По ту сторону предсказания

Арсений парит в темноте, не ощущая ничего и при этом чувствуя всё. Пространство вокруг него плотное и тяжёлое, словно пуховое одеяло, накрывающее тело холодной зимой. Это приносит удовлетворение. И как бы он ни хотел понять, где он, он просто знает, что ему это не нужно. Темнота ещё никогда не была так добра к нему, и он готов отблагодарить её, просто оставшись здесь, если только ему позволят. После долгой пустоты он чувствует, как по его телу проходит волна боли, переходящая в чистую, неприкрытую агонию, заставляя согнуться пополам и кричать. Но он не слышит крики, не знает, выходит ли из его горла звук. И от этого на мгновение становится страшно. Но страх уходит вместе с болью, сменяясь шёпотом искренних слов, которые обволакивают внутренности. И ему не важно, что он не понимает их значения, он знает, что они тёплые и нежные, они не причинят вреда. За болью приходит опустошение и негодование. Он чувствует, как что-то внутри него кричит, не желая уходить. В самом центре его сердцевины что-то пытается остаться, пока, кажется, сама темнота желает это прогнать. Но чем больше Арсений прислушивается к себе, чем дольше он пытается понять, что происходит, тем сильнее до него доходит осознание: это не он. Это что-то чужеродное, жёсткое, неправильное, оно живёт на самом краю его существования и рычит тихим, грозным голосом, способным вызвать мурашки по телу. Как хорошо, что он их не чувствует. Он помнит этот голос, помнит, что слышал его раньше, но темнота заставляет его расслабиться, и он не считает должным понимать и разбираться в ситуации. Арсений просто парит в пространстве и как никогда не желает открывать глаза. За опустошением приходит покой, такой долгожданный и желанный. Или же это лишь первая мысль? Он покоится в тишине и пустоте, но в его сердце зарождается напряжение. Или это душа? Он чувствует, что должен куда-то бежать, идти, что-то делать, открывать пределы своего существа, которые сейчас наглухо захлопнуты. Почему же так? Ответ приходит вместе с воспоминаниями. Он помнит, как пошёл к гадалке, встретил парня с милыми кудряшками и глазами цвета тины, которые постепенно становились всё ярче. И помнит, как эти самые глаза просили у него что-то, прежде чем он окунулся в темноту. Он помнит страх и нервозность в этих глазах, помнит, как первым его инстинктом было сказать «да». На любой вопрос, на любую просьбу, сделать всё, лишь бы эти глаза потеряли свою нервозность и вновь засияли теплом. Кажется, он так и сделал. Он поэтому здесь? Должен ли он вернуться? Ждут ли его там, где заканчивается темнота? И будет ли он счастлив, если вернётся? Он не знает ответа на этот вопрос и не знает, сможет ли когда-то его найти. Темнота сгущается, всё тело становится ещё более тяжёлым, и Арсений уже не знает, сможет ли вернуть себе прежнее ощущение контроля над ним. — Ар… с… й… в… сь, — тихий шёпот откуда-то издалека привлекает внимание, и Арсению хочется распахнуть закрытые веки, чтобы вновь увидеть свет. — Кто ты? — хочется ему спросить, но не выходит. Лишь тишина в его лёгких и сознании. — … та, — так обрывочно и неправильно. Но голос, он такой приятный, точно такой, как если бы успокаивал его во время боли, и Арсению не хочется, чтобы он замолкал; он хочет слышать его чаще; хочет понять, что говорит этот загадочный человек. Хочет иметь возможность ответить. — Вернись, — приходит громче, и Арсений замирает, если такое вообще возможно. Вернуться? Обратно в мир беспокойства и света? Но ему так нравится спокойствие и темнота вокруг, он чувствует себя умиротворенно, так, как никогда не чувствовал. Или же просто не помнил. — Я не хочу, — хочется ему ответить, но даже лёгкий скрип не вырывается из его горла. Он так далеко и не видит дороги обратно. — Вернись ко мне, пожалуйста, — голос не прекращается, он становится всё громче и давит на тишину своей неправильностью. Он напирает, и темнота словно сжимается, пытаясь уйти от этих слов. Но выхода нет. — Вернись, — шепчет чужой голос. — Вернись, — просит чужой голос. — Вернись, — требует чужой голос. — Вернись, — умоляет чужой голос. Не прекращаясь. Громче и громче. Так громко, что болят барабанные перепонки. Так тихо, что не пробить темноту и не впустить свет. Так сильно, что вибрация проходит по всему телу. Так слабо, что хочется молить о большем. Так свободно, что хочется почувствовать кусочек чужой свободы. Так ограничено, что хочется стать мошенником, чтобы взломать границы чужой клетки. Так беспомощно, что хочется откликнуться на зов, несмотря на собственные убеждения. Так беспомощно, что он просто не справляется с внутренней дилеммой. Так беспомощно, что темнота становится серостью. Так беспомощно, что он просто открывает глаза.

***

Приходить в себя за последнее время стало его новым нелюбимым, но постоянным занятием. Благо, он не помнит, чтобы ему снился кошмар. Помнит темноту и голос. Голос Антона? Кстати, об Антоне, тот сидит рядом с его кроватью, на которой Арсений не помнит, что бы засыпал, его глаза закрыты, а поза настороженна. Арсений пытается приподняться, и деревянная поверхность под ним бессовестно скрипит, из-за чего Антон тут же вздрагивает, открывая глаза. И Арсений хочет было извиниться, но не успевает даже открыть рот, когда в него впиваются полные счастья вперемешку с волнением зелёные глаза. А потом он ощущает, как тёплые, желанные руки обвивают его тело, сжимая в крепких объятьях. Это неожиданно, но так приятно, что все внутренности Арсения расслабляются, каждая частичка его тела радостно принимает прикосновения. И да, Арсению бы подумать об этом побольше, сделать выводы подлиннее, но кажется, что всё уже так очевидно, нет смысла произносить это вслух. — Ты вернулся, как же я рад, что ты вернулся, — Антон отстраняется, чтобы рассмотреть его лицо, вчитываясь в каждую чёрточку и ища хотя бы небольшой признак дискомфорта или боли. Но Арсений уверен: всё, что он может найти, это одурманенную улыбку на устах и желание вернуть объятья в глазах. Судя по довольному смешку парня, Антон считает такие находки удовлетворительными. — Не мог же я тебя бросить, тебе бы пришлось снова искать нового подопечного, чтобы выполнять свои обязанности, а это столько работы. Считай, я тебя спас, — они оба хихикают. Но Арсений понимает, что что-то не так. Теперь его очередь смотреть на парня напротив. И то, что он находит, когда начинает искать, ему не нравится. В чужих чертах он так отчётливо видит усталость, что ему становится страшно. Мешки под глазами скоро разрастутся на всё лицо, кожа начала сохнуть и шелушиться, а в каждом изгибе чужого тела видна напряжённость. Как давно Антон спит на полу у его кровати? — Ты вообще спал? — Конечно, — и на приподнятую бровь парня уточняет: — По три часа в день точно. — Что? — возмущается было Арсений, но его монолог о технике безопасности и навыках заботы о себе прерывает вошедшая в комнату Оксана. — О, проснулась, спящая красавица наша, — усмехается девушка. — А я уж думала, что без поцелуя истинной любви не обойтись. Арсений неосознанно косится на Антона, с восторгом замечая лёгкий румянец на чужих щеках. Восторг, впрочем, тут же исчезает, когда он слышит её следующие слова. — А этот идиот уже рассказал тебе, что случилось? — и то, как кривится парень, не говорит ни о чём хорошем. — Я не идиот, это я, между прочим, всё понял, — бурчит в ответ Антон, складывая руки на груди. — Антон, ты был с Арсением несколько недель, ему приснилось три кошмара, — она грозно загибает пальцы. — Ему в ментальный блок пытались прорваться через внутреннюю дверь. Если бы ты не понял, то был бы не идиотом, а некомпетентным болваном, и, поверь мне, это хуже. — А мне тебе напомнить, что ты вообще не хотела тест проходить, когда Арсений у тебя на диване чуть ли не в беспамятство впадал? — Антон встаёт со своего места, рыча на женщину, что, впрочем, не производит на неё никакого впечатления. — Потому что нормально объяснять нужно! — шипит она в ответ. Они приближаются, останавливаясь в шаге друг от друга и, несмотря на разницу в росте, смотря друг другу в глаза. Арсения пробивает дрожь. Он не уверен: то ли это от сложившейся ситуации, то ли какая-то побочка. — Как можно нормально объяснить тебе хоть что-то, если ты даже не веришь, что это возможно? — Антон тыкает пальцем в чужой лоб. — Но, когда я объясняла Старейшинам, они поняли всё сразу, — она отбивает чужую руку, не желая, чтобы та касалась её лица. Арсений может только в шоке наблюдать за ситуацией со стороны, пытаясь слиться с фоном. — Так, может, ты не такой крутой босс, которым себя считаешь, и проблема не во мне? — разводит руками Антон, тут же получая звонкую пощёчину, которая заставляет его поморщиться, проводя рукой по покрасневшей коже лица. — Не смей намекать мне на мою некомпетентность. Мне плевать, что думают Старейшины, ещё одно такое высказывание, и ты покинешь этот дом без возможности вернуться, — её голос — лёд, а слова — металл. Арсений видит, как в глазах Антона появляется вина, в то время как Ведунья становится абсолютно нейтральной. По ней невозможно прочитать ни единой эмоции. — Окс, — пытается что-то сделать Антон, но его жёстко отбрили. — Называйте меня по регламенту, Малыш, — и то, как она произносит его прозвище, похоже на ещё один, более жестокий удар, о котором она не жалеет. Оксана разворачивается и покидает комнату, Антон остаётся смотреть ей в спину. Печаль и вина украшают его лицо. Но это некрасиво. — Какой же я мудак, — шепчут его губы, и Арсений не уверен, что должен был это слышать. Он предпочитает молчать. Его вообще тут нет. Он тучка, тучка, тучка, а вовсе не медведь. А, нет, это не туда. Антон же просто поворачивается в его сторону, проводя рукой по лицу, постепенно переходя в волосы и зарываясь в них пальцами, немного оттягивая. — Прости, что тебе пришлось это слышать, я обычно так не делаю, просто, просто… — он не находит подходящих слов и вместо этого усаживается на то место, где до этого спал. Его глаза потеряли всякий блеск, затуманившись, и Арсений впервые не хочет что-то делать, чтобы решить эту проблему. Эти двое смогут разобраться сами. — Ничего, я всё понимаю, — слегка приподнимает уголки губ Арсений, в неком подобии поддержки. — Ты расскажешь мне, что случилось? — А, да, конечно, — снова возвращается в реальность Антон. — Как ты себя чувствуешь? Арсений замирает, пытаясь оценить своё состояние. Ему явно лучше, чем было до этого; сон наконец дал ему такую необходимую энергию, но всё же он не заполнен ею до краёв. — Хорошо, немного слабости, но так в полном порядке, — улыбается Арсений. — Да, как человек, который проспал неделю, ты действительно хорошо выглядишь, — глаза Арсения расширяются в шоке, и он, как рыба на берегу, открывает и закрывает рот, пытаясь понять, что ему сказать. — Ой, а я что, не сказал? — Нет! Антон! Какая неделя? Что со мной? Вы это исправили? — начинает тарахтеть Арсений, но Антон, поморщившись от наплыва громких вопросов, жестом просит его остановиться. — Давай я просто расскажу тебе, как это было, а ты меня послушаешь, хорошо? — предлагает он, и, что же, Арсению нравится такой вариант. — Давай, только для начала сядь на диван, почки на полу отморозишь, — Антон улыбается и послушно пересаживается на предложенное ему место. Арсений усмехается, теперь ему будет гораздо проще рассматривать лицо напротив. Цель достигнута. — Для начала хочу сказать, что всё, что мы нашли, не точно на все сто процентов, потому что, судя по всему, это новая разработка, но мы попытались понять её как можно лучше, — начинает Антон. — Кто-то зацепился за твою сущность и следил за тобой всё это время. Мы уверены, что именно из-за этого были твои кошмары. Кто бы это ни был, он пытался проникнуть тебе в голову прямо как тогда, когда ты делал ментальный щит. Он или она пытались заставить тебя открыться, сделать так, чтобы тебя поглотили сильные негативные эмоции, тогда им было бы проще наблюдать за тобой. Это непросто, они питались твоей энергией, чтобы поддержать себя. И, судя по всему, защита на квартирах, в которых мы жили, защищала тебя от того, чтобы быть обнаруженным. — Те люди у Димы, — понимает Арсений, чей мозг пытается как-то справиться с потоком информации. Он, скажем честно, такого не ожидал. — Да, мы думаем, что, когда мы ушли от Егора, они смогли нас засечь, но сигнал, видимо, не сильный, потому что у нас была фора, и они точно не знали, где мы, — кивает Антон. — Когда мы пришли сюда, я уже подозревал о чём-то таком. Так что мы ввели тебя в что-то вроде магической комы, чтобы отсканировать твои грани. И нашли сгусток красной магии. Что-то очень мощное, потому что ни у кого с магией слабее не получилось бы такое провернуть. — Вы сняли это с меня? — с надеждой спрашивает Арсений, но глаза Антона говорят раньше, чем слова. — Нет, нас недостаточно. С красной магией может справиться только красная магия. Мы усилили защиту на здании и квартире, влили в тебя огонь силы и дали поспать столько, сколько нужно организму, но пока это всё, что мы можем сделать, — сдавлено отвечает Антон, отводя от парня взгляд, теряя его где-то в зарослях ковра. — Но что же нам делать? — не понимает парень. — Ждать. Старейшины знают о нашей ситуации, они что-то придумают, а пока, — Антон проводит кончиками пальцев по его щеке, после чего немного ерошит волосы, — тебе нужно немного поспать. Уже ночь, и об остальном мы сможем поговорить завтра. — А ты? — Арсений чувствует, как от одного упоминания сна его веки начинают тяжелеть. — А я, — он поворачивается в сторону двери, в которую недавно вышла Оксана, — должен кое-что уладить.

***

Первое воспоминание, которое она может сформировать в своей голове, было её отцом, который стоял на балконе и курил сигарету. Занавеска колебалась от ветра, не давая маленькой девочке полный обзор. Но она помнит, как ей было весело следить за тем, как он морщится от холодных потоков воздуха, как иней оседает на его волосах, но он продолжает делать затяжку за затяжкой, выдыхая белый дым из своих лёгких. Ей тогда это казалось самой красивой вещью на свете, она зачарованно следила за каждым его движением, не смея оторвать взгляд. А потом он повернулся, увидев, что она наблюдает за ним сквозь оконную раму, и усмехнулся. Он сделал более глубокую затяжку, выдыхая дым круглыми колечками. Она не помнит, что бы восторг так сильно играл в её венах после этого момента. — Что ты там делаешь, кроха? — спросил он её тогда, и она уже не помнит, что ответила. Она помнит лишь свой весёлый смех и тёплые слова покрытого инеем отца. Это всё, что её мозг согласен показать. Она часто вспоминает этот день, в её голове не так много их общих моментов, её отец был часто занят, постоянно работая. Она не может вспомнить моменты с мамой, не уверена, была ли она там когда-то. Всё, что выдает её мозг, это шершавая щетина отца, которая неприятно колола её губы, когда она радостно целовала его в щёку, и сказки от бабушки, которая в силу старости никогда не выходила из дома. Её память сохранила эти моменты, словно старые выцветшие фотографии полароида. Бабушка всегда дома и всегда в домашнем. Отец, что вечно называет её крохой и таскается с работы на работу, лишь бы у них был тёплый кров и немного еды. Она помнит, как не любила гулять, но если и делала это, то в полном одиночестве. Помнит, как смеялась с друзьями в школе, видела интерес в глазах мальчиков, а потом спешила домой, чтобы послушать рассказ бабушки о магии и о старых могущественных гадалках. Помнит, как отец приносил ей очередной подарок, который уже не заменит его отсутствие, но она всё равно целовала его в щёку, всё так же бурча на его щетину. Она помнит их смех, беззаботный и яркий. Она помнит, как всё закончилось. Помнит, как два гроба опускались в холодную, промёрзшую землю. Помнит, как не могла найти в себе слёз и думала, что жизнь остановилась. Она помнит вечную, бесконечную зиму, и, кажется, её память стёрла все летние снимки, оставив на фоне бесконечный снегопад. Она помнит, как искала работу, как практиковала магию, чтоб платить по счетам. Помнит, как всё также бежала домой, где с каждым днём всё меньше пахло её семьей. Помнит, как мир стал серым и бессмысленным. Она не помнит себя, не знает точных сроков и дат. Но знает, что она бы никогда не хотела вернуться в те дни. А потом она находит для себя цель. Ей всего девятнадцать, и она в бегах вместе с другими, закон о «Рождённых убивать» только вступил в силу, но она уже начинает забывать, как выглядят её родные стены дома. Она бежит с остальными и находит заботу под крылом чужих, незнакомых людей. Её глаза снова загораются, она находит в этом смысл. Но в тот момент, когда она видит перед собой цель, все вокруг будто решают, что они обязаны рассказать ей об её никчёмности. Мужчины сообщества, которым уже под сорок, громко гогочут над её магией, говорят, чтобы она ослабила хватку. Они называют её комнатной розой, и ей не нравится это сравнение. Они так сильно не похожи на её отца, что картинка доброго мира рушится в первые месяцы. Она помнит, как скучала по семье, как видела их лица во снах. Помнит, как легко эти сны было назвать кошмарами. Она помнит, как болело её сердце. Впрочем, это до сих пор не изменилось. Там есть добрые люди, но, когда вокруг творится хаос, им просто некогда защищать её. Она помнит, как впервые надела маску непроницаемости, как начала смотреть на своих обидчиков свысока. Но каждый их комментарий, каждое слово заставляло небольшие трещины появляться на маске, разрушая её. Она помнит, как больно плакать в подушку, чтобы утром замазывать тональником синяки под глазами. Она помнит, как рядом с ней сидел совсем маленький мальчик, его зелёные глаза смотрели ей в самую душу, а она не понимала, что он может здесь делать. Ещё совсем ребёнок, который знал больше, чем многие взрослые. Она боялась за него, а он учил её магии. Она улыбалась, слушая, как он наставляет её, точно зная, что грубый мужской смех на фоне был для неё. Он был про неё. И во всей мешанине долгих дней она не помнит, чтобы что-то заставило её остановиться, усомниться в себе. Она помнит, как перестала слушать слова вокруг, когда вдруг собственные мысли стали важнее общественных. И пускай ей потребовалось десять лет, чтобы взойти на должность, о которой она мечтала с самого первого дня. Пускай она знала, как предвзяты люди вокруг и как её кандидатуру опускают всё те же, что смеялись над ней с самого первого дня. Она знает, что достигла такого уровня, что им просто нечего было сказать. И тогда эта должность стала её. И она никогда не сомневалась в себе. Никогда, до этого дня. Когда слова, так сильно похожие на те, что говорили ей в самом начале, звучат из уст Антона. Антона, которого она считала другом с самого начала. Человека, который хмурил брови, переводя взгляд с её обидчиков на неё, и молча делал выводы. Человека, который заставлял её хихикать, когда кто-то, кого она особенно не любила, падал от чужой детской подножки. Именно этот человек, который давно вырос и по-настоящему повзрослел. Человек, который знал, как ей далось место, на котором она находится, говорил, что она не достойна, и это поразило её до глубины души. Все заслонки с неуверенностью и болью, что всегда хранились в её памяти и душе, просто открылись, и она пыталась выплыть так, как делала это всегда. Надев маску и пытаясь заставить слёзы остановиться. Впервые она была не уверена, что сделала всё правильно. Не была уверена, что достойна. — Оксана? — тихий шёпот следует за аккуратным открытием балконной двери. — Да, Малыш, — говорит она в окно, выдыхая дым сигареты. Он проходит внутрь и становится рядом с ней. Повисает тишина. — Есть сигарета? — его голос всё такой же тихий, и она просто протягивает ему пачку вместе с зажигалкой, зная, что он, как и она, курит лишь в особенные моменты. Моменты, как этот. — Простишь меня? — следует после долгой тишины. — За что? — горько усмехается девушка, чувствуя себя такой маленькой и беззащитной прямо сейчас. — Ты прав, я действительно сплоховала. Антон громко скулит, поворачиваясь к ней лицом. — Это неправда, ты, как всегда, была великолепна, я просто еблан, который не может видеть дальше собственного носа, — в его словах искренность, и Оксана также поворачивает голову, чтобы посмотреть в чужие глаза. Глаза, что всегда приносят покой. Это происходит и сейчас. Она находит в них ответы на все вопросы. — А нос — это Арсений, верно? — улыбается она слегка, и это настоящая улыбка. — Да, — как всегда, многословен. — Ты правда думаешь, что я плоха в этой должности? — её внутренняя неуверенность скулит, прося о пощаде. — Никогда, — бросает он в воздух, как что-то такое простое. — Ты всегда была самой лучшей. — Я так рада, что ты был у меня тогда, Шаст, и есть сейчас, — не видит повода сдерживаться Оксана. — Точно не так сильно, как я был рад, что ты была рядом со мной, — в его глазах теплота и ностальгия. По временам, когда было сложнее и проще одновременно. — Обнимемся? — они прижимаются друг к другу телами в дружеском объятии, чувствуя, как нервы расслабляются, и смотрят в далёкий горизонт, который наверняка принесёт им немало боли. Антон выдыхает дым колечками, Оксана чувствует себя дома.