Ересь

До деревни было уже совсем недалеко, и только это придавало ей сил бежать дальше, отбивая ноги о протоптанную меж деревьев тропинку. Затормозила Уэнсдей только в тот момент, когда внезапно совсем близко услышала приближающееся ржание и топот копыт. А затем из сумрака появились всадники. Они в сосредоточенном молчании неслись прямо на Уэнсдей так стремительно, что она поняла ясно и чётко: не успеет отбежать, неизбежно угодит под копыта. Она зажмурилась и вскинула скрещенные руки, пытаясь защитить хотя бы голову, понимая, что это едва ли спасет от участи быть раздавленной. Однако всадники пронеслись сквозь неё, не заметив застывшую ведьму, и тут же растворились в серебристой дымке, словно их и не было. Уэнсдей поражённо оглянулась, пытаясь нашарить взглядом влетевшую в неё конницу, но вокруг было тихо и пустынно. Конный отряд исчез. Уэнсдей впилась пальцами в виски, не до конца веря в собственное здравомыслие. Очевидно, что ей это привиделось, но как же так? Где привычное головокружение, потеря ощущения пространства, голова, запрокинутая до хруста в шее? Видение появилось словно лёгкий мираж и тут же растаяло, оставив после себя лишь отголоски конского ржания в ушах. Однако размышлять о том, какие ещё сюрпризы подкинет ей неверное сознание, было некогда. Она снова побежала, прокручивая в голове всплывший образ и догадываясь, что явившаяся перед ней конница — довольно скверный знак. Первым делом до неё донёсся запах гари, а затем Уэнсдей увидела весь масштаб катастрофы. Она застыла, не в силах пошевелить вдруг отяжелевшими конечностями. В её широко распахнутых тёмных глазах яростными отблесками плясал огонь. Не может быть… Опоздала… опоздала… опоздала!.. Как бы она ни спешила, задыхаясь и валясь на землю от усталости, она всё равно непростительно опоздала. Деревня пылала. Запах едкой гари залепил ноздри и перехватил горло на выдохе. Уэнсдей закашлялась, пряча нос в сгибе локтя. Глаза заслезились от плотной пелены дыма. Огонь пожирал мелкие дворовые постройки, облизывал стены ветхих жилищ, вытаптывал до черноты траву широкими когтистыми лапами. Со всех сторон слышался треск и гул огня, воздух вибрировал и плавился. И в этом гуле Уэнсдей мерещились крики и мольбы о помощи. Сначала ей казалось, что это были сёстры, но нет: чем дольше она вслушивалась, тем яснее понимала, что это не они. Голоса стонали на тысячи ладов, были старыми и молодыми, умоляющими и гневными, хриплыми и очень звонкими, будто детскими. Они выли наперебой, рыдали, скулили и всхлипывали. Уэнсдей хотелось заткнуть уши, но у неё не было рук. У неё не было тела, у неё не было сознания, у неё не было ничего. Был только испепеляющий жар и надрывный плач огня. Она будто застряла в дурном сне. В страшной иллюзии, которую ей подкинуло воспалённое воображение. Может, это очередное видение? Просто очень яркое и реалистичное. И ей всего лишь надо очнуться. Надо очнуться. В одном из домов с грохотом рухнула крыша, и этот грохот, словно отрезвляющая пощёчина, вывел Уэнсдей из оцепенения. Опасаясь потерять ещё больше времени, она в последний раз окинула неверящим взглядом пылающую деревню и нырнула в гущу дымовой завесы. Плотная молочная пелена обступила её со всех сторон, сбивала с пути. Уэнсдей кашляла и щурила слезящиеся глаза. Дышать было невозможно. Раскалённый воздух будто пытался выжечь её изнутри. Уэнсдей по-птичьи крутила головой в тщетных попытках понять, куда ей идти. Вокруг не было никого и ничего, только пламя и дым. Если она не найдёт сестёр в ближайшее время, то рискует просто спечься. Уэнсдей давила панику внутри. Паника — это не для неё. Сильные чувства вообще не для неё. Ей плевать. На всё и всех. Она безразлична. Она спокойна. Но убедить себя в этом не получалось. Уэнсдей против воли ощущала, как липкие пальцы страха обхватывают горло. Она дышала заполошно и часто, втягивая в лёгкие едкий дым, суетливо бегала глазами по белому мареву, наполнившему деревню. Где все? Демолитор их поглоти, где её глупые сёстры? Когда Уэнсдей делала очередной шаг вперёд, носок её обуви уткнулся во что-то. Разглядеть, что именно угодило ей под ноги, было невозможно из-за плотной завесы дыма, скрадывающей всё вокруг на расстоянии вытянутой руки. Пытаясь подавить очередной приступ кашля, Уэнсдей наклонилась, чтобы поднять свою находку. И в тот же миг едва не выронила её, ошарашенная. В её руке покоилась отрубленная человеческая кисть. Бледная и тонкая. Женская. Ничего хорошего, абсолютно ничего хорошего это не предвещало. Хрипло выдохнув и вновь едва сдержав кашель, Уэнсдей замахнулась, чтобы отбросить кисть, но её рука против воли сжалась сильнее, а голова запрокинулась в приступе нового видения.

***

Сначала не было ничего, кроме непроглядной тьмы. На какую-то секунду Уэнсдей решила, что ослепла, и даже не успела понять, что чувствует по этому поводу, потому что уже спустя мгновение чернота расступилась, стекаясь к краям, словно грязь под потоками воды. Сначала под ногами появилась примятая трава, затем над головой сомкнулось вечереющее небо, торопливыми мазками нарисовались деревянные стены домов. Уэнсдей огляделась. Это было то же самое место, где она стояла секунду назад. Может, только небо было чуть светлее, да не бесновалась вокруг огненная Бездна. А потом из чёрной воронки в центре сложившейся картины неспешным шагом выплыла Тьюсдей. Её губы были растянуты в нервной ухмылке, напряжённое лицо застыло жутковатой гипсовой маской. Тьюсдей выглядела безумной. Возможно, она такой и была, бесстрашно двигаясь навстречу толпе спешивающихся на скаку мужчин. Оставшиеся без всадников кони возмущённо ржали и нетерпеливо рыли землю копытами. Было несложно понять, кто пожаловал в их деревню. Стоило только взглянуть на отличительную нашивку на правом рукаве их формы. Там на ладонь выше локтя была пришита узнаваемая эмблема — распахнутый глаз, в центре которого вместо зрачка бушевало красное пламя. Карательный отряд на услужении Церкви, убийцы с выдуманным Кодексом. Охотники на ведьм. Монархи развязали им руки и наделили властью. Меньшей, чем инквизиторов, но куда большей, чем ту же городскую стражу. На самом деле, к Церкви охотники имели довольно косвенное отношение — Церковь не признавала их своей частью и отрекалась от любых связей с ними. Охотники считались представителями светской власти, призванными искать еретиков и доставлять их на суд. Однако до полноценного расследования дело часто не доходило. Инквизитор говорил: «Фас!» — и охотники с готовностью исполняли приказ, вздёргивая ведьм над порогами собственных домов в назидание остальным. Порой они даже не чурались вершить самосуд, не считая нужным беспокоить Его Преосвященство. Все видели, что они злоупотребляют властью, но никто ничего не собирался с этим делать. Ведьмы не могли подать голос, простые жители боялись, а духовенство и государство всё как будто устраивало. Ведьм вообще редко судили по всем правилам. Зачастую с ними расправлялись на месте. Но порой, если Церкви вдруг казалось, что народ сходит с пути Всевышнего или недостаточно усердно оказывает ему почести, начинались показательные казни. Охотники отлавливали ведьм и еретиков по всему государству и свозили в столицу. Там, на центральной площади, уже зажигались огни и возводились виселицы на прочных подмостках. Судья заунывным голосом зачитывал единый для всех приговор, пока палач в нетерпении поплёвывал на руки, а приговорённые сотрясались в приступе рыданий. На представление сгонялись все жители столицы и близлежащих городов, чтобы каждый видел, что будет, стоит ему оступиться и пойти против заветов Всевышнего. Охотники в это время скромно стояли где-то в отдалении и никакого участия в карательном процессе не принимали. А что они? Их дело маленькое: схвати, притащи, а дальше правосудие само разберётся, что делать. Конечно, это было не так, но кто же это признает? Потому, несмотря на превышение своих полномочий и тесное взаимодействие с Инквизиторами, охотники продолжали официально считаться всего лишь ищейками государства без права казнить и карать. Но ни в коем случае не стаей цепных псов, вгрызающихся в глотки по приказу Церкви (кем они и были на самом деле). Однако все знали об их плотном сотрудничестве, постыдно скрываемом духовенством, ибо «Церковь не знает крови». Полное враньё. Церковь погрязла в крови по самые купола. Символика охотников означала, что они неустанно зрят, видят всё вокруг, замечают каждого еретика, которому уже уготован костёр. Все ведьмы знали эту эмблему до малейшей чёрточки и опасалась сталкиваться с её носителями. После встречи с охотниками их ждал лишь костёр. Ну, или петля — смотря какой приговор вынесет трибунал. Инквизитор тоже был здесь. Хмурый иссохший старик с опущенными уголками бескровных губ и желтоватой кожей. Чёрный балахон с объёмным капюшоном скрадывал его фигуру и скрывал половину лица, однако из тени всё равно сверкали острые, злые глаза. Инквизитор шёл позади вверенного ему отряда, пряча руки в широких рукавах мантии и милостиво позволяя охотникам делать всю грязную работу. Грязной работой была Тьюсдей. Безумная Тьюсдей, которая, вместо того чтобы спасаться, шла им навстречу с кривой ухмылкой. — Проваливайте, церковники! Вам здесь не рады! — приподняв голову, бесстрашно крикнула она звонким голосом. — Тебе лучше сдаться прямо сейчас, безбожница, — донёсся из-за множества спин скрипучий голос инквизитора. Тьюсдей захохотала, словно услышала самую забавную шутку в своей жизни. — Подойдите поближе и скажите мне это в лицо, Ваше Преосвященство! Я не слышу ваш властный голос из-за спин этих бравых воинов! Инквизитор, которого какая-то девка посмела завуалированно упрекнуть в трусости, скрипнул зубами. — Что же вы, не хотите показать ведьме, как нынче выглядят Карающие Длани Всевышнего? — не успокаивалась Тьюсдей. Видимо, она хотела выманить инквизитора в зону видимости, чтобы одним щелчком пальцев сломать его худую шею. Однако инквизитор был слишком осторожен, чтобы поддаться на провокацию. — Вперёд, — негромко и сухо скомандовал он охотникам. Отряд безмолвно двинулся на Тьюсдей. Из ножен начали появляться мечи, а в воздухе засвистели кнуты. Ещё до того, как схватка успела начаться, Уэнсдей поняла, что её сестра — живой мертвец. Ходящий и пока ещё дышащий, но уже обречённый. Тьюсдей вскинула вытянутую руку, и, стоило её ладони сжаться, как раздался хруст костей. Охотник, бежавший одним из первых, бесформенным кулём повалился на землю. Его шея была сломана. Он не успел ни вскрикнуть, ни захрипеть. Скорее всего, он даже не понял, как умер. Второй охотник, бежавший следом, попытался уклониться. Однако к нему устремилась не стрела, с траектории которой можно было ловко уйти. Это была магия, от которой не скрыться. Хрясь! — и ещё одно мёртвое тело тяжело падает на траву. Третьего охотника постигла та же участь. Обрадованная своим успехом, Тьюсдей снова вскинула руку, но сжать её уже не успела. Один из охотников, совсем зелёный юнец, вдруг вынырнул откуда-то сбоку. Одно движение мечом — и кисть Тьюсдей отделилась от тела, взлетела в воздух и, описав дугу, приземлилась на траву. Кровь взметнулась веером и окропила Уэнсдей лицо тёплыми липкими каплями. Уэнсдей шокированно провела рукой по лицу, разглядывая алые разводы, оставшиеся на пальцах. До сегодняшнего дня никогда прежде такого не случалось, чтобы видение было настолько реалистичным. Чтобы она провалилась внутрь собственного сознания, участвуя в подкинутых им событиях изнутри, а не просматривая ворох картинок, словно сторонний наблюдатель. Если не считать видения, предсказавшего первую встречу с Мандей. Но даже тогда она не ощущала происходящее столь ярко. Кровь подсыхала на пальцах липкой коркой, оставляя всё меньше сомнений в реальности происходящего. Уэнсдей не боялась крови, но внезапно её замутило. Тьюсдей душераздирающе взвыла, хватаясь за покалеченную руку. Гипсовая маска треснула, и ухмылка мигом сползла с лица. А вот на юной физиономии нанёсшего удар охотника, напротив, отразилось ликование и почти детский восторг. Он был горд и доволен собой и, похоже, уже предвкушал продвижение по службе. Всё закончилось быстро. Дезориентированную Тьюсдей мигом повалили на траву и скрутили, стянув руки в локтях за спиной. Несколько людей обступили её, направляя на поверженную ведьму мечи и собираясь встретить сталью любое её сопротивление. Но Тьюсдей больше не пыталась атаковать. Она свернулась дрожащим клубком, придвинув колени к подбородку, и тихо скулила, слизывая с губ слёзы. Уэнсдей никогда прежде не видела игривую Тьюсдей такой разбитой. И от подобного зрелища в её груди заворочалось что-то тяжёлое, что-то нехорошее. Она чувствовала себя… подавленно? Уэнсдей сделала нетвёрдый шаг, собираясь подойти к подрагивающему телу. Она не знала, что собирается сделать и как может помочь, но и спокойно стоять на месте, словно происходящее её не касалось, было выше её сил. Вместе с ней пришел в движение инквизитор. Уэнсдей пришлось замедлиться, чтобы не столкнуться с его мрачной фигурой. Инквизитор носком ботинка брезгливо откинул от себя отрубленную кисть и присел перед Тьюсдей на корточки. Длинные паучьи пальцы цепко впились в её подбородок. Он повернул голову Тьюсдей к себе, заставляя её вглядываться в темноту под капюшоном. — Так выглядят Карающие Длани Всевышнего, — веско отчеканил он, упиваясь мутным взором ведьмы. Тьюсдей что-то хрипло выдохнула каркающим голосом. Это не было похоже на слово, просто звук мучительной боли. Старик жадно вглядывался в лицо девушки, смаковал каждую её болезненную гримасу, отражённую в расширившемся от удовольствия зрачке. Наконец, насмотревшись, инквизитор грубо отпихнул лицо ведьмы и поднялся, демонстративно вытирая руку о ткань белоснежной тряпицы, извлечённой из широкого рукава. Словно он мог испачкаться о еретическую грязь. Удовлетворившись чистотой своих ладоней, он жестом подозвал к себе довольного юнца. — Докладывай, — велел инквизитор. — Всё проверили. Ещё пятеро пытались скрыться в лесу позади селения, но разведотряд их перехватил, — бодро отрапортовал тот. — У нас есть небольшие потери, но мы выполнили приказ. Ведьмы обездвижены и готовы к визиту Вашего Преосвященства. — Н-нет… Нет… — сипло выдохнула Тьюсдей. Это было единственное разборчивое слово, которое можно было вычленить в веренице болезненных стонов. Тьюсдей не удалось помочь им сбежать. Пока она отвлекала внимание одних охотников на себя, другие уже поджидали её сестёр. Кто мог знать, что охотники решат разделиться? Кто мог знать, что дурочка Тьюсдей окажется такой жертвенной? Кто мог знать, что сегодняшний самый обычный день обернётся таким кошмаром? Уэнсдей резко втянула ртом воздух. Вдох получился на грани со всхлипом. Она на мгновение прикрыла глаза, чтобы вернуть себе ясность ума, а когда открыла, картинка перед глазами уже изменилась. Сёстры выстроились перед ней в ряд вдоль деревянной стены сарая, напуганные и дрожащие. Вернее, выстроились они перед инквизитором, торжественно застывшим чуть правее Уэнсдей. Они все были уже связаны, но, словно этого мало, позади каждой из них стояли охотники. Они крепко держали девушек за руки чуть выше локтя облачёнными в чёрные кожаные перчатки ладонями. Тьюсдей выглядела особенно плохо. Она была мертвенно бледна и едва держалась на подкашивающихся ногах, потому охотнику позади приходилось её не столько держать, сколько поддерживать. Сетедей тоже досталось. Её нежное миловидное лицо было обезображено алыми следами от кнута и расцветающими яркими синяками, один глаз заплыл, губы были разбиты в кровь. Должно быть, она попыталась околдовать одного из охотников и поплатилась за это. Фрайдей тяжело опиралась на правую ногу. Её цветастая юбка была порвана, открывая вид на левую ногу — та от бедра до колена была наискось рассечена мечом. Рана была глубокой и страшной. Кровь текла без остановки, впитываясь в землю. По искусанным губам было видно, сколько усилий прикладывает Фрайдей, чтобы не застонать в голос. На голову Сандей был наброшен плотный холщовый мешок. Видимо, в чём заключается её сила, они тоже уже разгадали. У неё единственной не были связаны руки, однако вырваться из крепкой хватки охотника всё равно было невозможно. Девочка дёргалась, нервно крутила головой, но сбросить мешок, обтянутый у шеи верёвкой, ей не удавалось. Только Сёздей выглядела относительно невредимой, хоть и взъерошенной, как воробей. Возможно, она даже не сопротивлялась. Сёздей всегда была слишком мягка и пуглива. — Так, значит, вот откуда ползла гниль, разлагающая наш славный город, — заключил инквизитор, по очереди впиваясь цепким взглядом в фигуру каждой ведьмы. — Ваш славный город разлагается без всякой сторонней помощи, — мрачно отозвалась Мандей. Прежде её лицо почти никогда не покидала добродушная улыбка, поэтому сейчас казалось, что этот тяжёлый, неприветливый взгляд на угрюмом лице принадлежит вовсе другому человеку. Инквизитор сделал несколько быстрых шагов вперёд и, коротко замахнувшись, отвесил Мандей звонкую пощёчину. Голова ведьмы мотнулась в сторону, но Мандей тут же вернула её в прежнее положение, злобно кривя губы. На бледной щеке вспыхнул алый отпечаток мужской пятерни. — Вы будете говорить, только когда я разрешу, — сказал инквизитор, отходя от Мандей и принявшись расхаживать вдоль ряда девушек. — Если я задаю вопрос, вы отвечаете. Если я говорю, вы не встреваете. Ясно? Среди сестёр воцарилась тишина. Они были не уверены, стоит ли отвечать. Инквизитор занёс руку и вновь отвесил пощёчину стоявшей ближе всего девушке. Сёздей болезненно вскрикнула, дёрнувшись в руках охотника. — Я спросил: ясно? — буравя её взглядом, повторил он. — Это вопрос, который требует ответа. Снова тишина. Сёздей испуганно захлопала большими глазами. Старик занёс вторую руку — и новая пощёчина обожгла лицо Сёздей с другой стороны. — Ясно? — с нажимом, сквозь стиснутые зубы, продолжал допытываться инквизитор. — Ясно… — проскулила Сёздей, смаргивая с глаз влагу. Инквизитор удовлетворённо кивнул и вновь принялся прохаживаться туда-сюда. — Итак, мне стало известно, что здесь обитают приспешницы Дьявола, — зычно, словно выступая на сцене перед публикой, начал инквизитор. Его сухой старческий голос звучал как шелест песка, но при этом был довольно твёрд. — Все вы обращались к силам тьмы, а также причиняли зло людям, занимались тёмными таинствами и распространением ереси. Ныне я в этом убедился воочию. — Можно ли нас обвинять в том, что мы пытались защитить свои жизни? — вызывающе поинтересовалась Мандей. Инквизитор замер, оценивающе оглядел ведьму, словно размышляя, достойна ли она ещё одной пощечины, затем снисходительно произнёс: — Можно. Если для этого вы использовали магию. Он ещё раз прошёлся перед девушками. — Что ж, кто-нибудь желает сознаться? Покаяться в своих грехах перед Всевышним? — почти учтиво поинтересовался он таким тоном, словно спрашивал у дамы, посвятит ли она ему танец на балу. — У вас ещё есть такая возможность, пока мы не перешли к более радикальным методам. Сёстры быстро переглянулись, но охотники грубо встряхнули их, запрещая вертеть головами. Тишина. — Значит, нет? — с притворным сожалением вздохнул инквизитор. — Никому не хочется облегчить свою участь? Быть может, Всевышний ещё смилостивится над вами. — Кому… нужна м-милость вашего бесчувственного бога? — прохрипела Тьюсдей, с трудом разлепив пересохшие губы. — Ему плевать на всех. И на нас, и на вас. Лицо старика гневно перекосилось. Он кивнул охотнику, застывшему позади Тьюсдей, куда-то в сторону. Тот, мигом поняв безмолвный приказ, схватил девушку и, с силой натянув волосы на её затылке, поволок её куда-то в сторону. Тьюсдей изгибалась от боли и с криком пыталась вырваться, собрав последние силы. Но крик почти сразу оборвался, сменившись невнятным бульканьем — охотник склонил Тьюсдей над бочкой и с нажимом погрузил её голову в воду. Замерев на несколько мгновений от сковавшего лицо холода, Тьюсдей конвульсивно задёргалась, пытаясь освободиться. Кислорода с каждой секундой становилось всё меньше. Грудь сдавило болью. Тьюсдей начала биться ещё яростнее, ещё отчаянней. Вода брызнула в разные стороны, окропила кожаный дублет охотника. Тот продолжал крепко держать ведьму за волосы и, как она ни пыталась брыкаться, приподнять голову над поверхностью у неё не получалось. Тьюсдей захлёбывалась. Охотник стоял над ней со скучающим лицом, словно ждал, пока напьётся его кобыла, а не топил молодую девушку. Уэнсдей почувствовала, как что-то в её душе даёт трещину. Прежде в эту бочку они собирали дождевую воду, вылавливая оттуда лягушек и жуков-плавунцов. А теперь в этой бочке бьётся и захлёбывается её сестра. Самая шумная, самая надоедливая, самая близкая из всех остальных сестёр. Смотреть спокойно на это было тяжело даже Уэнсдей, хотя она славилась своим равнодушием. Что уж говорить про остальных девушек. Их испуганные вскрики глушились хлёсткими пощёчинами. А Мандей, попытавшаяся умолять, получила удар в живот и согнулась от боли. — Достаточно, — спустя ещё несколько долгих секунд лениво велел инквизитор, когда движения ведьмы стали более медленными и вялыми. Охотник тут же потянул Тьюсдей за волосы, и её мокрое, помертвевшее лицо, наконец, показалось над водой. Она шумно втянула воздух широко раскрытым ртом, начала отплёвываться, откашливаться. Не дожидаясь, пока она придёт в себя, охотник волоком потащил её обратно. Тьюсдей даже не могла переставлять ноги. Она висела на руках охотника, словно немощная, и продолжала страшно кашлять, орошая траву проглоченной водой. — Я не позволю кому-либо столь неуважительно отзываться о Всевышнем. Особенно еретическому отребью вроде тебя, — заявил инквизитор, пытаясь поймать мутный взгляд Тьюсдей. — Я не жесток, но ты должна усвоить этот урок. Бог не терпит пренебрежения. Тьюсдей продолжала отхаркивать воду. Инквизитор поцокал языком и отошёл, чтобы в следующее мгновение схватить Сандей за руку и вытянуть её из толпы, разворачивая лицом к остальным. Из складок чёрной одежды появился нож. Острое лезвие расположилось прямиком под оттопыренным мизинцем. — Что происходит? Н-не надо, — тонким голосом попросила Сандей, напуганная неизвестностью и холодом металла под пальцами. — У меня нет времени играть с вами в игры, — произнёс старик. — Я хочу услышать признание. И за каждую ложь я буду отрезать по одному пальцу этой славной девчушке, — он кивнул на Сандей. — А когда пальцы закончатся, я приступлю к следующей ведьме. Вас тут наплодилось как опарышей в трупе, — он надавил остриём на мизинец. Сандей испуганно всхлипнула. — Ну?.. Они растерянно молчали. Что делать? Признаться и обречь всех на смерть? Или смотреть, как пытают несчастную Сандей, по одному отрезая ей пальцы? — Я жду, — поторопил их инквизитор. Нож погрузился в плоть сильнее, и девочка болезненно заскулила. — Не надо, пожалуйста, не надо, — затараторила она. В её голосе звенели слёзы. — Не трогайте ее! — не сдержавшись, воскликнула Мандей. Её сердце сжалось при виде такой напуганной младшей сестры, той, которую все они лелеяли и оберегали. — Неужели, по вашим заветам, Всевышний поощряет вас калечить детей? Или убивать? И вы ещё будете говорить, что не жестоки? — Всевышний поощряет борьбу с дьявольскими отродьями, скрывающимися за невинным детским ликом. Моя обязанность спасти то, что осталось от этой несчастной души, — снисходительно пояснил инквизитор. — И я сделаю это любым способом. Его глаза опасно сверкнули. А в следующую секунду Сандей завопила от боли. Отрезанный палец упал на примятую траву. Мандей прерывисто выдохнула, Сетедей испуганно шмыгнула носом, у Уэнсдей пересохло в горле. Сандей в голос зарыдала. Она пыталась вырвать окровавленную ладонь из цепких пальцев старика, но тот не отпускал. Лезвие надавило на второй палец. Рыдания Сандей стали громче. — Стойте, не надо! — крикнула Мандей, рванувшись в удерживающих её руках. Инквизитор искоса глянул на неё недобрыми глазами. — Я остановлюсь, только когда услышу признание, — холодным голосом напомнил он. — Всевышний должен засвидетельствовать, что вы приняли свою вину. — Я признаю! — внезапно выкрикнула тихая Сёздей. Сёстры загнанно покосились на неё, зашикали, но она продолжила: — Признаю, что мы не сделали ничего плохого. Внезапно глаза старика торжествующе сверкнули. — Слово «признаю» прозвучало, — проигнорировав все остальные слова ведьмы, провозгласил он. — Этого достаточно. Слушайте же свой приговор. — Что? — задохнулась ошеломлённая Сёздей. — Я же сказала совсем не это! Я говорила, что… — Ведьмы, — не слушая её, зычным голосом начал инквизитор, — вы обвиняетесь в колдовстве и поклонению ереси! По решению Церкви вы будете очищены от скверны Божественным огнём! Приговор вступает в силу немедленно! Уэнсдей показалось, будто её ударили по голове чем-то тяжёлым. В ушах зазвенело, глаза в неверии расширились. Глупая Сёздей! Что она наделала? Ведьм схватили и потащили к ближайшему дому. Они извивались и боролись, их разрозненные крики — испуганные, гневные, неверящие — сливались в один и ввинчивались в тёмное безмолвное небо. Особенно отчаянно билась за свою жизнь Сетедей. Она трепыхалась в своих верёвках, рвалась из рук, кричала проклятия — страшные на словах, но не имеющие никакой силы на деле. Уэнсдей плелась за ними следом, будто оглушённая. Наверное, надо было что-то сделать, чем-то помочь, кинуться на этих охотников и перегрызть каждому из них горло одними зубами. Но она продолжала, пошатываясь, переставлять ноги и в прострации наблюдать, как сестёр по одной вталкивают в дом и блокируют двери. А потом пламя озарило округу, отгоняя ночную тьму. Один из охотников передал инквизитору зажжённый факел. Тот принял факел одной рукой. Вторую он положил на дверную створку, прислонился к ней лбом и негромко пробормотал: — Да примет Всевышний ваши души. А затем он повернул голову вбок, и Уэнсдей вдруг увидела, что он… смотрит прямо на неё. Внимательно, изучающе и так пронзительно, словно он её видел. — А ты почему не с ними? — внезапно спросил он требовательным голосом. Уэнсдей ошарашенно отшатнулась, наступила на подол платья, начала падать назад — и приземлилась на лопатки уже посреди пылающей Бездны. Дом был охвачен огнём. Пламя оглушительно трещало, поднималось по стенам к потолку, как хищник, подбиралось к забившимся в угол девушкам. Кашляя от дыма и гари, Уэнсдей поползла ближе к сёстрам, спасаясь от жара огня. Те плотно жались друг к другу, больше не пытаясь сдерживать слёзы. Сандей спрятала голову на груди Мандей и дрожала как лист. Та шептала ей что-то успокаивающее, хотя сама выглядела столь же напуганной. Тьюсдей и Сетедей смотрели на бушующее пламя расширенными от ужаса зрачками и поджимали ноги, боясь, что огонь в любой момент может укусить за голые ступни. Фрайдей задыхалась. Хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, грудь её заполошно вздымалась, лицо исказила гримаса ужаса. Только Сёздей сидела в отдалении, сверля безразличным взглядом свои голые ступни. Груз вины давил ей на плечи, и она не смела поднять взор на кого-то из сестёр. Огонь добрался до неё первой. Лизнул руку и перебрался на рукав, сжирая его за считанные секунды. Сёздей с визгом подскочила, постаралась сбить пламя, но куда там — огонь разгорелся лишь сильнее, и Сёздей вспыхнула, как пучок соломы. Запахло горелой плотью. К горлу Уэнсдей подкатила тошнота. Следом завопили другие сёстры — пламя перекинулось и на них. Уэнсдей до боли зажмурила глаза, ладонями плотно зажала уши, спрятала голову на коленях, сжалась и съёжилась. Она не желала этого ни видеть, ни слышать. Её даже не пугало, что огонь может добраться до неё — она просто хотела, чтобы вопли агонии, наконец, стихли. Она говорила всем, что не умеет любить и привязываться, и действительно пыталась поверить в это. Но правда была в том, что она любила, любила своих нелепых сестёр, любила их утомительный быт, любила их маленькую неухоженную деревеньку. И поэтому ей было невыносимо слышать, видеть, чувствовать, впитывать всем своим существом творящееся вокруг безумие. Она желала, чтобы они перестали страдать, чтобы им больше не было больно. Но сёстры всё кричали и кричали, истошно выли до сорванных голосовых связок, врезались в стены и друг в друга, горели, словно промасленный факел. И сквозь их крики Уэнсдей слышала другие голоса, шипящие, злорадные и возбуждённые: «Ведьмы!» «Ересь!» «Скверна! Скверна!» «Колдуньи!» «Греховницы!» «Признайся!» «Виновны!» «Сжечь!» «Сжечь!» «Сжечь!» «Сжечь!» «Сжечь!» Звуки, жуткие, рокочущие, резкие, надрывные, навалились на неё со всех сторон, сжали голову в тисках, вгрызлись в уши, проникая сквозь пальцы. И Уэнсдей закричала. Закричала что было сил, пытаясь перекрыть, вытеснить из своей головы вопли боли, мерзкие шепотки и гул огня. Закричала, не помня себя, превращаясь в сплошной единый первозданный крик. Закричала, заполняя весь мир своим надрывным голосом. Перестала кричать лишь тогда, когда голова уже начала раскалываться от боли, а из горла начал вырываться жалкий хрип. Замолчала, судорожно, прерывисто втягивая ртом задымлённый воздух. Вокруг было тихо. Только трещал огонь да завывал ветер. Уэнсдей неуверенно распахнула глаза. Она вновь сидела посреди пылающей деревни, там же, где её застигло врасплох видение. Словно и не сходила с места. Взгляд её против воли обратился к дому, в котором она была секунду назад. Дому, который стал могилой для её сестёр. Он уже обуглился до черноты, потолок провалился внутрь, но стены ещё держались. Там, внутри, сейчас были все они. Там, внутри, никого больше не было. Пошатываясь, Уэнсдей встала — ей потребовалось много усилий на такое простое движение — и побрела куда-то вперёд, не глядя и не разбирая дороги. Ей уже некуда было спешить. Некого было спасать. Не к кому было возвращаться. У неё теперь не было ничего.