Снова

      Эйден услышал, как дверь открывается, и, не поворачиваясь, бросил: — Бейли, уйди, иначе я за себя не отвечаю.       Но в ответ услышал: — Привет, придурок.       Всё ещё не веря в реальность происходящего, он перевернулся на другой бок, и перед его слегка затуманенным взором предстала Кейтлин: в коротком коктейльном платье и туфлях на каблуках, которые её никто не попросил снять, она явно пришла не из дома. В руках она держала странный набор предметов, состоящий из мокрого полотенца, бутылки водки, пакета со льдом и коробки таблеток. — Я не пойму на кого ты больше сейчас похожа: на очень странную разновидность медсестры или ангела смерти, — сказал Мур, даже в такой ситуации не сумев удержаться от улыбки. — Скоро выясним. Тебе просили передать это. Сразу всё не отдам, — она швырнула в него полотенцем. — Я забираю тебя отсюда. — Куда? — Пока к себе, а завтра посмотрим. Ходить можешь? — Не знаю пока. Сидеть — точно нет. — Ну почему, почему, я такая умная, красивая и разумная дружу с какими-то идиотами? — простонала Кейт. — Ты снова со мной дружишь? — Нет пока. Но и приглашение на твои похороны не хочу получить. И если ты прямо сейчас начнёшь рыдать, жалея себя, я уйду! — Ты сама рыдаешь. — Не ври! Я просто зашла с холодной улицы в летних туфлях. Ты бы тоже носом шмыгал от такого. — А кстати, почему ты так выглядишь? — Да сидела там у себя одиноко перед телевизором, знаешь ли. А ведь это было второе свидание… — Кейт задумчиво посмотрела на бутылку. — И Пит такой… нормальный. И я на семьдесят процентов уверена, что он не гей. — Семьдесят? — Заткнись, это на семьдесят процентов больше, чем мне везёт обычно. Ты собираешься вставать? — Отвернись. — Давай я там подожду. — Нет, останься со мной.       Кейтлин отошла к окну и, морщась как от боли, смотрела на снег в свете уличных фонарей, пока Эйден, шипя и ругаясь вполголоса, одевался за её спиной. В конце концов он объявил, что готов, она развернулась и вздрогнула: только сейчас удалось разглядеть, насколько осунулось его лицо и неестественно свободно болталась одежда. Она не стала комментировать увиденное. — Полагаю, не стоит просить Ноа нас подвезти. За твоими вещами послезавтра заедем, когда он будет на работе.       Она первой вышла и остановила Бейли, который было сделал шаг в их сторону: — Всем оставаться на своих местах и молчать, потому что каждое слово может и будет использовано против вас. Мы уходим. Прости, дорогой, связь временно только через меня, — она быстро обняла Ноа и встала перед Эйденом, который надевал первые попавшиеся ботинки и куртку. Кажется, он почти попал в сезон.       Когда такси доставило их к дому Кейт, у Эйдена ушло некоторое время на то, чтобы понять, почему у крыльца стоит куча веток, почти похожая на оленя, а фасад как-то слишком ярко освещён чем-то напоминающим… гирлянды? Он оглянулся на хозяйку этого жилища и спросил: — Какое сегодня число? — Двадцать первое. — Кейтлин обошла его и отперла дверь.       В гостиной стояла наряженная ёлка, перила лестницы и дверные проёмы были подобающе украшены, текстиль тоже не входил в диссонанс с общим праздничным вайбом.       Мур в нерешительности остановился посреди комнаты, будто оказался здесь впервые. — Родители, наверное, звонили… Бейли не сказал ничего. — А что он тебе скажет? «Эй, во вторник Рождество, было бы мило с твоей стороны прийти в себя к этому времени, а то у нас гости. Справишься?» — Я ещё и праздник всем испортил, — пробормотал Эйден. — Ничего ты не испортил. Я собираюсь избавиться от тебя в ближайшие два дня и, как ни в чём не бывало, закатить вечеринку. Надеюсь, ты не будешь в обиде. — Не буду. — Отлично. Ты спишь в гостевой. Ты вообще спишь? — Случается. — Чёрт, я не знаю, можно ли тебе пить, — она уже скинула каблуки и, босиком пройдя к холодильнику, засунула бутылку в морозилку. — Ну, мне-то можно, так что пусть будет. Предупреждаю, если соберёшься пить, тебе придётся сначала есть. Ты голодный? — Я не знаю. — Значит, будешь есть, пребывая в незнании, — она сунула в микроволновку контейнер из холодильника. — Остатки воскресного мил-препа. Но раз тебе всё равно, сойдёт. Я пошла переодеваться. Но сначала послушай меня внимательно. Слушаешь?       Мур кивнул. — Когда микроволновка пропищит, ты достанешь содержимое и съешь. Посуду можешь не мыть. Руки мой. Если я услышу звук измельчителя мусора — пеняй на себя. Меня не будет минут пятнадцать. Если ты за это время убьёшь себя в моём доме или его окрестностях, я всем расскажу, что ты хотел аквамацию. — Звучит неплохо, — сказал Эйден, снимая куртку. Но когда со стороны Кейт послышался звук, похожий на низкий предупреждающий рык льва, он пообещал: — Да не буду я здесь делать ничего подобного. — Так-то лучше.       Когда Кейтлин вернулась уже без макияжа, в пижаме и огромном кардигане, её гость, почти не давясь, доедал пасту с баклажанами, стоя у раковины, чем заслужил похвалу и появление не одного, а двух шотов на столе. — Я не буду тут сидеть, — сказал Мур. — Это я не буду тут сидеть. — Кейт наполнила шоты. — Мне всё ещё непросто на тебя смотреть, так что пошли-ка на диван и сядем в разных концах. За добавкой я буду ходить сюда, и мы прекратим тогда, когда скорость моего передвижения замедлится.       Эйден кивнул, выпил и, завернувшись в плед с оленями, устроился в противоположном от Кейтлин секторе дивана. Между ними простирались бесконечные три фута. — Расскажи мне про Пита, — попросил Мур. — Нет. — Почему? — Потому что ты просто из вежливости спрашиваешь. Расскажу, когда искренне будешь интересоваться… если тогда будет ещё что рассказывать. Расскажи мне про… Блейка, — не без труда произнесла она. — Нечего уже рассказывать. У него завёлся какой-то Джефф. Давно уже. И он изменял мне с ним. — Я не буду комментировать твои формулировки. — Да уж, пожалуйста, не надо. — Странно, что я ничего не знала. Что это за Джефф вообще?       Эйден вздохнул, поднял с пола телефон и через минуту бросил его Кейт. — Смотри, я его нашёл. — Хм, я его знаю... то есть видела, — слегка скривилась Кейтлин. — Он был на какой-то общей вечеринке летом. Спросил у меня, откуда я. — Нормальный вопрос. — Нет, ты не понял. Он спросил, откуда я переехала в Штаты, ну, типа, какая именно я азиатка. — О боже. — Я сказала, что я очень особенная висконсинская азиатка по фамилии Янг, и предложила померяться, у кого семья тут дольше прожила. Он не стал. — Думаешь, Купер просто хорошо это скрывал, а на самом деле всё это время был полным идиотом, раз связался с Джеффом? — Скорее всего. Мне, конечно, немного любопытно, как это вообще могло случиться, что это был за несчастный случай такой, но, как бы не неприятен ты мне не был сейчас, не могу врать, что ты ничем не лучше — ты очевидно лучше. — Да нет. — Да-да! Тебе никогда в жизни не приходило в голову сказать мне: «На каком основании вы со мной не соглашаетесь?» — Я почти уверен, что когда-то говорил тебе: «Немедленно со мной соглашайся, Янг!» — Важна интонация и выражение лица, Мур!       Они долго молчали, а потом Кейтлин хмыкнула и спросила: — Думаешь, во всём могут быть виноваты девять дюймов? — Очень на это надеюсь. Пусть будет десять. И пусть он с этим живёт до конца жизни. — Звучит, как тост. Сейчас принесу.       Через час они всё-таки оказались рядом, обложенные со всех сторон подушками и освещённые огнями ёлки, и Эйден ровным голосом говорил куда-то в район груди Кейт: — Знаешь, как иногда бывает, что ты просто идёшь в соседнюю комнату и забываешь, зачем пришёл? У меня было наоборот: я приехал с Блейком туда — и забыл, откуда вышел. Вот ещё в пятницу я работаю, прихожу домой, собираю вещи, занимаюсь сексом с мужем, думаю, что, чёрт возьми, десять дней — это как-то долго без него… А потом в самолёте Купер просто смотрит в иллюминатор, потом поворачивается ко мне и говорит: «Бейб, ну наконец-то ты только мой», и у меня что-то щелкнуло в мозгу, как будто в одно мгновение перегорели все предохранители, и я подумал, что, оказывается, всё время ждал этого. И я не понимал, серьёзно он говорит или нет, что это вообще, почему сейчас, зачем он так долго ждал? — Но потом выяснил? — Нет. Не совсем. Там не до выяснений было, всё как-то просто происходило — без перерыва, ежесекундно, всеобъемлюще. Да, блин, не знаю я, как это объяснить, не было со мной такого раньше! Мне одинаково сносило крышу и от того, как мы просто стояли на какой-нибудь продуваемой всеми ветрами очередной крепостной стене и доедали остатки саба, и от поездки в метро, и от секса, и от многочасового шатания по музеям, от стояния в очереди к кассе в супермаркете… Боже, мы за руку ходили! Что за хрень? — Какой же он сукин сын, — устало вздохнула Кейт. — Ты тоже. Но ты-то хотя бы влюбился, а он что делал — не разберёшь. — Я не говорил, что влюбился, с чего ты взяла? — А, точно. Прости. — Ну и представь, насколько реально от такого отказаться. Это ужасно, но я вообще о Ноа не вспоминал, а если его упоминал Купер, меня это раздражало. Я даже сообщения ему не мог писать, я не мог дежурно добавлять в конце «Люблю тебя», просто не получалось такое из себя выжать, мне казалось… тупость ужасная… мне казалось, что я так как будто Куперу изменяю, и я этого очень, очень, очень не хотел. А теперь представь, я домой вернулся, а тут, оказывается, моя жизнь продолжается без меня, и я пытался обратно в неё встроиться, но там что-то сломалось, какие-то детали выпали, и ничего у меня не получилось. И Блейк… Я почти уверен, что он меня не отпускал. — Но потом отпустил? — Кейтлин осторожно гладила его по волосам. — Скорее — катком переехал. Кейтлин Бет, тебя когда-нибудь переезжали катком? Это неприятно. Я и не подозревал, что такое можно почувствовать из-за каких-то дурацких слов. Но самое смехотворное — я не думаю, что это излечимо. Уже ведь должно было стать легче, да? Почему не становится-то? Почему я всё время ощущаю рядом, вокруг, внутри его отсутствие? Я не хочу так себя чувствовать, но больше я не чувствую ничего. Буквально. Есть Блейко-пустота и есть просто пустота. Мне даже не особо грустно, если честно. Мне никак. — Мур, скажи, только честно, я тебя могу одного на ночь в комнате оставить? — очень осторожно спросила Кейт. — Думаю, да. Я не хочу себя убивать, у меня нет этого намерения, просто… Это может случиться из-за того, что я не верю, что это может случиться. — Ну всё, ты забыл человеческую речь. — Да нет. Я не верю, что то, что окружает меня — реально. Потому что как в это верить, если ничего не чувствуешь? Я как будто ехал по очень надёжной дороге в отличную погоду, от окружающего пейзажа захватывало дух, всё было — лучше некуда, но я на секунду закрыл глаза — и вот уже съехал в океан. Машина очень плавно погрузилась на дно, и всё замерло. Мне почему-то до сих пор хватает воздуха, но вокруг темно, тихо и нет ни единого движения. Мне не тепло и не холодно. И у меня эта мысль, что если я открою дверь, ничего не изменится. Где-то в глубине сознания я помню, что когда ты под водой, надо держать двери и окна закрытыми — это же любому ясно — но мне кажется, что это неправда. — Я с тобой буду спать. — Не беспокойся, на крайний случай, у меня есть кое-что. Одна фотография. И там Блейк так на меня смотрит, будто кроме меня никого нет в мире. Взглянешь — и настолько больно становится, что полностью теряешь способность что-то делать. Очень надёжно, — Эйден невесело усмехнулся. — И я даже радуюсь этому, потому что в этот момент хоть какие-то ощущения возвращаются.       Кейт сильнее сжала его, но геройски промолчала. — Бейли рассказал тебе, что сегодня произошло? — В общих чертах. — Как он мог на такое согласиться? Непонятно что ли было, что я не понимаю, о чём говорю? — С тобой сложно быть уверенным, где у тебя крышу снесло, а где ты сообщаешь повседневные для себя вещи. — Прости. — Мне-то ты вреда обычно не успеваешь причинить, а вот себе… и Ноа… — Чёрт, я, кажется, никогда с ним больше говорить не смогу. — Сможешь. — И я навсегда испортил для себя секс втроём, а ведь я так это любил… — Бывают вещи и хуже. — Бывают. Мне нужно побыть одному. — Пошли, уложу тебя.       Эйден не сопротивлялся, когда Кейтлин начала помогать ему снять свитер, а потом укрыла одеялом, подумала и вытащила ещё одно. — Кейти, он же не вернётся ко мне? — Надеюсь, что нет. — Я и сам это знал. — Ничего ты не знал. Но теперь начинай знать. — Не хочу. — Вижу. Спи. Надеюсь, увижу тебя утром.

***

      Ванесса Мур была идеальным примером человека, состоящего из очень гармоничных противоречий. Она участвовала во всех главных женских протестных акциях в Чикаго, начиная с 60-х годов и заканчивая (ну, вряд ли прямо заканчивая заканчивая, всё-таки ей было всего 78, и она в глубине души надеялась ещё пожить, хотя вслух постоянно сообщала окружающим, чтобы они на неё ни в каких ближайших важных событиях не рассчитывали) маршем в поддержку импичмента Трампа 4 июля 2017 и ежегодным Женским маршем в январе 2018. Стены её дома украшала гремучая смесь из фотографий миссис Мур в обществе очень разнообразных персон: там можно было увидеть и Бетти Фридан, и местного, отнюдь не либерального, пастора, и известного Инстаграм-инфлюэнсера, который попросил о сэлфи, потому что ему ужасно понравился настрой и лук Ванессы на прошлогодней демонстрации.       Бабуля Мур отстаивала право на аборт и родила пятерых детей («Но не семь же, — обрывала она всякого, кто пытался её уличить в двойных стандартах. — Я и хотела ровно пять»). Она очень эмоционально и от всей души, боролась за однополые браки, но при этом у неё были очень высокие стандарты и требования, и какой попало образ жизни она бы не поддержала («Я выступала за брак, а не за жизнь во грехе»). Ну, и наконец, она собирала подписи под петицией об обязательных уроках сексуального образования в школах, но никогда не говорила на такие темы с собственными детьми («Так я же хотела, чтобы об этом рассказывали им в школе! Не считаю себя достаточно квалифицированной для домашнего просвещения»).       Вот к такому человеку Кейтлин и решила отправить Эйдена. Её логика была безупречна:       — Ему нужно было уехать из Мэдисона — бабушка Мур жила в Чикаго.       — Денег на съёмное жильё не было — была надежда, что родственница не попросит за постой.       — Родители Эйдена принадлежали к тому поколению, которое уже пыталось беседовать с детьми и выяснять, что у них происходит — Ванесса такой чертой не обладала.       Так что теперь Эйдену предстояло неопределённое количество времени провести среди цветастых занавесок, куриных кассеролей, Jeopardy!, «Танцев со звёздами», RuPaul's Drag Race, Christian Television Network, покера по вторникам и бинго в церковном клубе по пятницам (от последнего он был освобождён по уважительной причине — аллергии на церковь и карточки бинго).       Также в его жизни появилась доктор Поулсон, психолог, общение с которой началось отнюдь не гладко. При первой встрече, она едва бросила взгляд на Мура и его анкету и тут же сказала: — Я отправляю вас к своему коллеге, доктору Дхар, он выпишет препараты, а потом возвращайтесь ко мне на терапию. — Почему вы думаете, что я не справлюсь без препаратов? — почему-то обиделся Мур. — Это не мнение, а факт. То же самое я сказала бы человеку с заражением крови — одними разговорами тут не поможешь. Ждите имейла или звонка от его ассистента в ближайшее время.       Уже через пять дней после этого Эйден стал безэмоциональным обладателем оранжевого пузырька с рецептурным препаратом, но, так как вскоре пациент начал спать по шестнадцать часов, подозрительно долго размышлять над не самыми сложными вопросами, типа: «Яичница или омлет?» и демонстрировать тремор в руках почище, чем у бабушкиного 85-летнего приятеля, терапию ему начали корректировать, и он был так поглощён невнимательным наблюдением за сменой симптомов, что мысль о том, чтобы пойти и пытаться связно говорить или убедительно молчать сорок пять минут, казалась нелепой.       Таким образом, их настоящая первая встреча произошла только через шесть недель. Накануне Кейт терпеливо консультировала Мура о том, что будет происходить, и как ему нужно подготовиться, чтобы впустую не потратить деньги просто на сидение в удобном кресле. «Удобно молчать и рыдать и дома можно. Бесплатно, — заявила она. — Так что бери ручку и записывай, что считаешь важным».       Это не сильно помогло. Эйден смотрел на расплывающиеся перед глазами строчки, написанные как будто чужой рукой, и не мог сказать ни единого слова. Послышалось шуршание и перед ним появилась коробка с бумажными платками. Он сначала не понял, намёк на что это был, но потом осознал, что уже какое-то время вытирает глаза рукавом. Через десять минут молчания, прерываемого только всхлипами и шмыганьем носом, доктор Поулсон сказала: — Не обязательно начинать с начала, Эйден. Говорите, как можете.       Мог он очень сбивчиво, перескакивая с событий, которые произошли месяцы и даже годы назад, к чему-то более актуальному и обратно, забывая называть имена, останавливаясь на середине предложения и так его и не заканчивая. Когда в его повествовании возникла долгая пауза, психолог ровным голосом подвела итог: — Итак, вы изменили своему мужу.       Пациент вздрогнул и взглянул на неё почти с ненавистью. — Это не так. — Так. — Возьмите свои слова обратно. — И что я потом буду с ними делать? Давайте лучше поговорим о том, что будете делать вы после того, как мы это сказали вслух. — Я ничего не говорил.       Психолог молча смотрела на него. — Вы ужасный специалист! Вам полагается успокаивать людей на грани, а вы только хуже делаете! — Вы что-то путаете, в мои обязанности не входит вас успокаивать. Хорошо, скажите, по-вашему, что такое измена? — Это когда какой-то мерзкий человек, будучи в закрытых отношениях, спит с другими людьми, рад этому и, возможно, испытывает дополнительные волнующие ощущения от того, что делает это за спиной у супруга, и рисков, сопряжённых с этой ситуацией. — Правильно я понимаю, что вы не мерзкий, ваши отношения не были закрытыми, вы не испытывали удовольствия от происходящего, и риски вас не подстёгивали, что исключает использование термина «измена»? — Ну да. С закрытостью там могут быть разночтения, но в остальном — вы верно уловили суть. Я просто про Бейли не думал по большей части. — А теперь думаете? — Постоянно. — В связи с чем? — В связи с тем, что он такого не заслужил. И если он узнает, я, наверное, на месте умру в ту же секунду. — Почему? — А вы точно степень получали? Неясно, что ли? — Нет, объясните. — Он слишком доверчивый. Я, буквально, могу оставить открытой свою почту, не ставить пароль на телефон, и ему даже в голову не придёт туда заглянуть. Он не звонит мне постоянно, когда я куда-то хожу без него. Я несколько раз был в отпуске один или с друзьями, но без него. Он… он ничего не заметил, когда на вечеринке я исчез, а потом мы с Купером появились, и было совершенно очевидно, что между нами минуты назад что-то произошло — надо не иметь ни зрения, ни обоняния, чтобы этого не понять. А он не понял! Потому что нужно хотя бы с минимальным подозрением смотреть на человека, чтобы начать замечать, а он думает, что я непогрешим. Я! — Давайте не будем предполагать, что думают другие. Говорите о себе. — Вы хотите сказать, что он знает? Или как минимум подозревает? О нет. Нет, нет, нет! Я тогда больше не буду с ним встречаться. Никогда. — Я ничего не говорила. — Или вы думаете, он догадывается, что я ещё с кем-то спал, но не знает, что это Блейк? — Если хотите, мы организуем парную терапию, тогда и узнаем, а до тех пор… — Ха, смешно. — Что вас больше всего сейчас беспокоит? — Что Ноа узнает. — И что потом будет? — Ну, во-первых, как я уже сказал, меня разорвёт на части от чувства вины. — А сейчас его нет? — Есть. Но это другое. — А потом? После разрывания на части? — Он меня бросит. — Но вы же всё равно не можете его больше видеть, так почему это проблема? — Да почему вы ничего не понимаете?! — Потому что вы — это не я. Объясните мне. — Я не хочу, чтобы он меня ненавидел. И презирал. — Представим, что он не испытывает ни того, ни другого, что вы дальше будете делать? — Я должен буду с ним развестись? Мы же не можем вместе остаться?       Доктор Поулсон молчала. Эйдена начало подбрасывать на месте. — Почему вы мне не помогаете?! Где ваши советы? — Я не даю советов. — А вы вообще человек? О боже, — он закрыл лицо руками. — Я не знаю, что делать. Мне никогда больше не общаться с Блейком? Или общаться и извиниться за то, как я себя вёл? А он почему не извиняется? Есть вообще гарантия, что, если мы с Купером помиримся, мы снова станем друзьями? А вдруг мы настолько хорошо помиримся, что между нами опять что-то произойдёт? — Вы задаёте себе правильные вопросы, Эйден. Подумайте над ними до нашей следующей встречи. Единственное, с чем я вам могу помочь — помните, ничего не происходит само между людьми, люди в этом участвуют. Они принимают решение и совершают действие или нет. Всё в прошлом делали вы. И дальше это будут результаты вашего выбора. Всего хорошего. — Спасибо, Саманта, — сказал Эйден. Ему почти удалось скрыть сарказм в голосе.

***

      Сессиям всегда предшествовало ощущение лёгкого раздражения. Бабушке Мур уже не нужно было спрашивать — если она видела внука, с утра сидящим на кухне, почти агрессивно, но в то же время гораздо более увлечённо, чем обычно, запихивающим в себя завтрак, одновременно что-то строчащим в блокноте, она точно знала, что очень скоро подъедет такси и повезёт его к доктору Поулсон. Водить машину Эйдену до сих пор не доверяли.       Первые пару раз в кабинет пациент можно сказать вползал аморфной субстанцией, излучающей серость с оттенком горя. Постепенно у него начал обозначаться позвоночник, позволяющий ходить прямо, руки, сжимающие подлокотники кресла, ноги, одна из которых часто принималась пинать пяткой ножку сиденья, и глаза, что метали молнии. Он выглядел почти живым.       Практика доктора Поулсон не была тихой гаванью, куда можно было войти, скрываясь от шторма, бросить якорь и вскоре выплыть в штиль, о, нет! Эйден воспринимал эти триста двадцать квадратных футов качественно звукоизолированного и идеально кондиционированного пространства как поле битвы. Пока он только защищался, но уже начал готовить нападение. А как было его не готовить, если ему постоянно говорили глупости?! Особенно его раздражало «итак» глупость предваряющее — как будто она делала вывод из его же слов! Все эти:       Итак, вы считаете, что тратите тут время зря, теряя последние шансы на успешную карьеру.       Итак, вы собираетесь покончить с собой.       Итак, вы думаете, что если расскажете мужу обо всём, он никогда больше в жизни никому не сможет доверять.       Итак, вы не уверены, что сможете существовать в моногамном браке. Ах, уверены, что не сможете? Простите.       Итак, вы всё ещё ждёте, что Блейк осознает свою ошибку, бросит мерзкого Джеффа и вернётся к вам       (ну, может, тут формулировка была другой, но довольно близкой к этой).       Итак, мы выяснили, что вы никчёмный, лживый, шлюховатый фотограф средних способностей и уже почти среднего возраста. Что делать будем с этим, а, Эйден?       Последнего заявления не было, но Мур каждый день его ждал и собирал аргументы, чтобы противостоять ему, и доказательства, что он не такой. Доказательств этих было мало: они бы даже в обувной коробке болтались и перекатывались, но он был твёрдо намерен продолжать добавлять туда больше материалов.       В один из визитов за раздражающим итаканьем последовало удивившее Эйдена: — Вы хотите поговорить с мужем. — Что?! Нет! С чего вы взяли, Саманта? — Вы упомянули, что постоянно спрашиваете о нём у Кейтлин, «обсессивно», как вы выразились, просматриваете новости его школы, надеясь увидеть что-то про него, так как он прекратил пользоваться инстаграмом, каждый день начинаете писать ему сообщение, но ещё ни разу не закончили, и вообще, уже давно придумываете предлоги, чтобы позвонить. Что там последнее было? — Я хотел сделать вид, что Кирану срочно нужны пара жёстких дисков с исходниками прошлогодних фотосессий, и позвонить Ноа, чтобы попросить их найти. Но я бы притворился, что не помню, где они, и постоянно просил его посмотреть в другом месте, а он бы в перерывах, возможно, рассказал бы мне что-то о себе. — Ничего странного не видите в этом плане? — Нет, Саманта, не вижу! И вообще, я почти уверен, что вам запрещено употреблять слово «странный», потому что это оценочное суждение. — Продолжаете читать руководство для практикующих психологов? Хорошо. Лучше, чем соцсети. — Спасибо, что разрешили. — Вы можете возобновить контакты с чего угодно. Наверняка вы лучше меня знаете, что это должно быть.       Вечером Эйден снова почти час гипнотизировал телефон, но потом быстро, на одном дыхании набрал и отправил: «Привет. Как там Юэн? И ты?»       В ответ почти мгновенно пришло: «Привет!» и фото кота, лежащего на спинке дивана. Судя по выражению его лица, его только что разбудили, и он не был этому рад. За этим последовало: «Я в порядке».       Ноа был в своём репертуаре и отвечал на вопросы строго в той последовательности, в которой они были заданы. Также было заметно, что Кейт с ним поговорила, и поэтому он не писал ничего лишнего, даже простого: «Я скучаю», потому что всё ещё не слишком стабильное сознание Эйдена могло принять это за попытку давления. Так что он ограничился простым: «Как ты?» «Окей. Прости, мне пора, надо помочь Ванессе», — трусливо написал он и бросил телефон. Сердце бешено билось. Пришлось встать, походить по комнате, дойти до кухни, выпить воды.       Уже после вечерних таблеток он решился снова посмотреть на их выдающуюся переписку. В ней, как ни странно, не добавилось ничего нового. Без особой надежды он приблизил фото, чтобы убедиться, что в кадр не попали отражающие поверхности, в которых можно было увидеть Ноа. Но даже кошачьи глаза оказались полуприкрыты. Он не совсем отдавал себе отчёт в том, что ожидал или хотел увидеть. Что Бейли похудел, опустил бороду и потерял волю к жизни? Или что он здоров и жизнерадостен как никогда прежде?       Тем не менее, он же ответил! Сразу. Без появляющихся и исчезающих точек, сигнализирующих о мучительном процессе набора текста, после чего получение односложного «Привет» стало бы особенно опустошающим. Немного воодушевлённый полученным результатом, Мур решил попробовать снова написать в ближайший день или два, а до этого пытаться не зацикливаться на этой задаче и продолжать вести образ жизни, не сильно отличающийся от бабушкиного. Они довольно рано вставали, немного ели, выходили на прогулку, пару раз в неделю выезжали в супермаркет, где оба уставали на двадцатой минуте и еле волокли ноги к кассе, спали после обеда, смотрели телевизор, играли в максимально простые игры на телефоне, просили остальных родственников пока не приходить в гости, но принимали бабушкиных друзей, которые были рады общению с Эйденом чуть больше, чем он — с ними.       Время от времени какая-то прежняя его часть внезапно вспоминала, что раньше в его жизни был секс. Кажется, ему это нравилось, но точную мотивацию восстановить в памяти не удавалось. Захотеть секса не получалось, но это не значило, что он всё равно упорно не пытался себя заставить. Изредка выходило что-то похожее на вздох облегчения, но чаще всё заканчивалось болью в запястье, или в двух, разрядившимся аккумулятором и разочарованием. Впрочем, разочарование тоже было какое-то приглушённое, хотя где-то в глубине души хотелось испытать хотя бы его, так что иногда Эйден прибегал к тактике устрашения, вполголоса ругался на себя и цедил сквозь зубы: «Работай! Почему ничего не работает?!», но это надоедало, и он просто переключался на очень короткие видео, которые должны были смешить. Но, видимо, его чувство юмора решило уйти туда же, куда отправилось либидо, потому что видео не срабатывали.       Иногда приезжала Кейтлин. Эйден пытался избежать разговоров об одном и том же по десятому разу, а нового ничего не происходило, поэтому по большей части он молчал, а Кейт общалась с Ванессой.       В конце февраля двое Муров и проводящая у них выходные Янг впервые вышли в свет. Они недолго ломали голову над тем, куда пойти, и уже в десять утра в субботу были в Музее современного искусства. Самый взрослый член группы вскоре осела в ресторане, предварительно успев развлечь своих спутников историей о том, что позировала Марисоль Эскобар для скульптурной группы «Шесть женщин». Внук сделал вид, что безусловно ей верит, и даже отметил, что сразу понял, что третья фигура слева — это вылитая она — расхождения с оригиналом минимальны. Так как деревянная скульптура представляла собой параллелепипед со стоящим на нём скруглённым кубом, из которого вперёд выступал огромный конусообразный нос (по крайней мере, мнение экспертов больше всего склонялось к версии, что это именно нос), спорить с этим утверждением требовалось либо часами, либо никак. Вдохновительница скульпторов выбрала никак и удалилась на свой законный музейный бранч. Двое же оставшихся поклонников искусства немного ходили по залам, но в основном сидели перед какой-нибудь инсталляцией, вполголоса обсуждая, что бы это могло быть и не удосуживаясь проверить свои догадки в описании экспоната. Только часа через три Эйден нерешительно сжал руку Кейтлин и спросил: — Когда ты в последний раз видела Бейли? — Недели две назад. — Ты не знаешь… у него… кто-то есть? — Я думала, вы общаетесь. — Ну, мы иногда перебрасываемся сообщениями. Он присылает мне фото Юэна и нелепые цитаты из сочинений, я — истории с покерных вторников. Ты реально думаешь, что я стал бы у него самого спрашивать, не начал ли он там с кем-то встречаться?! — Эйден не заметил, что стал говорить гораздо громче, чем приличествовало в музее, и на них начали оглядываться. Он тут же перешёл на шёпот: — Я даже права на это не имею! — Вот ещё. Имеешь, конечно. — Я не могу. — Я думала, тебе уже больше четырнадцати. — Ты ошибалась. — Спроси прямо сейчас. — Ты дура, что ли?! — громким шёпотом возмутился Мур, бросая её руку. — Боже, ты уже тысячи потратил на терапию, а всё ещё успешно делаешь вид, что она до тебя не доходит. — Я хожу на терапию только чтобы вас успокоить! А работаю над собой сам, без помощи всяких докторов Поулсонов! — Ну, окей. — Ну и напишу! — Не напишешь. — А вот и да! — Если напишешь, я очень удивлюсь. — Если напишу, ты мне проспорила и должна будешь… — Да пожалуйста, что угодно. — … переехать машиной Джеффа. — Хорошо, без проблем. — Спасибо. Я пишу. — Не заметно.       Эйден отвернулся и набрал без приветствия: Ты хочешь со мной развестись?       Ответа не было долго. Сначала он сидел, судорожно сжимая телефон в руках, потом встал и начал ходить по залу. Снова сел. Засунул голову между коленями и пытался не кричать. Почти сжевал палец. Наконец, через бесконечные три минуты пришёл ответ:

Что?! Нет.

Что это вообще?

Немедленно мне позвони!

Эйден, ты можешь сейчас говорить?

Плевать! Всё, я звоню.

      Эйден буквально вскрикнул и уронил телефон. Который всё равно зазвонил, несмотря на такое обращение. Кейт покачала головой и взяла трубку: — Да… Ага, я… Конечно же, он может говорить… Да, сейчас. — Несмотря на пребывание в публичном месте, она врезала Муру по заднице и заставила его взять телефон. Тут же начав демонстрировать кучу симптомов, самыми заметными из которых были заикание и трясущиеся руки, Эйден, тем не менее, прижал телефон к уху и, не разбирая дороги, но всё увеличивая скорость, куда-то пошёл. — Б-б-бейли? — Я не хочу с тобой разводиться. — Мгм. — А ты хочешь? — Н-н-нет. — Возвращайся домой. — Я… я не могу. — Эйд… — Н-н-нет, правда. Я… не могу. У м-м-меня терапия. И я п-п-просто не… не я. И это… — Сколько ты ещё там будешь? — Н-н-не знаю. — Я могу к тебе приехать? — Н-н-не стоит.       Послышался самый тяжёлый и продолжительный вздох, который ему приходилось слышать в жизни. — Хорошо. Но ты должен мне хотя бы писать каждый день. Утром. Или вечером. Как минимум одно сообщение. — Окей. — Не хочу я с тобой разводиться. — Я тоже. — Выздоравливай. — Ладно. — Пока. — Пока.       Эйден моргнул и с удивлением обнаружил, что стоит на ступеньках у входа, сжимая катастрофически холодные перила. Сердце билось где-то в горле.       Пока уровень адреналина не упал, он отвёл руку с телефоном и, сделав селфи, отправил его Ноа.

***

      В обычную среду Эйден и Ванесса традиционно смотрели The Talk по CBS. Сара, Шэрон, Шерил и Ив, как и положено, сидели на своих местах в яркой студии в окружении суккулентов, развлекали публику последними весёлыми новостями, высказывали своё мнение, в общем, были гораздо занимательнее чёрного экрана. В тот момент ведущие обсуждали леденящую в жилах кровь историю о сексизме в одной крупной корпорации, где женщина смогла стать финансовым директором, но почему-то при этом так и не получила собственный офис и, почти по-гаррипоттеровски, работала из крохотного помещения, которое раньше было кладовкой уборщика. Но эта история ужасала ровно до того момента, когда шоу прервалось на срочные новости.       Есть слова, цифры и изображения, которые никогда не хочется видеть рядом друг с другом. Например, «разыскивается» и фамилия вашего знакомого, «торнадо категории EF2 и выше» и название вашего города, «авария на федеральной автомагистрали» и фото явно с каким-то знакомым автомобилем, «инцидент со стрельбой» и название школы, в которой работает ваш муж.       Эйден перестал дышать, зажмурился и убедил себя, что ему показалось. Или нет, не показалось, но это какая-то другая городская средняя школа «Экен», совсем в другом штате! Конечно, ситуация всё ещё ужасная, но по крайней мере… Но репортёр тут же услужливо произнёс «Висконсин», а буквально через полминуты снова, уже в сочетании «Мэдисон, Висконсин». — Этого же не может быть?.. — начала Ванесса, но, взглянув на внука, поняла, что может. И происходит. Она начала размышлять, надо ли влепить ему пощёчину или сделать что-то ещё, что помогает вывести людей из ступора, но он уже сам очнулся и принялся набирать номер Ноа. — Нет. Нет, нет, нет! Отвечай! — Да ты посмотри, что там! — попыталась успокоить его бабушка Мур. — У них до сих пор паника, он, наверное, детей проверяет, не может пока ответить. — Это заняло бы две секунды! — Звони секретарю. Ты же знаешь, где номер найти? — Да, сейчас.       Эйден вспомнил, что записывал номер школьного секретаря, но почему-то его не было! В контактах не было ни одного слова «секретарь», «помощник» или «ассистент директора». — Не мог я удалить! Не мог! — шептал он, в пятый раз листая журнал. — О чёрт, я записал её по имени! Я же точно так и сделал! Да как же её зовут? — Гугл, Эйден, гугл! — прервала поток его причитаний Ванесса, и через минуту номер нашёлся. Но это не помогло никак: линия была намертво занята. Эйден снова попытался позвонить Ноа. Потом секретарю. Ноа. Секретарю… и опять, и опять. Он совершенно не слышал, что говорили по телевизору. Но слышала бабушка. — Не знают они ничего про жертвы, полиция ещё в здании, это буквально только что произошло. — Я должен ехать. — Он уже бросился в свою комнату и принялся натягивать первую попавшуюся одежду, схватил права и зарядник. — Я возьму твою машину. — Давай подождём. Сейчас что-то выяснится. — Нет, я не могу. Я муж, мне обязаны будут дать информацию. О господи, спасибо, я всё ещё муж! Я тебе позвоню, как только что-то узнаю. Закинься моими успокоительными — синие возьми. — Хорошо.       Сам он выбежал без вещей и таблеток. Было странно оказаться за рулём впервые за почти четыре месяца. Он хотел включить радио, чтобы найти там последние новости, но оно настолько отвлекало, что он не успевал следить за дорогой. А она была… весенняя.       Дороги в Иллинойсе тоже, но в Висконсине особенно, по весне сходили вместе со снегом. Они расплывались, трескались, покрывались таким количеством ям, что иногда казалось, будто прошёл обильный метеоритный дождь. Дорожные службы не сидели сложа руки и сразу после окончания таяния брались за ремонт, который продолжался то тут, то там примерно… до первого снега. В результате практически любая поездка была сопряжена со стоянием в пробке, так как была открыта только одна полоса или из-за проводимых работ допустимая скорость снижалась до пешеходной.       Простояв на одном таком участке полчаса, Эйден на первом же съезде вырулил на платную магистраль и там… встал в пробку.       Всё же до Мэдисона он за три часа добрался, по пути принимаясь звонить Ноа каждый раз, когда был уверен, что поблизости нет дорожной полиции. Бейли всё так же не отвечал. Это было ненормально. Не существовало ни одного сценария, в котором он бы просто решил игнорировать Мура именно в этот момент.       И Аберг-авеню, и Северная Шерман-авеню всё ещё были перекрыты полицией, так что пришлось бросить машину и пройти четыре квартала пешком, на каждом шагу объясняя, зачем он идёт именно туда и именно сейчас, и кто он вообще такой. На пятой остановке он уже снова привык, что является мужем Ноа Бейли, а не просто Эйденом Муром.       Периметр школы уже не был оцеплен, а только ограждён лентой и охранялся одним патрулём.       За ленту его не пустили, но, проверив документы, пообещали дать информацию. Один из офицеров зачем-то держал его за плечо, пока второй говорил с кем-то по рации, а затем ещё раз посмотрел в права Эйдена. — Да, Мур. М-у-р. Ноа. — Нет! Стойте, он Бейли! Б-е-й-л-и! — воскликнул Эйден, впервые пожалев о том, что фамилии у них разные.       Полицейский передал исправленные сведения, покивал и без предисловий сказал: — Нет такого среди пострадавших.       Мир качнулся, и, возможно, затылок Эйдена ждала бы встреча с асфальтом, если бы его не держали. — Сэр, вы в порядке? У вас тут кто-то ещё? Из здешних никто не погиб, вы слышите? Нападавший ранил одного старшеклассника, один из учителей по ошибке ранил своего коллегу, приняв его за стрелка, но все живы, кроме… Ну, вам это не должно быть интересно. Как вы? Вам нужна помощь? — Нет. Я… мне нужен Ноа. — Отправляйтесь домой. Тут кое-кто ещё может быть в полицейском участке для дачи показаний, но скоро всех должны отпустить.       Эйден кивнул и медленно пошёл к машине.       Дома его встретил Юэн. Кот этот не любил, когда его хватали в охапку, но в этот раз сильно сопротивляться не стал, то ли расчувствовался, то ли, наоборот, забыв хозяина и замерев в целях безопасности.       Они так и сидели на диване, уставившись перед собой. Так странно, когда самые обычные действия — поворот ручки и открывание двери, которые ты видел сотни раз, вдруг становятся настолько важными: они превращаются в ту секунду, от которой зависит вся дальнейшая жизнь.       Страшно не было. За последние восемнадцать недель он много раз думал, что не переживёт отсутствие Блейка. Теперь мысли о Купере отдавались только какой-то глухой болью. Исчезновение же Ноа абсолютно точно окончательно вытряхнуло бы его из этой жизни.       Кот первым что-то услышал, встрепенулся, навострил уши, а потом неспеша пошёл ко входу. Он не ошибся — ручка повернулась, и дверь открылась.