О памятных днях

      Эта ночь была особенно тихой и спокойной. Одиночество пустынного кладбища окутывало тишиной и мрачной атмосферой. Луна, освещающая пространство в эти минуты, отбрасывала неестественно яркий свет, и казалось, что она наблюдает за всем свысока. Ее пленительный холод озарял могилы, что напоминали о жизни, которая когда-то существовала, но уже давно закончилась. На некоторых из них можно было разглядеть потертые выгравированные имена, некогда значимые для других людей. Но теперь это были лишь буквы, переставшие иметь какое-либо значение и запечатлевшиеся памятью в чьих-то сердцах. Шум листьев, обычно звучащий здесь, отсутствовал. Царило пугающее безмолвие, затмевающее собой звуки живой природы — ни привычного всем стрекота цикад, ни малейшего дуновения ветра.       В воздухе повисло тяжелое ощущение, словно весь мир замер в ожидании судьбоносной встречи. На небольшом холме возвышались две мужских фигуры и пока еще одна женская. И, несмотря на отсутствие ветра, холод ночной Конохи пробирал до костей. Впрочем, сейчас это мало кого волновало.       Мицуко отсчитала тридцать секунд в своей голове с момента последней печати и приступила к следующей. На то, чтобы все закончить, у нее оставалось не более пяти минут — время, за которое можно вытащить человека из клинической смерти, которая являлась промежуточным этапом к воскрешению. На ошибку не было ни единого шанса: в противном случае Анарэ с того света будет уже не вернуть.       Последние несколько дней Мицуко, не покладая рук, практиковала свою технику снова и снова на подопытных, которых предоставил ей Кабуто. Теперь это были не животные, а живые люди. Она прекрасно осознавала всю жестокость своих действий. Несколько из умерших оказались совсем молодыми парнями и девушками приблизительно её возраста. Мицуко бы ужаснулась самой себе, окажись она в других обстоятельствах. Однако здесь и сейчас она была совершенно хладнокровна и расчётлива. Даже если для спасения своей дочери ей пришлось бы принести в жертву весь мир, она сделала бы это, не задумываясь. В жизни не существовало более сильной любви, чем любовь матери к своему ребёнку. Безусловно, у всех она проявлялась по-разному: кто-то готов был пожертвовать собой и ради благополучия всех запечатать в своём новорождённом чаде Девятихвостого, а кто-то был готов рискнуть всеми ради благополучия своего дитя. Мицуко не обладала благородством первых.       Её сердце колотилось в бешеном ритме, а по лбу стекали капли холодного пота. Несмотря на бушующие внутри эмоции, действия Мицуко были лишены каких-либо чувств. Уверенными движениями рук она складывала пальцы в печатях, следующих одна за другой, не мешкаясь ни секунды.       Орочимару наблюдал за ней молча, стоя на небольшом расстоянии. Мицуко восхищала его, пробуждая интерес и будоража сознание. Он смотрел безотрывно и почти не моргал, чтобы ни одно её действие не ускользнуло от его взгляда. Когда на его алебастровой коже появилась улыбка, удовлетворённая результатом, перед глазами предстало то, что Мицуко держала внутри себя — страх, усталость и невероятную слабость. Её тело дрожало от перенапряжения и стресса, когда Орочимару сделал шаг навстречу, чтобы подхватить Мицуко на руки, когда она начала падать.       — Умница, — прошептал он, сжимая за плечи обмякшее в его руках тело.       Когда Анарэ открыла глаза, глубокими жадными рывками проглатывая холодный воздух, первое, что она увидела, оглядываясь по сторонам, была дюжина трупов девушек, схожих с ней внешностью. Напуганный взгляд куноичи скользнул к Орочимару, который держал на руках ее мать, и Анарэ ещё с минуту всматривалась в него, не в силах пошевелиться.       — Ты меня понимаешь? — спросил Кабуто, переключая внимание куноичи на себя, опасаясь, что всё прошло не совсем удачно, так как девчонка не выглядела вменяемой.       Анарэ его слышала и понимала. Просто была до смерти напугана. Она не сводила глаз с Орочимару, пытаясь медленно отползти в сторону и проваливаясь в рыхлую влажную после дождя землю.       — Похоже, она в порядке, — кивнул Орочимару. — Жаль, что твоя мать решила пропустить такой трогательный момент, но я всё равно ею доволен.       — Ты идёшь с нами, — беспристрастно бросил Кабуто, направляясь к куноичи. Он схватил её за руку, когда подошёл ближе. Не грубо, но и не так, чтобы это могло смягчить её шок. Анарэ не могла сопротивляться вообще никак, потому что её чакра была истощена, а всё тело сводило судорогой. Всё, что она успела сделать, прежде чем светловолосый парень закинул её на спину, — это подобрать свою катану.       — Тише-тише, — сказал Орочимару, заходясь в смехе от того, как она пыталась сжать оружие трясущимися пальцами. — Ты не сможешь нас этим убить. Кабуто нёс её на себе вдоль раскиданных по земле тел, и когда Анарэ увидела их снова, её начало тошнить.       — Твою же мать, — зашипел Кабуто, опуская её на землю и поворачивая голову Анарэ набок, чтобы она не захлебнулась собственной рвотой.       Анарэ продолжала упираться руками в землю, стоя на четвереньках, пока её тошнота не прекратилась и она не начинала давиться уже слезами.       — Я хочу домой, — хриплым и незнакомым для себя голосом прошептала она.       — А разве дом не там, где семья? — иронично спросил Орочимару. — Теперь ты будешь жить с Мицуко и своим братом.       У Анарэ не было сил сопротивляться — даже подняться на ноги без посторонней помощи не выходило. Ей вновь помог Кабуто, взваливая на себя её перепачканное землёй и рвотой тело.       Они двигались быстро, но время пути казалось достаточно продолжительным, насколько Анарэ вообще могла это понять. Она то и дело засыпала, проваливаясь в тёмную пустоту своего сознания, и когда открывала глаза, перед ней продолжали мелькать деревья Конохи. Куноичи не испытывала страха, на это у неё попросту не было сил. Ей было невероятно больно, и все её ощущения концентрировались на одном: судороги не прекращались, мышцы ломило, а все органы будто сдавливало изнутри. Понимание того, что именно с ней сотворили, пришло далеко не сразу. Последнее, что она помнила, — это Акацуки, а первое, что увидела, открыв глаза, — Орочимару. И одно совершенно не вязалось с другим.       Когда Анарэ в очередной раз пронзила резкая боль в области рёбер, куда она получила ранение перед смертью, она изможденно заскулила и на рефлексе вцепилась в плечи Кабуто, больно впиваясь в него пальцами. Ей казалось, что она не переживёт этого состояния.       — Мы почти на месте, — отстранённо сказал Кабуто. — Потерпи ещё немного.       Все оставшееся время куноичи провела с закрытыми глазами. Когда она решила осмотреться вновь, то заметила, что её несли уже вдоль длинного жёлтого коридора. Орочимару рядом не было. Как и Мицуко.       Кабуто положил её на пол в одной из многочисленных комнат, что они миновали, и опустился рядом, вытягивая руки над её животом. Он сложил несколько печатей, прежде чем начать лечение, и только после этого приступил к регенерации. Анарэ ощутила покалывающее тепло, наполняющее её тело от кончиков пальцев до самого сердца. Белая пелена с её глаз начала постепенно сходить, улучшая фокусировку зрения, а дышать стало гораздо легче, будто огромный булыжник, что лежал на её груди всё это время, внезапно исчез. Осознав, что силы начали понемногу возвращаться — Кабуто, вероятно, поделился с ней небольшим количеством своей чакры, — Анарэ попыталась отползти от него в сторону.       — Господин Орочимару сказал привести тебя в порядок, — объяснил он, поправляя очки, съехавшие с переносицы.       Кабуто вновь подхватил куноичи на руки и вышел с ней в коридор. Они миновали десятки дверей, прежде чем оказались в бане. И сейчас, когда он опустил ее на кафельный пол, Анарэ ощутила страх. Она прижала ноги к груди и положила голову на колени, обхватывая себя обеими руками.       — Я выключу свет, чтобы не смущать тебя.       — Не смей ко мне прикасаться! — прошипела она, подняв затравленный взгляд.       — Если думаешь, что мне прельщает отмывать твое грязное заблеванное тело, то вынужден тебя огорчить. — Кабуто раздраженно коснулся выключателя и вернулся к девушке.       Он брезгливо снял с Анарэ сандалии, откидывая их в сторону, и начал стягивать джинсы вместе с бельем, желая поскорее с этим покончить.       — Руки подними. — Кабуто тяжело вздохнул, когда никакой реакции от Анарэ не последовало, и, достав кунай, распорол ее тунику, также пренебрежительно отбрасывая испорченную вещь подальше от себя.       Когда с холодного пола он переложил Анарэ в такую же холодную ванную, она невольно содрогнулась и обняла себя за плечи, пытаясь хоть немного согреться и прикрыть свою наготу, несмотря на то, что Кабуто все равно в такой темноте ничего разглядеть не мог, перемещаясь скорее по памяти.       Кабуто нащупал ручку крана и повернул ее, открывая воду. Завел лейку душа над головой Анарэ, и струи теплого напора начали обволакивать острые плечи, стекая на сгорбившуюся спину. Она сразу же покрылась мурашками, ощущая согревающее тепло. В этот момент она почувствовала себя особенно слабой и ущербной — оказывается, для счастья потребовалось совсем немного: находиться в тепле и не испытывать физической боли было уже достаточно после всего, что пришлось пережить. Анарэ значительно расслабилась, когда ванна наполнилась до краев, и откинула голову на бортик.       — Может, их просто отрезать? — спросил Кабуто, пытаясь распутать длинные пряди волос, прежде чем их намылить.       Анарэ ничего не ответила. Тогда Кабуто понуро вздохнул, окидывая уставшим взглядом свой кунай, поблескивающий в полумраке, пожал плечами и принялся распутывать локоны дальше.       — Ну… нет, так нет, — пробубнил он, перебирая прядь за прядью.       — Вы убьете меня? — внезапно спросила Анарэ.       Кабуто не ожидал, что она заговорит по собственной инициативе, и ощутил горечь от этого болезненного голоса. Он все еще не знал, каким именно образом Мицуко воскресила свою дочь, потому что в начале ритуала девушка наложила на него с Орочимару печать, которая заставила забыть обо всем, что они видели.       — Не думаю. — Он покачал головой. — Твоя мать этого не допустит. Да и воскрешали тебя не для этого.       Кабуто дал ей еще некоторое время полежать в ванне и отогреться, прежде чем начал спускать воду и смывать остатки пены с ониксовых волос и тела. Он не мог сказать, что ему было жаль эту куноичи — в конце концов, оказаться снова живой лучше, чем разлагаться в деревянном ящике.       Когда он все закончил, то потянулся за полотенцем и начал оборачивать им мокрые локоны, промакивая и стягивая влагу. Кабуто никогда не имел дела с длинными волосами, так что зафиксировать полотенце на голове, как это делали многие женщины, не получилось.       — Оставь как есть, — прошептала Анарэ.       — Мы под землей, и здесь легко простудиться, — возразил он, зная, что малейшая повинность со столь ценным «товаром» будет дорогого стоить.       Анарэ не понимала, какое ему вообще дело до того, холодно ей или нет, если приказ Орочимару ограничивался лишь тем, чтобы отмыть ее от собственной рвоты и грязи. Стоило ли вообще благодарить Кабуто? Или она просто рехнулась? Анарэ прошептала едва слышное: «спасибо», решив, что выстраивать враждебные отношения сейчас совсем невыгодно. У нее не было сил постоять за себя: ввести всех в заблуждение будет лучшим решением.       Когда Кабуто накинул на Анарэ халат, продевая в рукава ее руки, ему снова пришлось прикоснуться к ней, чтобы осуществить это. Анарэ машинально расправила плечи, и шелк халата соскользнул, спадая с ее спины.       В предбаннике было также темно, но несколько светлее, чем в онсене, потому что сюда проникал свет из коридора. Анарэ заметила, как Кабуто смутился при виде ее наготы, и в голове начал созревать план. Кем бы он ни был, он — мужчина. Анарэ знала бесчисленное количество историй о том, как даже самые проницательные воины теряли свою бдительность, когда дело касалось противоположного пола, и терпели поражение по своей же глупости.       — Твои руки такие теплые, — прошептала она, пытаясь придать своему осипшему голосу хоть какую-то мягкость.       Кабуто проигнорировал сказанное, но мышцы его плеч напряглись, и на этот раз он взял ее на руки более осторожно, чем делал это часом раньше.       Так же молча они вернулись в ту комнату, где он залечивал ее раны. Кабуто переложил Анарэ на кровать и укрыл одеялом. Здесь действительно оказалось значительно холоднее, и Анарэ плотнее укуталась одеялом, натягивая его вплоть до подбородка.       — Ты будешь заперта, но в комнате есть все для проживания. — Он махнул рукой на соседнюю дверь. — Туалет там.       — Не уходи, — попросила Анарэ. По ее щекам заструились фальшивые слезы от подавленного зевка, который пришелся лишь на руку. — Мне страшно. Побудь здесь еще немного?       — Не могу, — буркнул Кабуто, переступая порог ее новой комнаты. — Но если хочешь, я принесу тебе успокоительный чай.       — Буду благодарна.

_______

      Не имея ни окон, ни часов в этой комнате определить даже примерное время было невозможно. Выспавшись и окончательно придя в себя, Анарэ уже могла самостоятельно подняться с постели и даже передвигаться. Заняться ей было совершенно нечем, и замкнутое пространство вскоре начало давить на нервы. Она нарезала бесконечные круги, возвращаясь от одной стены к другой и обратно, ложилась в кровать и поднималась вновь, пыталась уснуть, чтобы забыться, и повторяла все это бесчисленное множество раз, замыкаясь в бесконечном цикле бесполезных действий. И когда она услышала звук ключа, вращающегося в замочной скважине, сердце готово было выпрыгнуть наружу. Дверь медленно отворилась, и на пороге появился Кабуто с подносом, заставленным едой.       — Проголодалась? — Он подошел ближе, оставляя поднос на прикроватной тумбе.       — Не уходи! — взмолилась Анарэ, игнорируя свой, вероятно, завтрак. — Я так сойду с ума. Пожалуйста, не уходи!       — Вскоре тебе не придется проводить здесь так много времени.       — Где Мицуко?       — Она израсходовала слишком много чакры, так что, думаю, неделя ей точно потребуется на восстановление. — Кабуто опустился на стул рядом с ее кроватью. — Она с Орочимару, все в порядке.       — Кабуто… — Анарэ решила обратиться к нему по имени. — Что ты можешь мне рассказать?       — Тебе все расскажет твоя мать, когда очнется. Либо господин Орочимару.       — И когда это произойдет?       — Полагаю, в ближайшее время, — уклонился он.       — Но я сойду с ума, если буду сидеть тут целую неделю, — настояла Анарэ. — Это хуже любого гендзюцу.       — Могу тебе разве что книги принести, — постукивая пальцами по столешнице, предложил он.       — Буду безмерно благодарна. — Анарэ давно не читала за неимением особого на то времени. А последнее ее чтиво и вовсе закончилось сексом с Какаши. Так что она как-то и не думала вновь погружаться в мир бумажных страниц.       — Пожелания будут? — Кабуто поднялся, ставя стул на прежнее место.       — Роман сможешь найти? — Она воодушевленно отстранилась от холодной стены и выпрямила спину.       — Постараюсь.       — Спасибо, Кабуто.       Мицуко провела в отключке гораздо больше, чем предполагалось, поэтому Анарэ сидела в своем заключении уже вторую неделю и успела перечитать десятки, а то и больше книг, за что была действительно благодарна Кабуто: он мог и не скрашивать ее одиночество. Когда донеслись шаги со стороны двери, Анарэ ожидала увидеть его светлую макушку и вечно спадающие с его переносицы очки, но, переведя взгляд со страниц книги, Анарэ едва не забыла, как дышать.       Девушка напротив неловко переминалась с ноги на ногу, опасаясь войти внутрь — вероятно, это наследственное. Когда Анарэ нервничала, то вела себя точно так же. Она понимала, что не может пошевелиться — руки и ноги онемели от неожиданной встречи, — но она хотя бы сидела на кровати, имея опору в виде стены за спиной. В то время как Мицуко вся дрожала, не в силах сдерживать слезы. Покачнувшись, она оперлась о дверной проём, чтобы не потерять равновесие.       — Я могу зайти? — сдавленно спросила она, разглядывая Анарэ, словно свое отражение в зеркале, и дочь кивнула ей в ответ.       Мицуко осторожно подошла ближе и присела на край кровати. Пальцы ее рук дрожали, а грудь вздымалась так тяжело, что ей приходилось дышать часто и урывками. Она протянула ладонь к щеке Анарэ и нежно огладила ее скулы.       — Погрузи нас в гендзюцу, — попросила Мицуко, хватаясь за ее лицо обеими руками.       До чего же больно оказалось видеть свою дочь такой взрослой и знать, что тебя никогда не было рядом. И не менее больно осознавать, что даже теперь, когда они смогли встретиться, это происходит при таких ужасных обстоятельствах.       — Я не умею. — Анарэ замотала головой.       — Твое сознание — это единственное место, где я была бы уверена, что мы точно наедине, — настояла Мицуко. — Но ничего страшного.       — Тебя держат в заложниках?       — Все, что тебе нужно знать, и все, что я могу сказать на данный момент, это то, что я тебя очень сильно люблю. — Мицуко вздохнула.       — Я хочу домой.       — Нет.— Мицуко сложила руки в печати, применяя технику Зеркала, и воссоздала стекло рядом с собой. — Теперь ты будешь жить здесь. — Она наклонилась ближе к его поверхности и обдала зеркало теплым дыханием, после чего вывела буквы на запотевшем участке:       «Ты вернешься домой».       Взмахом руки Мицуко развеяла свое дзюцу и прижала дочь к себе, бережно целуя ее в лоб.       — Я так тебя люблю.       Анарэ бросила неуверенный взгляд на родного, но в то же время малознакомого человека, усваивая ее слова и обещание вернуться домой. Поддавшись порыву матери, она опустилась к ней на колени, понимая, что Мицуко — не враг, а спасение.       Это оказалось странным и непривычным состоянием для них обеих. Впрочем, переживали его обе девушки по-разному: Анарэ впервые обрела родного и самого близкого человека после восемнадцати лет условного одиночества, а Мицуко, что совсем недавно держала на руках двухлетнее дитя, теперь наблюдала на своих коленях уже взрослую дочь, с которой она была почти что ровесницей.       Анарэ ощутила невероятное спокойствие в объятиях своей матери, которого не ощущала никогда прежде. Тепло ее рук, тембр голоса, заботливые прикосновения — все перечисленное Анарэ испытывала впервые, но это казалось привычным и совершенно естественным. За несколько часов, проведенных вместе, в компании друг друга, Анарэ ощутила, как огромные пробелы в ее жизни и мыслях заполняются. Она почувствовала то, что желала ощутить на собственной шкуре всю свою жизнь — безусловную любовь. — и Мицуко дарила ей эту любовь прямо сейчас.       Всю жизнь, сколько Анарэ себя помнила, она была лишена любого намека на любовь извне. Несмотря на то, что Теруо заботился о ней и до последнего оберегал, он никогда этого не показывал. И, будучи ребенком, она не могла понять причин такого к себе отношения. Однако никакого другого отношения она не знала, поэтому считала, что так живут абсолютно все люди. Наставник был известен своим непоколебимым спокойствием и умением сохранять хладнокровие в любой ситуации, а она изо всех сил старалась стать на него похожей. Это давало потрясающие результаты на их совместных миссиях — ни одна из них не была провалена. Совершенно все, за что они брались, заканчивалось для них успехом. Однако за неимением нежности и любви, которые могли бы окутать нежное детское сердце, с каждым следующим годом пустота в душе лишь разрасталась.       Все изменилось буквально в одночасье, когда Анарэ встретилась со своей матерью. Молчаливо, но трепетно Мицуко обнимала дочь и гладила по волосам, пропуская вороновые локоны сквозь пальцы, как это делала в детстве, зная, что Анарэ всегда будет оставаться для нее ребенком, независимо от времени и возраста.       Анарэ впервые почувствовала, как ее сердце наполнилось теплом и легкостью. Она считывала это невероятное чувство, называющееся любовью, со всех ее действий. Мицуко излучала бесконечное тепло и заботу, просто находясь рядом. И с болью на сердце, Анарэ поняла, как же сильно ей этого не хватало — тебя любят просто за то, что ты есть, ничего не ожидая и не требуя взамен. Сейчас она осознала, что Мицуко всегда находилась рядом, просто она этого не замечала. Анарэ поняла, что все, чего ей когда-либо не хватало в жизни, теперь находится рядом.       — Когда я смогу отсюда выйти? — спросила Анарэ, пока Мицуко гладила ее руку, будто желая убаюкать.       — Ты уже можешь это сделать, однако в пределах моей с Орочимару видимости. Также ты скоро приступишь к тренировкам. Он, как и Джирайя, легендарный саннин, так что этот человечек научит тебя многим полезным вещам. Цени возможность такого опыта и помни: из любой ситуации можно извлечь выгоду.       — А что насчет Саске? Он тоже здесь? — Анарэ только сейчас задалась этим вопросом.       — Да, — Мицуко утвердительно кивнула. — Однако он держится особняком и не очень-то сговорчив. Ты его даже не заметишь.       — Ясно. — Анарэ вздохнула и прикрыла глаза, фоном гоняя мысли о том, что домой отправится явно не скоро.       За их первой встречей время текло неощутимо быстро. Никто не знал, сколько часов они провели в этой комнате, пока чувство голода не напомнило о себе. Тогда Мицуко приказала Кабуто принести им ужин. И, по всей видимости, парень был не в восторге от наглого распоряжения, но еду все-таки принес.       — Мы могли и сами об этом позаботиться, разве нет? — поинтересовалась Анарэ, когда Кабуто закрыл дверь с обратной стороны, однако уже не запирая ее снаружи.       — У меня есть некоторые преимущества, — усмехнулась Мицуко. Анарэ поспешила спросить, какие именно, но вовремя осеклась, наблюдая, как ее мать отвела взгляд в сторону и резко сменила тему.       — Это вся твоя одежда? — спрашивает она, незамысловато подцепляя ворот шелкового халата.       — Есть еще один, сменный. — Анарэ указала в сторону стула, на котором висел другой, абсолютно такой же халат. — Никуда, кроме бани, я отсюда не выходила, так одежде надобности не возникало.       — Скажу Кабуто, чтобы достал тебе что-нибудь. Ты любишь традиционную одежду?       На Мицуко была надета однотонная черная юката явно не из дешевых тканей, а ее талию подчеркивал красный пояс-оби.       — В деревне Тумана я тоже носила юкату, за исключением миссий, конечно. Так что да, люблю, — протараторила Анарэ.       — Тогда я дам тебе несколько из своего гардероба. — Мицуко мягко улыбнулась, касаясь пальцами ямочек Анарэ, когда она улыбнулась в ответ. — Женщины в традиционной одежде слишком красивы, а потому всегда будут на голову выше тех, кто этим пренебрегает.       — Я никогда не задумывалась об одежде в таком контексте. — Анарэ равнодушно пожала плечами: большему счету ей было действительно наплевать на гардероб.       Мицуко предположила, что это и неудивительно вовсе. Ее дочь выросла с мужчиной, и было бы странно, поучай ее Теруо манерам и женственности. Однако генетика — вещь сильная и интересная. Даже несмотря на пренебрежение гардеробом, Мицуко с гордостью отмечала, что ее дочь — донельзя красивая и утонченная особа. Породистая, как принято говорить. Черты лица Анарэ были более мягкими и приятными, чем ее собственные, и она не могла оторвать взгляда, рассматривая живой шедевр, созданный из своей плоти и крови.       — Как ты познакомилась с отцом Саске? — внезапно для себя спросила Анарэ.       — Технически, — поправила Мицуко, — он и твой отец тоже.       — Да, но я никогда не буду считать его таковым. Меня воспитал Теруо, поэтому если кто-то и достоин так называться, то это он.       — Каким он был с тобой, расскажи? — Мицуко кокетливо улыбнулась.       — Ты снова меняешь тему, — заметила Анарэ. Ей не нравится отвечать на вопросы, когда игнорировали ее собственные.       — Я расскажу тебе. — Мицуко сглотнула образовавшийся в горле ком. — Просто мне так важно знать о тебе все, что только можно.       — Теруо был строг и холоден. Моментами я думала, что раздражаю его. — Анарэ растерянно улыбнулась, — а моментами так было и на самом деле. До его смерти я многого не понимала, но потом картина сложилась воедино. Сейчас ясно, что у него были основания воспитывать меня именно так и никак иначе. Перед смертью он рассказал, что когда-то имел семью, а его дочь была настолько доброй и доверчивой, что это ее погубило, поэтому мою беспечность он пресекал на корню.       — Да, — печально согласилась Мицуко. — Это правда.       Она устроилась поудобнее, подложила под спину подушку и развернулась к дочери так, чтобы видеть ее лицо:       — Что ж, — начала Мицуко. — Ты, вероятно, уже знаешь, что я была сиротой. — Анарэ кивнула, и она продолжила. — Фугаку был главой полиции, когда мне поручили доставить туда какие-то важные документы, половину которых я растеряла по пути…       — О тебе отзывались как об ответственном человеке. — Анарэ удивленно моргнула, не понимая, как вообще можно потерять что-то важное, будучи шиноби.       — Это мой единственный проступок. — Мицуко закатила глаза. — О котором никто, кроме Фугаку, не знал. В общем, он помог решить эту проблему, чтобы мне не влетело от Хокаге. Так и познакомились. Он был намного старше меня, имел жену и сына, как почти любой взрослый мужчина, так что я и не думала рассчитывать на какое-либо внимание с его стороны. Нет смысла вдаваться в подробности, но вскоре я была вынуждена обратиться к нему за помощью снова. Правда, уже не для себя, а для моей подруги. И он опять мне посодействовал. Вскоре у нас закрутился роман. Фугаку никогда не давал мне надежды на что-то большее. Да я и не думала, что он бросит семью. Меня все устраивало и так. Он был богат, умен, помогал мне снимать квартиру и решал некоторые жизненные трудности, давал советы. И все было прекрасно, пока я не забеременела. Как позже выяснилось, забеременела и его жена их вторым ребенком. Конечно же, Фугаку стал настаивать на аборте, и мы сильно поссорились. Потом начались шантаж и угрозы, если я все же решу рожать. Тогда я познакомилась с твоим наставником. Он был в Конохе проездом, и за день до его отправления на родину мы встретились. Я была абсолютно разбита и не знала, как жить дальше. Аборт делать не хотелось, но все время опасаться за свою жизнь я тоже не могла. Я была настолько подавлена, что вывалила все свои чувства на первого встречного. Знаешь, я ведь тогда шла из больницы, в которую Фугаку меня чуть ли ни силком поволок. Сказала ему, что избавилась от ребенка, как он и просил. Слезными уговорами, и, может, из женской солидарности, но медсестра выдала мне фальшивую справку о выполненном аборте. Когда Теруо встретил меня всю в слезах, то попытался поддержать и успокоить, а потом предложил уехать с ним. Сказал, что у него огромный дом, который они с женой покупали с расчетом на то, что у них будет много детей. Но жену и дочь убили, а он уже тринадцать лет живет сам по себе и устал от одиночества. Он казался мне искренним и действительно выглядел так, будто хотел просто сделать что-то хорошее. Я согласилась.       — Вы полюбили друг друга? — усваивая информацию, переспросила Анарэ.       — Со временем мы стали очень близки. — Мицуко сделала паузу. — И, наверное, это можно назвать любовью. Но у нас были платонические отношения. Теруо всегда был предан покойной жене, а я уже вряд ли смогла бы кому-то довериться в полной мере.       — Да уж, — Анарэ бросила сочувственный взгляд в сторону матери. — Печально у тебя все сложилось.       — Вовсе нет! — запротестовала Мицуко. — Я была счастлива свои последние несколько лет. Теруо очень заботился о нас обеих. Так что я даже рада, что все так случилось! — Она вдруг побледнела, а улыбка с ее губ пропала. — Теруо… — Мицуко подняла вопросительный взгляд на свою дочь.       — Он умер год назад, — предугадывая вопрос, ответила она.       — Ясно.       Воцарилось неловкое молчание, и Мицуко попыталась сразу же сменить тему на более приятную для них обеих.       — А что насчет твоей личной жизни? Уже была влюблена в какого-нибудь мальчика? — Она говорила мягко и игриво.       Анарэ смутилась от такого вопроса, закрывая покрасневшие щеки волосами. Она влюблена мужчину, который старше ее на тринадцать чертовых лет. И, вероятно, это не то, что следует знать ее матери после того, что она рассказала.       — Думаю, мне кое-кто нравился, — неохотно ответила она, стараясь казаться не слишком заинтересованной этой темой.       — Ох… — Мицуко мечтательно закатила глаза. — Это прекрасно. Надеюсь, он достойный человек.       — Человек — да, — неуверенно согласилась Анарэ. — Однако связываться со мной он не захотел.       — Какие ваши годы, — парировала ее мать так, будто сама прожила вдвое больше, и Анарэ рассмеялась.       — Не смейся надо мной! — наигранно возмутилась Мицуко и пихнула ее в бок. — В двадцать лет иметь совершеннолетнюю дочь не так уж и просто, знаешь ли!       — Для меня это тоже в новинку, — понуро согласилась Анарэ.       — Возраст не всегда является тем, на что стоит ориентироваться, — уже серьезно продолжила Мицуко. — Опыт прожитых лет нас с тобой, может, и не сильно различает. Но это все равно не делает меня твоей подружкой-ровесницей. Ты уже взрослая девушка, и мне еще многое предстоит узнать о тебе… — Мицуко взяла руку дочери и накрыла своей ладонью. — Но груз ответственности, который лежит на мне, как на твоем родителе, делает меня мной. Именно в этом наше с тобой главное различие. Я не жду, что ты сразу начнешь воспринимать меня всерьез, но ты всегда должна помнить, что все, что я в этой жизни делаю — ради тебя. Я приложу все усилия, чтобы ты была счастлива, поэтому, пожалуйста, будь послушной девочкой. Даже если чего-то не будешь понимать, все равно делай то, что я говорю тебе. Договорились?       — Я постараюсь.       — Ну же! — Мицуко смягчилась и вновь расплылась в улыбке. — Скажи мне то, чего я так жажду услышать.       — Я постараюсь, мама.       — Мама… — довольно повторила она, смакуя это слово на вкус.