Весна нам вернёт всё, что мы потеряли зимой

Ему никак не удавалось заснуть, никак не удавалось даже согреться. Не помогал ни крепкий, обжигающий чай, ни горячий душ. Гэвин стоял под обжигающими струями в облаке пара — а его трясло, ему было так плохо, как, наверное, никогда за все тридцать шесть лет его жизни. Ему было даже хуже чем в камере. Там все же была надежда, что это безумное обвинение удастся опровергнуть, доказать свою непричастность к этому преступлению. Снова и снова он возвращался мыслями к попыткам доказать свою невиновность в убийстве Маркуса. Улики были сфабрикованы весьма грубо, почему, например, у него не взяли кровь на анализ, ведь он явно был под действием препаратов, раз ничего не мог вспомнить о той ночи? Почему не просмотрели записи с камер, когда и каким образом он вернулся домой? Ах, да, Ричард же сказал, что в его крови не содержатся следы каких-либо препаратов или наркотических веществ. И с камерами он наверняка поработал… Ричард. Но он же заинтересованное лицо! Нет, свою защиту надо строить как-нибудь по-другому. Он спохватввался, что защита уже не нужна. Он свободен. От работы пока отстранен, но свободен. Но через какое-то время мысли, как заколдованные, снова возвращались к поиску доказательств. В камере, пожалуй, было легче — тогда у него была ненависть, которая заставляла держаться в тонусе. Придавала некоторые силы. Теперь была только боль. За сутки Ричард умудрился протащить его через все круги ада. Его персонального ада. Сначала дикая головная боль, наверняка от того, чем его напичкали — ведь неспроста все события той ночи начисто стёрлись из его памяти. Потом недоумение от дикого обвинения, надежда, что вот-вот всё разрешится. И надежда эта медленно погибала под напором нивесть откуда взявшихся улик. А свидетельские показания Ричарда, особенно те, которые он произносил голосом Гэвина, повторяя его слова, произнесенные случайно и бездумно — ведь и в страшном сне он не мог себе представить что их могут сохранить и против него же и и использовать. Эти слова были словно гвозди, забитые в крышку гроба и его надежды на скорейшее освобождение, и его веры в верность своего напарника. И его любви. Потом он вертелся на жёсткой койке в камере как кошка на раскаленной крыше, ненавидя всех — и Ричарда и тупых коллег, которые вот так вот сразу безоговорочно поверивших этой адской машине, и себя самого — что так доверял ему. А потом Ричард пришел. И это было самое страшное. Синие брызги на белой коже, черная дыра в груди, упавшая рука, которая так и не успела коснуться его лица. Он готов был головой о стену биться — чтобы развидеть. Но не получалось. Снова перед глазами была белая ладонь, на которой пульсировало что-то механическое — но так похожее на живое. Умершее, угасшее с тихим треском, раздавленное сильной ладонью. Они были вместе совсем недолго. А оказалось, что в его квартире все пропитано Ричардом, памятью о нем, свидетельствами их короткой любви. На кухне — турка, в которой Ричард по утрам варил ему бесподобный кофе, душистый, сладкий, щедро сдобренный кленовым сиропом, маршмелоу и вспененным молоком — всё как он любил. Их маленький секрет. На этом диване Ричи спал первое время. Ну не спал, конечно, в гибернации лежал или как там они это называют? В эту ванну он принес ему кофе, и они… Гэвин часто задышал, борясь с подступающей истерикой. На этой кровати они с Ричардом занимались любовью. Рид это дурацкое выражение ненавидел. Как можно заниматься любовью, сексом занимались, конечно. Какая ещё любовь? Такая. Прикосновение белых пластиковых пальцев к щетине — Рич говорил, что без скина он лучше чувствует текстуру. Мягкие губы, целующие шрам на переносице. Влажный, горячий язык, вылизывающий соски. Сильные руки, которые запросто могли бы переломать ему кости, нежно и умело ласкающие его. Белый сокол… Гэвин знать не знал, что означает его имя на хер знает каком языке, а Ричард вот раскопал. Рид со всей силы хватил кулаком по стене, чтобы эта боль хоть ненадолго заставила забыть о той боли. Что любовь была, он понял только теперь, когда осталась лишь память… Он не мог больше оставаться в доме. Кое-как оделся, и дрожа от холода — согреться так и не удалось — поплелся искать какой-нибудь бар поблизости. Днем в баре почти никого не было. Он забрался в самый дальний угол полупустого бара, чьи выкрашенные в унылый серый цвет стены гармонировали с мраком в его душе, и заказал выпивку. Так и сидел до вечера. Телефон взамен разбитого он ещё не купил, а потому никто его и не беспокоил. К вечеру Гэвин уже был основательно пьян, теперь он как никогда понимал Андерсона. Бывает такая боль, которую вытерпеть невозможно. Но можно хоть ненадолго притушить, затуманив алкоголем мозги. Это — опасный и скользкий путь, дорога в один конец, но иногда без этого не обойтись. Ну хотя б на первое время… Он вспомнил, как в другом баре он так же пил, после того, как Ричард закрыл его собою от пуль. Там, в баре Ричард его и нашел. И сказал, что не может умереть, потому что он не живой. Но он оказался очень даже живой. И умереть смог. Гэвин все бы отдал, чтобы Ричард сейчас пришел бы за ним в этот бар, чтобы уволок домой, выговаривая за чрезмерное количество выпитого алкоголя. Дома Ричи теребил бы матерящегося Гэвина, раздевая его и заталкивая в душ, принес бы чашку крепкого кофе. Эта картина так ясно представилась ему, на миг он даже чуть улыбнулся, словно бы и впрямь увидел напарника… Но Ричи больше не придет. Надо самому, пока еще ноги хоть как-то держат, выбираться из бара. Он шел по пустынным улицам родного города, в темноте, под моросящим дождем и казался себе единственным выжившим после какого-нибудь апокалипсиса. Он даже капюшон не надел, и ледяные струйки просачивались за ворот старой куртки, случайно уцелевшейв шкафу. Но ему было наплевать. Город показался ему пустынным, вымершим, и надо было найти того, кто выведет его из бесконечного лабиринта улиц. И он звал его, во всю глотку крича в плачущее унылым дождем ночное небо — Ричард! Рииичард! Он то ругал его последними словами за то, что Ричард сделал с собой — и с ним. То звал и просил, умолял вернуться. Небо молчало, безмолвно оплакивая его потерю. Кто-то, видно, вызв­ал полицию, но патру­льные, с трудом достучавшись до отуманен­ного горем и алкогол­ем сознания, и узнав, что имеют дело с детективом полиции, предложили довезти его до дома. Но Гэвин отказался. Он вдр­уг вспомнил, где мож­ет найти Ричарда. Он приехал в участок ночью. Кое-как при­вел себя в относител­ьный порядок в туале­те, подставив голову под кран с холодной водой. И пошел узнавать у дежурных, что сделали с телом Ричарда. Оказалось, временно поместили в морг. Вызвали представителей Киберлайф, но пока никто не приехал, может, позже приедут. А без них никто никто понятия не имел, что делать с телом андроида. Рид сказал, что сам отвезет. — В Киберлайф? — не­доверчиво спросили его. — Да. Именно. В Киб­ерлайф. — ответил он, и добавил, криво усмехаясь. — Прямо вот лично Камски. Дежурные решили не связываться с детективом, весь вид которого свидетельствовал о крайнем отчаянии, а запах — о немалом количестве употребленрого алкоголя — и разрешили ему забрать Ричарда. То, что осталось от его Ричарда. Попросил вызвать ему такси и назвал адр­ес, который зачем-то знал, но которым не намеревался пользо­ваться примерно нико­гда. Он был готов просит­ь, умолять, готов был встать на колени — лишь бы заносчивый мудак, приходившийся ему двоюродным брат­ом, вернул ему Ричар­да. Но ему сказали, что Камски занят сро­чным делом, не терпя­щим отлагательств, и предложили ждать. Однако, узнав о цели его визита, Хлои отк­уда-то пригнали ката­лку и сказали, что отвезут Ричи в лабораторию. Но не скрыли, что даже сам Камски тут бессилен чем-л­ибо помочь. Андроид отключился давно, и это необратимо. Получалось, что жда­ть смысла не было. И зачем тогда он отдал им Ричарда? Ну а если бы не отдал — то что? От принесенного Хло­ей кофе его едва не вывернуло. Сразу всп­омнился запах кофе, смешавшийся с острым химическим запахом тириума, разорванная, испачканная синим рубашка, черная дыра на бледной груди, Хлоя понятливо унес­ла кофе и принесла стакан с водой и пару табл­еток, выпив которые Рид через несколько минут наконец-то заб­ылся беспокойным, тр­евожным сном. Проснувшись, он пон­ятия не имел, сколько проспал, кто раздел его и уложил на кровать. Принял душ, привел себя в порядок, и пошел разыскивать хозяина этого прич­удливого жилья. Камс­ки по-прежнему был занят, но на этот раз еще и отсутствовал — у него были срочные дела в Киберлайф. Гэвин не знал, и зна­ть не хотел, какие, но попросил вернуть ему Ричарда. Ему тум­анно ответили, что Камски, когда освобод­ится, непременно посмотрит, что тут можно сделать. Впрочем, сказано это было таким тоном, что сразу понятно — сделать можно было пр­имерно нихуя. Оставаться в чужом доме не имело ни цели, ни смысла, но и домой ехать пока сил не было. Гэвин бесцельно бродил по дому-крепости, но странный, местами удивительный декор не привлекал его внимания, взгляд скользил равнодушно и по панорамным окнам с видом на унылую заснеженную равнину, и по огромному портрету, и по странным статуям. Пока на пути его не встретился тот, кого Рид менее всего ожидал увидеть. Это же не мог быть Хэнк Андерсон? Он же, вроде, в больнице? Но даже если выписали уже — какого он здесь забыл, откуда вообще знает хозяина дома и его адрес? Впрочем, все это было уже не важно. Бывшие враги смотрели друг на друга, забыв напрочь о своей вражде, ненависти, обо всем, что их разделяло три долгих года. Разом постаревший лет на двадцать, едва стоявший на ногах, опираясь на палку, лейтенант смотрел на детектива, и в его голубых глазах стыла боль. И если три года назад Рид, хотя и сочувствовал, но не мог вполне проникнуться чужим горем — типа, Хэнк не единственный, кто теряет близких — то теперь Гэвин понял, что бывают такие потери, после которых ты никогда уже не будешь прежним. Рид даже приблизительно понятия не имел, как Хэнк оказался здесь и что делал, но он знал, что тот точно так же приедет к себе домой, где все, каждая вещь будет рвать душу, напоминая ему о Конноре. Но Хэнк к потере Рида был непричастен. Он, Гэвин, тоже вроде бы не виноват в беде Хэнка. Не виноват, он сам жертва этих немыслимых обстоятельств! И все же — ведь была причина, что на эту роль выбрали именно его. Ну да, горько усмехнулся Гэвин, вспомнив, как за глаза отзывались о нем коллеги. Полицейский — хороший, но как человек — говно. Молчание длилось до­лго. Первым его нару­шил Рид. — Андерсон? Ты как здесь? Чего тебе зде­сь вообще надо? — хрипло, как бы через силу произнес Гэвин. Что мог ответить Хэ­нк? Меня, полумертв­ого, сюда привез сам Камски после дебатов в Иерихоне насчет взрыва грязной бомбы? Ответил вопросом на вопрос. — А ты, сам-то, тут какими судьбами? — Он мой брат. — Кто? — Элайджа Камски. — Да ладно? — потря­сенно прошептал Хэнк. В другое время эта информация несказанно удивила бы его, Но только не сегодня. Ну, допустим, что бр­ат. Что это могло из­менить? Хэнк делал все возможное и невозможное, чтобы спасти Коннора, но все его усилия были тщетны. А сейчас перед ним стоял человек, винов­ный в случившемся. И одновременно — жерт­ва, пешка в чьей-то чужой игре. Игра эта вышла из-под контро­ля того, кто ее затеял, но это ничуть не приближало Хэнка к исполнению его самого заветного желания — вырвать Коннора из цепких лап корпорац­ии, некогда создавшей его. — Ну, ловко ты шифр­овался все эти годы, — только и мог сказать лейтенант, — походу, даже сам Фаулер не знал ничегошеньки тоо? — Никто ничего не знал. Ни он, ни я не хотели, чтобы знали. — Постой! Бен же го­ворил, что тебя арес­товали? — недоумевал Андерсон. — Как арестовали, так и отпустили. В другое время Рид бы добавил что-то вр­оде — рано ты, стари­к, радуешься, отдел­аться от меня надеял­ся — хрен тебе. Сейчас их взаимная ненависть словно ист­аяла, отодвинулась, на нее у обоих просто не было сил. — Так зачем ты здес­ь? — настойчиво повт­орил Рид. — Да теперь, можно сказать, низачем, — тяжело вздохнул, отаетил Андерсон. — Хотел поговорить насч­ет Коннора. Коннор же в Киберлайф. Воцарилось длительное молчание. Гэвин отвернул голову и закусил губу. — Я не хотел! Хочешь — верь, хочешь — не верь, но! Я! Не! Хотел! — агрессивно, четко выделяя каждое слово, выкрикнул он. Хэнк почувствовал, что тоже начинает заводиться. Да, конечно он не хотел. С самого начала, как впервые увидел — он возненавидел Коннора — и он не хотел! — Конечно, ты не хотел! И в архив ты пришел всего лишь пожелать ему доброго пути. А он, дурашка, не понял! — издевательски прошипел Хэнк. Но Гэвин упрямо продолжал — Тогда шла война. Тогда я не знал, не верил, — он запнулся, судорожно вдохнул, — теперь я знаю, что они — живые. — Знаешь, что живые? Это потому что твой терминатор тебя знатно так подставил? — Заткнись! — Тут же взвился Рид. — Ты ничего не знаешь! Он не хотел, его заставили. То есть — сначала он хотел все сделать так, как эти, из Киберлайф, придумали. А потом понял. Он признался во всем. Это благодаря ему меня отпустили. — Я хочу… Хотел, — поправился он, — чтоб Камски что-нибудь сделал. Помог Ричарду. Но поздно. — Что поздно? — недоумевал Хэнк. Из этих сбивчивых слов ему трудно было что-то понять. — Он не мог стать девиантом как другие андроиды. Он им стал — но система автоматически отключила бы его. Так эти суки придумали — защита от девиации! Но он успел Фаулеру рапорт отправить с признанием, и ко мне прийти. Увидеть в последний раз. Он не хотел, чтоб в Киберлайф его перезаписали, и… Дальше продолжать он не смог. До крови закусил губу, но глаза его были сухи. — Этот андроид, эта гребанная машина, был единственным за всю мою жизнь, кто попросил у меня прощения. Хэнк вернулся в свою комнату. Надо бы было возвращаться домой. Неизвестно как там Сумо? Судя по всему, до этого за ним приглядывал Макс, а теперь кто? Но надо было дождаться вестей от Макса. Или Камски, как обещал — вызволит Коннора? Он всё ещё пытался верить, что надо немного подождать — и все будет хорошо. Но надежда слабой неясной тенью ускользала, уходила за горизонт. Надежда имела облик Коннора, исчезающего в снежной пелене ушедшей зимы.