О памятных днях

20 лет назад

      Орочимару никогда не хотел становиться чьим-то наставником. Для него это казалось скучным и непривлекательным занятием. К тому же его отношения с другими людьми складывались равнодушно и холодно, а дети и вовсе раздражали. Исключением была разве что ученица Джирайи, нередко наблюдающая за ним, интересуясь его разнообразными техниками. И это льстило. Орочимару видел искреннее и бесконечное любопытство с ее стороны. Было в этой всеми любимой куноичи что-то сокрытое от посторонних глаз — но не от его змеиной проницательности. Орочимару совершенно точно видел в Мицуко себя. Он не считал, что эта девушка обладает наивной добротой или чем-то подобным, как это полагали другие. В ней сходились две крайности, одна из которых ценила и довольствовалась то, что имела, а другая — жаждала большего и не знала границ. В ней присутствовали такие черты, которые многие сочли бы неприемлемыми. Мицуко всегда питала особую слабость к запретным техникам. И Орочимару — единственный, кто мог ей о них рассказать. Без осуждений и наставлений. Он говорил все так, как это было на самом деле.       Орочимару проводил в лаборатории все свободное время: с тем потоком информации, который он собирался усвоить, требовалось гораздо больше, чем годы, отведенные недолгой человеческой жизнью. И с этим срочно нужно было что-то делать. Таким образом, он зачастую выпадал из реальности, утопая в опытах и экспериментах. Его будни нередко скрашивала Мицуко, которая, ускользая от постороннего внимания, приходила к нему в лабораторию. Орочимару мог заниматься опытами сутки напролет — точно так же, как и Мицуко могла наблюдать за ним все это время.

      — Орочимару-сама, — обратилась к нему куноичи, указывая на стеклянный аквариум, в котором находилось тело змеи, — что это такое?       — Мой талисман, — не сводя внимания с пробирки, ответил он. — Ты держишь в руках очень редкую вещь — символ удачи и перерождения.       Мицуко внимательно осмотрела его, осторожно вращая в руках. И если с другими людьми она тщательно обдумывала свою речь, то с Орочимару ее любопытство всегда брало верх, затмевая собой субординацию.       — Вы проводите столько опытов… — начала куноичи, поднимая на него взгляд, — но воскрешать мертвых так и не научились? — это не звучало пренебрежительно, вовсе нет. Более того, Мицуко знала, что рано или поздно это произойдет, и ей было интересно, насколько Орочимару близок к этому на данный момент.       — Ты права, — согласился он, отстраняясь от стола и делая несколько шагов в ее сторону. — Это не так уж и просто…       Если любому другому стало бы некомфортно от сокращающейся между ними дистанции, то Мицуко даже не думала сейчас пятиться назад. Она стояла на месте и пристально смотрела в его змеиный взгляд, изучая его.       — Но знаешь, в этом мне поможет перерождение. Если я смогу изменить человеческий геном, люди станут сильнее. Кроме того, у них повысится скорость регенерации. И тогда я смогу наградить этой силой даже тебя.       Мицуко — всего лишь шестнадцатилетняя девушка. Она радовалась этим словам, не осознавая их значимость в полной мере. И зря, ведь в конечном итоге они оказались пророческими.

_______

      Орочимару воскресил свою юную поклонницу пару месяцев назад, однако Мицуко совершенно не шла на контакт и избегала любого общения. Девушка не выходила из комнаты и была слишком подавлена происходящим. Однако Орочимару прекрасно понимал ее эмоции и без слов: воскрешение прошло не так, как планировалось, и теперь они были связаны друг с другом — как ментально, так и физически.       — Порой я думал о тебе, — отвлеченно заговорил Орочимару, в то время как Мицуко сидела рядом с его кроватью. — Точнее сказать, о том, чего бы ты могла добиться, если бы так глупо не забеременела и впоследствии не умерла. — Он тяжело вздохнул и, казалось, разозлился еще сильнее, потому что никогда прежде он не был слаб так, как сейчас. Это угнетало его. — Но даже так твоя глупость сыграла мне на руку, ведь ты понесла не от кого попало, а от одного из Учих. Так что Шаринган твоей дочери оказался бы сейчас весьма кстати.       Мицуко узнала о смерти Анарэ спустя неделю. И боль, которую она сейчас испытывала, туманила рассудок. Пусть ее дочь была уже взрослой девушкой, Мицуко помнила ее двухлетним ребенком с пухлыми щечками и ненормальной любовью к мороженому.       — Ты не сможешь ее воскресить, — сдавленно произнесла она. — Ни ты, ни кто-либо еще. Только я.       — И что ты пыталась сделать таким образом? — Орочимару ехидно усмехнулся, и это больше походило на оскал, чем на улыбку. — Обезопасить себя? Ее?       — Нас обеих.       — Вернуть с того света тебя оказалось не так уж и просто, знаешь ли. Мне самому это чуть жизни не стоило.       Мицуко была молодой, спору нет. Но она никогда не была глупой, понимая, что никто не станет воскрешать ее просто так. Более того, она даже не думала, что это случится. Но все же такая вероятность имелась — на этот случай Мицуко наложила на себя печать, связывающую ее жизнь с жизнью того, кто попытается вернуть ее с того света. На тот момент она уже обладала успешным опытом и могла обезопасить себя от техники Эдо Тэнсэй, потому что не собиралась становиться марионеткой в руках врага. Правда, практиковалась она лишь на животных, но алгоритм был схож и труда не составил.       — Могу предположить. — Мицуко смотрела прямо перед собой. Ее взгляд совсем не изменился с последней встречи. Разве что стал грубее и куда более проницательным.       — В таком случае это сделаешь ты.       — С чего бы мне соглашаться на подобное и делать своего ребенка одним из твоих сосудов? — Мицуко изогнула бровь, пытаясь понять, какая ей с этого выгода. Конечно, она не могла воскресить дочь без согласия Орочимару, ведь теперь они связаны, однако и он не осуществить задуманное самостоятельно тоже не мог.       — Сосуд у меня уже есть, и это Саске. — Орочимару звучал так, что Мицуко в какой-то момент решила, будто он рехнулся.       Она стала невольным сожителем с сыном своего любовника, и ей было очевидно, что Учиха не собирался становиться сосудом.       — Моей головы жаждет как Коноха, так и Акацуки. Шаринган облегчит мне жизнь, — продолжил Орочимару.       — Саске убьет тебя, а из-за связующей печати погибну и я, в том числе. — Мицуко отрицательно качнула головой, зная, что не станет воскрешать дочь, не обеспечив ей должной безопасности.       — Но ты зависишь от меня так же, как и я теперь завишу от тебя, — извернулся Орочимару. Он знал, что сказать в той или иной ситуации, знал, когда и где надавить. — В случае, если я заставлю тебя усомниться в своей искренности, ты просто убьешь нас обоих и дело с концами. Отдать свою жизнь для тебя ничего не стоит, так что я был бы глупцом, если бы осмелился рискнуть.       Несмотря на то, что Мицуко все еще выглядела сомневающейся, для себя она уже все решила. Она вернет свою дочь к жизни любой ценой, чего бы это ни стоило. Однако есть одно «но», с которым Мицуко не знала, как лучше справиться. Безусловно, так или иначе, она могла предположить, каким характером обладала ее дочь, ведь Теруо, воспитавший ее, был не чужим человеком, а главное, он был благородным. Но независимо от темперамента повзрослевшей Анарэ, та вряд ли захотела бы переходить на сторону Орочимару и помогать ему. Мицуко и сама не собиралась становиться его сообщницей, и уж тем более не хотела принуждать к этому своего ребенка. В конечном счете она решила, что просто прикончит Орочимару, совершив суицид. Но так ли это просто на самом деле? Орочимару хоть и не ожидал подобной подлости, как Связующая Жизни Печать, так просто все равно не умрет — кто угодно, только не он.

_______

      Теплый солнечный свет заливал все в округе, освещая мягкую зеленую траву под ногами, которая была аккуратно подстрижена ровным газоном. Рядом со свежей землей возвышалось совсем новое надгробие. Сверху лежали цветы и конфеты, придавая особую значимость этому месту. По свежей могиле тяжело было что-то сказать: все они выглядели чистыми и убранными. Другую картину представляли могилы старые, но ухоженные — таких на кладбище было гораздо меньше. Со временем люди смирялись с утратой и начинали приходить реже. А потом и вовсе переставали.       Мицуко появлялась здесь уже третий раз, но впервые осмелилась подойти так близко. Однако это было необходимо: следовало оценить масштаб своей работы.       За несколько дней ей уже удалось увидеть издалека Джирайю, и сердце невольно сжалось, заметив человека, которого она считала своим отцом. Ей было искренне жаль, что она не могла подойти к нему ближе и как ни в чем не бывало, поздороваться, находясь здесь с Кабуто. Также Мицуко повстречались двое шиноби: парень и девушка — вероятно, друзья Анарэ. И молодой серовласый мужчина — он приходил чаще остальных и мог подолгу оставаться здесь. Впрочем, Мицуко не было жаль никого из них, ведь никто не смог уберечь ее ребенка от смерти.       — Ты собираешься применять Эдо Тэнсэй? — нарушив молчание, поинтересовался Кабуто.       — Не совсем. — Мицуко покачала головой, не желая вдаваться в подробности.       — Мы все равно увидим все то, что ты будешь делать. — Парень раздраженно отвернулся в сторону, поправив очки.       — Увидите. — Она улыбнулась. — Но сможете ли повторить?       — Не зарывайся, — бросил Кабуто и, подтолкнув ее в спину, дал понять, что они уходят.

_______

      Со дня похорон прошла уже вторая неделя, и Сакура едва осознавала, как провела все это время. Первые несколько дней она была в абсолютном шоке и не могла поверить, что Анарэ ушла навсегда. Но по мере того, как осознание трагедии настигало, жизнь становилась бессмысленной. Чувство глубокой вины переполнило душу. Сакура проводила дни и ночи, рыдая в подушку, вспоминая все моменты, которые они пережили вместе за этот недолгий, но такой важный для обеих год. Чувство утраты оказалось настолько невыносимым, что она чувствовала себя одинокой в этом мире без Анарэ — хотя от одиночества Сакура была далека так же, как и ее друзья от возможности иметь семью. Впрочем, это не мешало страдать. Сакура потеряла сон и отказывалась от еды. Ей казалось, что в этом мире осталась только боль и страдание. Она не могла позволить себе жить, потому что считала, что Анарэ умерла по ее вине. И каждый раз, когда Сакура пыталась отвлечься и перейти к повседневным занятиям, память возвращала ее к мыслям о подруге. Она стала настолько беспомощной и слабой, что родители вынуждены были забрать Сакуру к себе на какое-то время, чтобы заботиться о ней.       Находясь у родителей и занимаясь самобичеванием день за днем, она едва вспоминала о Наруто. Сакура понимала, что он точно так же потерял подругу. Но их обстоятельства были разными: Наруто не чувствовал себя виноватым в ее смерти, в отличие от Сакуры. И это сводило ее с ума. Ей было по-настоящему плохо. Это чувство — единственное, что заботило Сакуру на данный момент, включая бесконечное чувство вины, когда она все-таки осознала свою глупость. Никто не говорил ей этого прямо и не обвинял, но Сакура заметила, что какие-то незримые обстоятельства все же изменились. Она чувствовала всеобъемлющее разочарование и еще больше презирала себя.       — Сакура, тебе нужно покушать. — Мать настойчиво пододвинула тарелку, звякнув палочками и складывая их рядом. — Ешь, давай.       — Меня все ненавидят, — тихим болезненным голосом протянула Сакура. — И я тоже себя ненавижу.       Она запустила себя настолько, что скорее напоминала живого мертвеца, чем молодую цветущую девушку. Сакура сильно исхудала и перестала следить за собой, избегая даже своего отражения в зеркале. Ей было настолько мерзко смотреть на себя, что продолжать это никчемное существование и вовсе уже не хотелось. Она так зациклилась на чувстве презрения к самой себе, что даже не замечала, как причиняет боль окружающим ее людям.       — Девочка моя, это не так, — уверенно ответила Мебуки. — Твои друзья всю прошлую неделю пытались встретиться с тобой. Приходили Наруто с Ино… и еще какой-то парень. Гай, кажется, — она вздохнула. — Тебя не ненавидят. Все любят тебя и очень переживают.       Пока Сакура без какого-либо желания водила палочками в тарелке, перебирая рис, донесся стук в дверь.       — Я уверена, это снова он. — Женщина скрестила руки на груди и перевела на дочь осуждающий взгляд. — Ему тоже плохо, Сакура. Не заставляй Наруто переживать еще и за тебя. Ты должна с ним поговорить.       — Ладно. — Она вздохнула, медленно поднимаясь из-за стола, и поплелась к двери. Единственная причина, по которой Сакура еще не лишилась рассудка — успокоительные травы. Они угнетали нервную систему настолько, что та едва ли могла связать одно с другим, а из-за постоянной слабости любые действия давались особенно тяжело. Сакуре думалось, что если Наруто увидит ее в таком состоянии, то вряд ли обрадуется.       — Привет, — поздоровалась Сакура, закрывая за собой дверь с обратной стороны. Она решила попробовать немного пройтись, пусть и недалеко от дома.       — Сакура-чан, — сдавленно произнес Наруто, рассматривая ее темные круги под глазами, осунувшиеся плечи и болезненно-бледную кожу. Прежде красивые уложенные волосы теперь были взъерошенными и грязными. Он впервые видел свою напарницу в таком состоянии.       — Ты переживал за меня? — спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила: — Я знаю, что да. Прости меня. Я не могла думать ни о чём другом, кроме как…       — Я просто хотел сказать… и сказать это лично. — Наруто сделал паузу, переводя на неё уверенный, хоть и уставший взгляд. — Тебя никто ни в чём не обвиняет. И ты тоже не должна винить себя.       — У меня не получается, Наруто. Не получается.       — Вы бы не вернулись живыми вдвоём, — отчаявшись, признал он. — Кто-то из вас двоих всё равно бы погиб.       — И это должна была быть я! — возразила Сакура, сжимая пальцы рук в кулак. — Анарэ бы справилась и выжила, если бы не пришлось помогать мне. Ей нужно было бросить меня и бежать.       — Ты сама бы смогла так поступить? — Наруто осуждающе покачал головой.       — Нет, — прошептала Сакура. — Конечно, нет…       — В таком случае ты должна уважать её выбор. Более того, я уверен, что Анарэ не собиралась приносить себя в жертву или что-то вроде того. Знаешь, я думаю, она вообще не собиралась умирать, желая спасти вас обеих. И это действительно трагическое стечение обстоятельств, но ты должна перестать винить себя в том, в чём не виновата.       Наруто положил руку на плечо своей подруги, слегка сжимая его, и заглянул в её глаза:       — Если Анарэ была тебе действительно дорога, ты должна жить дальше из уважения к ней, а не делать её смерть напрасной.       Он тяжело вздохнул и направился прочь, оставляя Сакуру в одиночестве, надеясь что, вероятно, подкинул ей новую почву для размышлений.

_______

      Чувство утраты для Какаши не было чем-то новым. Скорее даже наоборот. Это было единственное, с чем он был знаком очень хорошо с раннего детства. Но с каждым разом это не становилось проще: это всегда оказывалось слишком болезненно. Он слишком долго восстанавливался после смерти отца и едва ли оправился от потери Обито. А смерть Рин, в которой он стал прямым участником, и вовсе заставила на какое-то время усомниться в своём рассудке. Каждую ночь — и это происходит до сих пор, хотя уже не так часто, — Какаши просыпался в беспросветном кошмаре, после чего не мог уснуть по несколько дней подряд…       … и то, что произошло с Анарэ…       Во-первых, хоть он и не желал привязываться к ней, все равно привязался. А во-вторых, Какаши вообще не думал о том, что Анарэ может погибнуть. Не то чтобы он считал ее бессмертной, вовсе нет, но кровная техника делала Анарэ совершенно неуязвимой на определённое время. На любых совместных миссиях она была последней, за кого Какаши переживал. Но то, что случилось… это даже не было заданием. И пока он нёс её уже бездыханное тело до деревни, сохраняя маску спокойствия и самообладания, потому что у него попросту не было права на эмоции, он снова умирал внутри себя. Более невозможным оказалось лишь чувство смирения, ведь кроме как смириться, ничего другого не оставалось.       Наверное, если Какаши сейчас о чём-то и жалел, то только о том, что не позволил случиться между ними чему-то большему. Теперь, помимо боли, он видел и упущенные возможности. А это, вероятно, могло сделать их более счастливыми, пусть и на такой непродолжительный период времени. Сейчас он понимал: бежать от потенциальных страданий было так же глупо, как и убегать от приятных эмоций. В итоге Какаши остался просто ни с чем: он разбит, сломлен и опустошён настолько, что даже не представляет, сколько уйдёт времени на очередную реабилитацию.       За окнами одинокой квартиры стояла холодная ночь, и он не мог уснуть. В голове крутились слишком многие мысли, но ни одна из них не задерживалась надолго. Какаши уже осведомили: Сакура переехала жить к родителям. Он понимал, что следует поговорить с ней — рано или поздно, — и это неизбежный факт. Какаши знал её с самого детства и ни в чем не винил. Он всё ещё чувствовал ответственность за свою ученицу и должен был вмешаться в ее самобичевание.       Ну а сейчас Какаши думал лишь о том, что в комнате его двух учениц никто больше не живет. Он сам не понимал, зачем ему это нужно, но ощущал острую потребность почувствовать то, что осталось от Анарэ: вдохнуть её запах, что наверняка запечатлелся на вещах, и просто ощутить себя ближе к той, которую он так упорно пытался держать на расстоянии. Он также осознавал, что это совершенно ненормально, и лучше бы ему остаться дома и попытаться уснуть. Но мысли о его наглой куноичи сводили с ума даже после её смерти, превращаясь в одержимость. Однако Какаши никогда бы себе в этом не признался. Поэтому он решил, что просто хочет вернуть Анарэ подаренную ей катану. Её могила за несколько дней превратилась в настоящее сборище вещей и еды, которые приносили туда Сакура и Наруто. Так что катана явно не оказалась бы лишней — всё-таки он позаботился о подарке за несколько месяцев до случившегося, и теперь эта вещь принадлежала Анарэ.              Какаши не беспокоился о том, что его могут заметить, ведь он, как бывший член Анбу, был в этом совершенен. Когда он оказался у окна комнаты Анарэ и Сакуры, через которое и пробрался внутрь, то почувствовал себя немного лучше, чем у себя дома. Незаправленная кровать Анарэ со скомканным одеялом и примятой подушкой заставила его вспомнить собственную постель и Анарэ на ней. Изможденный и уставший, он вспоминал, как куноичи изгибалась под ним, цепляясь за его плечи и прижимаясь к нему вплотную. Он присел на край кровати и провел рукой по смятому одеялу, прикрыв глаза.       Какаши не понимал, как вообще мог думать об Анарэ в таком контексте теперь, когда она была мертва. Но чувства от времени, проведенного с ней, были настолько сильны, что поглощали его деструктивные эмоции. Он был абсолютно убежден: Анарэ — самое прекрасное, что случалось в его жизни. И хоть это все так же травмировало его, Какаши не хотел ее забывать. Когда он вдохнул ее запах, опускаясь на простыню и прижимая к себе подушку, то, наконец, расслаблялся.       С момента похорон он почти не сомкнул глаз и был даже благодарен Анарэ за то, что она оказалось слишком ленивой в свой последний день, оставив постель не заправленной. И удивительно, что Сакура к ее постели также не притронулась. Окутываемый неимоверной усталостью, он закрыл глаза, понимая, что даже если и захочет, не сможет сдвинуться с места. Но он и не хотел — здесь хорошо и уютно. И пахнет Анарэ, особенно остро задевая рецепторы его обоняния.       По венам постепенно разливалось скорбящее чувство удовлетворения. Какаши засыпал, ощущая себя не взрослым мужчиной, а скорее маленьким мальчиком, которого снова оставили на произвол судьбы. Ему по-прежнему паршиво, но уже так, как если бы он засыпал в своей собственной постели.       В мягком белом свете он видел утонченный силуэт, который двигался навстречу размеренным аккуратным шагом. И по мере приближения очерчивались плавные изгибы округлых бедер и талии. Графитовые локоны были распущены, рассыпаясь струящимися волнами по острым плечам, и спускались на грудь, скрывая под собой женское изящество. Анарэ остановилась рядом с ним, и Какаши, что интересно, уже не задавался вопросом, почему в его сне она была обнаженной — его это более чем устраивало. И он все так же не мог отвести глаз от этой куноичи. Какаши вообще не мог ничего сделать. Все, что ему оставалось — покорно наблюдать за ней.       Анарэ протянула ладонь, касаясь его щеки, и это нежное прикосновение заполнило потрепанные нервы эйфорией. Какаши был счастлив в тот момент, когда кончики тонких пальцев опустились ниже и скользнули по его сонной артерии, оставляя щекочущую дорожку на коже. Это так приятно, что он хотел бы и вовсе никогда не просыпаться. Всеми фибрами души он желал остаться навечно в этом сне.       Руки Анарэ такие же прохладные, как и при жизни, но неощутимое тепло, что исходило от ее присутствия, заставило забыться. Она улыбалась краем рта и продолжала рассматривать его некоторое время, прежде чем решилась подойти совсем близко. Когда Анарэ положила голову ему на плечо, становясь на носочки, чтобы дотянуться, Какаши готов был продать душу дьяволу — настолько реальным это воспринималось. Он хотел обнять в ответ, прикоснуться, но не мог сдвинуться с места, оказываясь заложником своего сна. Анарэ потянулась выше и коснулась его мягкими губами — этого оказалось достаточно, чтобы пульс участился, разгоняя по венам кровь.       — Какаши-сан, — задорно прошептала куноичи и проникла в его рот глубже, настойчивее проводя языком по его нёбу, а после — отстранилась, расплываясь в улыбке. — Это всего лишь сон, но даже здесь вы боитесь расслабиться. Я не причиню вам боли.       Очевидно, что это ложь — она уже причинила. Заставила снова пережить то гадкое чувство утраты, которое так отчаянно не хотелось помнить. Анарэ умерла. А он все еще здесь. Страдает.       — Мы можем провести это время более продуктивно, — журила Анарэ, и ее теплое дыхание заставляло его кожу покрываться мурашками.       И, о боги, он хотел бы это сделать! Потому что просто стоять, ощущая себя каменным как в метафорическом смысле, так и в физическом, чувствуя, как Анарэ потирается о его член, было просто невыносимо.       — Придется мне снова воспользоваться вашим состоянием.— Анарэ поцеловала его в нос, едва дотягиваясь. — Не оставлять же вас, — протянула она, задержав руку у его ширинки, — таким.       Когда она опустилась на колени, Какаши готов был молиться на свой сон. Но стоило Анарэ дернуть за его ремень, как перед глазами все померкло и начало темнеть, уводя сладкое видение все дальше и дальше — так далеко, как только возможно.       Поморщившись от ненавистного солнца, Какаши открыл глаза, не помня, как отключился. У него по-прежнему стоял, но это не та проблема, которую он не смог бы пережить. Член болезненно упирался в штаны, и сердце билось так сильно, что он слышал свой пульс. И он до сих пор не мог пошевелиться, когда понял, что по его щекам молчаливо скатывались дорожки слез.       «Ты всего лишь маленькая глупая девчонка» — думал он, молча обращаясь к остаткам своего сна. — «Что ты со мной сделала?» — Какаши чувствовал злость и раздражение, переполняющие его. Анарэ ворвалась в его жизнь, засела на подкорках сознания, так что будь она сейчас жива, Какаши сам захотел бы ее прикончить за такую беспечность. Но она уже мертва. И он злился еще сильнее — на себя, на нее, на весь мир.       Когда он ощутил дрожь в пальцах и смог ими пошевелить, то понял, что жизнь вернулась в его тело, и сонный паралич прекратился. Какаши опустил ноги с кровати и начал растирать лицо ладонями, упираясь руками в колени. Тяжело вздохнул и подумал, что в очередной раз облажался. У него, судя по всему, уже едет крыша. Он неохотно поднялся с кровати и осмотрел комнату в поисках катаны, за которой сюда пришел: на видном месте ее не оказалось. Он направился к шкафу, который располагался напротив кровати Анарэ, и открыл дверцу. Катана висела на ремешке рядом с ее жилеткой, однако внимание привлек бумажный альбом, который скромно расположился на дальней полке.              Какаши часто замечал, как Анарэ что-то пишет — стихи, как она говорила. Вторгаться в чужое пространство было, наверное, не совсем правильно. Но после всех ее выходок это было бы меньшей расплатой. Какаши уже слабо осознавал, что здесь правильно, а что нет. Абсолютно все в его жизни было неправильно.       Протянув руку, он взял альбом и вернулся к кровати. Чего и говорить об удивлении, когда в альбоме обнаружились вовсе не стихи, а рисунки — очень хорошие, к слову. В основном Анарэ изображала природу: леса Конохи и ущелья, пещеры и городские улицы. Нашлось место даже для ее родной и дождливой деревни. Он провел пальцами по рисунку, собирая кончиками черный грифель карандаша, и перелистнул на другую страницу: здесь уже были портреты. Какаши увидел длинноволосую девушку в объятиях мужчины в традиционной одежде, и, вспомнив фотографию, тут же узнал мать Анарэ и ее наставника. На следующих листах улыбались Сакура и Наруто, и Какаши еще раз отметил качество работы. Хоть он и не разбирался в живописи, но предполагал, что рисовать людей, должно быть, гораздо сложнее. Все рисунки были датированы, и когда он открыл следующий разворот, лицо исказилось болезненной гримасой, а дыхание сперло — не потому, что там было нечто плохое, а потому, что он увидел свой собственный портрет с прошлогодним числом. Вероятно, Анарэ решила нарисовать его сразу же, как только впервые увидела без маски, нагло стянув ее, пока он спал в больнице. Все последующие рисунки были также с ним. Какаши никогда не считал себя красивым, но на рисунках Анарэ он выглядел действительно таковым. И жгучее ощущение под ребрами лишь усиливалось от осознания того, что таким он и был в ее глазах. Какаши не мог подобрать правильных слов, чтобы описать стиль ее работы, но на его портреты ушло гораздо больше времени, чем на все остальные. Штрихи карандаша были слишком резкими в сравнении с другими рисунками, а контуры и тени — мрачными. Он также обратил внимание, что Анарэ пыталась запечатлеть его в разных эмоциях: улыбающимся, строгим, удивленным. Однако она не могла видеть его в такие моменты, потому что он всегда носил маску. Тем не менее это выглядело достаточно правдоподобно. Вероятно, таким он и мог выглядеть со стороны, если бы кто-нибудь его видел.       Он просидел еще несколько часов в полном безмолвии, всматриваясь обложку закрытого альбома и находясь в удушающей прострации. Когда он опомнился, то вернул вещь на прежнее место, стремительно забрал катану и отправился на кладбище.       Теплая солнечная погода, которая обычно поднимала настроение, в трагические дни, казалось, усугубляла состояние. Вот и сейчас солнце светило так же, как и всегда, но это лишь удваивало тоску. Когда смерть забирает человека, она всегда уносит с собой нечто большее. Мертвым уже нет дела до окружающих их людей. Страдают лишь те, кто остался в этом мире.       Какаши опустил катану у могилы, коснулся рукой холодного надгробия и тяжело вздохнул, щурясь от солнца. Возможно, его воображение сыграло с ним злую шутку, потому что, когда ты чего-то отчаянно желаешь, порой подсознание делает тебе одолжение в виде галлюцинаций. Тошнотворное чувство подступило к горлу, и он почувствовал, как ему становится дурно.       Темный силуэт, промелькнувший вдалеке и быстро исчезнувший из виду, напоминал Анарэ лишь отдаленно: волосы этой девушки были гораздо длиннее, доходя до самой поясницы, а черты лица — более строгие, без подростковой припухлости. На первый взгляд Какаши этого не заметил, так же как и не понял, что Мицуко пришла сюда не для того, чтобы почтить память своей погибшей дочери.