-то в истеричном испуге, и в Гуди полетела криво обструганная дубина, прерывая её монотонное бормотание. Гуди отшатнулась, однако увернуться не успела. Дубина врезалось ей в плечо, которое тут же запульсировало тупой болью. Издав сдавленный вздох, Гуди споткнулась, сделала маленький шажок вперёд, пытаясь восстановить равновесие, но наступила на подол собственного платья и упала лицом вперёд. И снова она лишь в последний момент успела выставить руки, чтобы избежать удара головой о землю. Острые камешки пребольно врезались в повреждённую кожу. Толпа довольно заулюлюкала, созерцая коленопреклонную ведьму. — Правильно, там твоё место. В грязи и на коленях! — с торжествующей насмешкой выкрикнул один голос. — Нет, ведьмам место на виселице! — с остервенением возразил другой. — На костре! — На плахе! — В Бездне! — В самой пасти Демолитора! Они все сошли с ума. Гуди потрясла головой, чувствуя себя будто оглушённой. Она не любила этих людей, никого из них. Считала их скучными и недалёкими дураками, не видящими дальше своего носа. Но она никогда не могла представить, что они будут столь яростно брызгать слюной, трясясь в диком исступлении, словно одномоментно сражённые припадком. Их безумие внушало страх. Гуди с трудом сглотнула горький комок в горле и с силой сжала в ладони горсть мелких камешков. Кожа запульсировала болью, но это было столь неважно. Бежать, ей надо бежать. Даже если она не справится с такой толпой, Гуди не может сидеть и ждать, когда, поглумившись над ней вволю, на её шею накинут удавку. Однако её попытка прорваться сквозь озверевшую массу провалилась спустя жалких три секунды. Один. Она вскакивает на ноги и заносит руку. Два. Горсть мелких камней летит в глаза ближайшего человека, и тот с воплем отшатывается. Три. Не успевает она сделать и нескольких быстрых шагов сквозь забурлившую в беспокойстве толпу, как её хватают за руку и размашисто, с силой отшвыривают назад. Гуди вновь оказывается на земле. Огонь от факела зловеще освещает лицо старосты, который и преградил ей путь. Она даже не успевает подняться, когда раздаётся гневное: — Сгинь, змея! А в следующее мгновение прямо в горло Гуди устремились тронутые ржавчиной вилы, запущенные твёрдой рукой. Глаза Гуди испуганно расширились. Это единственное, что она успела сделать: прежде, чем острые зубцы коснулись кожи, что-то произошло. Вилы вдруг изменили направление, обогнули застывшую фигуру Гуди по дуге, развернулись и стремительно полетели обратно в толпу, слёту пронзая шею того, кто отправил их в смертоносный полёт. Мясник Джо с булькающими хрипами упал навзничь, пригвождённый тяжёлыми вилами к земле. Толпа испуганно ахнула и брызнула в разные стороны. — Чудовище! — Мерзавка! — Убийца! Гуди перевела ошарашенный взгляд на свои ладони. Это и правда сделала она? Она и такое умеет? — Что же вы, не стоит приписывать другим мои заслуги, — промурлыкал вдруг женский голос, прежде Гуди незнакомый. В круг пляшущего света выступила темноволосая девушка. Её красивое тонкое лицо было мечтательным и безмятежным, а багровый подол безыскусного платья кровавой волной омывал её ноги при каждом вкрадчивом шаге. — Этого вспыльчивого господина убила я. И сказано это было так просто, так легко, с ноткой лукавого веселья, словно она признавалась в каком-то абсолютно пустяковом проступке, над которым впору посмеяться. Однако почему-то никому не было весело. Незнакомка остановилась в нескольких шагах от Гуди, не заслоняя её, но ясно давая понять, на чьей она стороне. Гуди окинула девушку взглядом, в котором недоверие смешивалось с недоумением. Никто не заступался за неё прежде. — Кто следующий желает проверить, насколько крепка его шея? — между тем хищно поинтересовалась девушка, окидывая толпу цепким взглядом. Все испуганно притихли. — Нам даже не понадобятся инструменты, — незнакомка скользнула мимолётным взглядом по вилам, — я могу сломать вам кость одним движением пальца. Деревенские всё ещё стояли на месте, ошарашенные внезапным перевесом сил. Они кидали друг на друга колеблющиеся взгляды, явно не зная, что делать дальше. Девушка вздохнула и вскинула руку ладонью вверх. Пальцы её сложились в щепоть, словно она собиралась ими щёлкнуть. — И заниматься этим я начну через три… два… од… Не дослушав отсчёт до конца, люди с криками кинулись прочь, побросав всё, что держали в руках. В мгновение ока вокруг стало пусто. Не считая мёртвого тела, пригвождённого к земле. Ему спешить было некуда. Брошенный на землю факел одиноко догорал. Незнакомка с улыбкой опустила руку. — Кажется, самосуд откладывается, — хихикнула она и, оглядевшись, украдкой смахнула со лба пот. — Хорошо, что это дурачьё слишком впечатлительное. Если бы они накинулись на нас всем скопом, я бы не смогла ничего сделать, — доверительно призналась она, повернув голову к Гуди. Гуди неотрывно глядела на мёртвого мясника. Ей было его совсем не жаль. Хотя Джо не был таким уж плохим человеком. Он не обижал Гуди зазря, не взваливал на неё непосильную работу. В канун предыдущего праздника Восхождения в приступе внезапной доброты он даром отдал Гуди парочку куриных костей. Они были совсем маленькие, не самой первой свежести, но из них хотя бы получилось сварить бульон. А сейчас мясник безжалостно метнул в неё вилы. Гуди не чувствовала ни сожаления, ни мстительного удовольствия, ни ужаса от произошедшего убийства. Она смотрела на труп и ощущала лишь безразличие. И её это вполне устраивало. Чувства только мешали жить. Незнакомка истолковала её взгляд иначе. Она передвинулась ближе к раскинувшемуся на траве телу и как бы невзначай закрыла Гуди обзор на страшное зрелище. А спустя мгновение из тени появилась ещё одна фигура, лица которой было не разглядеть. Почему-то она сразу приковала внимание Гуди. — Ты перестаралась, Арлин, — мягким голосом пожурила фигура. — Не стоило убивать его, достаточно было просто напугать. — О, Теймла… Меня умиляет твоя жалостливость, — недовольство протянула в ответ Арлин. — После всего, что они сделали с твоим мужем, ты продолжаешь защищать их. — Я рассказала тебе эту историю не для того, чтоб ты меня ей попрекала, — вздохнула Теймла. В её голосе не слышалось злости или раздражения, только след тихой грусти. Арлин неловко кашлянула. — Я… Ничего такого… — смущённо запнулась она. — Я не собиралась поднимать эту тему. Кхм… В любом случае, он швырнул в неё вилы, а я должна была на это просто погрозить пальчиком? Будь я мягче, эти люди не усвоили бы урок. Сколько времени нам понадобилось бы, чтобы убедить их оставить нас в покое? И веришь ли ты сама, что они бы нас послушали? А так один мертвец — и никаких лишних слов. Но, если хочешь, я могу передать этому покойнику через тебя свои извинения. Теймла покачала головой. — Порой ты бываешь излишне жестока. — Мы знакомы с тобой не первый день, дорогая сестра. Ты знаешь, почему я такая. Уж лучше я буду жестокой, чем позволю попирать себя ногами, — отмахнувшись от попыток усовестить её, ответила Арлин. — Либо они нас, либо мы их. Но, — игривая улыбка вновь вернулась на её лицо, — предложение с извинениями всё ещё в силе. Теймла, вздохнув, вновь покачала головой. Гуди прищурилась, вглядываясь в новое лицо. Словно помогая узреть себя, фигура неспешно подошла ближе. Несколько секунд, и в тёмных глазах Гуди яркой искрой сверкнуло узнавание. Обладательница мягкого голоса была ей знакома. Она нежданным спасителем явилась Гуди в видении не более двадцати минут назад. Она отогнала бесцеремонный рой жалящих образов. А теперь она… они пришли, чтобы помочь ей. Чтобы помочь. Ей. Теймла перехватила её пристальный взгляд и нежно улыбнулась. Гуди сглотнула. Она не испытывала благодарности, просто была не способна, но странный комок внезапно встал поперёк горла. Теймла сделала к ней ещё несколько шагов, оказываясь совсем рядом. Её улыбка излучала спокойствие и тепло, вокруг медовых глаз собрались маленькие, забавные морщинки. — Здравствуй, — ласково сказала Теймла и подала Гуди руку, — сестра. Вот оно. Тот самый момент. Не колеблясь, Гуди вложила в неё свою испачканную и окровавленную ладонь. Дрожащую ладонь обволокло приятное тепло. Боль, казалось, отступила. Теймла улыбнулась шире и, крепче стиснув пальцы, потянула Гуди на себя, помогая ей подняться на ноги. Всё было точно как в видении. Только на этот раз тёплая рука никуда не исчезла.