море грез

Его уши дернулись при звуке тихо произнесенного ругательства, за которым последовал звон и неодобрительный тяжёлый вздох. Глаза медленно открываются, он снова обретает контроль над собой, но все еще немного тяжеловато. Все, что его встречает, скалистые тени на потолке пещеры. Полоски лунного света падают на стены. Он смотрит на это. Пытаясь понять смысл происходящего. Звон. Он не смеет пошевелиться, но через минуту обнаруживает, что боль в теле начала утихать. Нет ничего, с чем он не мог бы справиться. Но все равно ощущение такое, будто он прыгнул с водопада, пролетел по воздуху с полной уверенностью. Только чтобы приземлиться головой на чертов камень. Сухо сглатывает, медленно двигая руками, пока не может подняться. Он морщится, глядя на туго намотанные бинты на своем торсе. Жжет, но он сдерживается, чтобы не пошевелиться. Когда глаза медленно привыкают к темноте, он поднимает подбородок, но дрожь пробегает по позвоночнику в тот момент, когда его взгляд останавливается на сгорбленной фигуре На'ви цвета кобальта. Оматикайя. Лишь по счастливой случайности он повернут к нему спиной, склонившись над жалкой кучей листьев и сломанных веток. Звон. На'ви драматично вздыхает, втягивая голову в плечи. — Пожалуйста, просто зажгись. Он знает этот голос. Тот же голос, который говорил с ним каждый раз, когда он просыпался, какими бы краткими ни были эти кошмарные времена. Голос, который заставлял его юное сердце биться дико и свободно. Оставлял его выжатым досуха. Звон. На'ви не замечает его, слишком поглощенный разведением костра. Аонунг понимает, почему. Холодные порывы ветра проникают из отверстия пещеры позади него, ударяют по разгоряченной коже и вызывают непрошеную дрожь по нервам. Он дышит. Ему нужно расслабиться, взять себя в руки. Больше всего ему нужно бежать. Его взгляд переключается с На’ви на камни рядом с ним. Аонунг полагал, что сможет легко подняться. Как только он встанет на ноги, тихо выйдет. Тогда он убежит далеко и не оглянется. Аонунг сжимает челюсти, вздрагивая, когда На'ви особенно сильно ударяет по камням. — Сука, — На'ви тихо проклинает ветви, слегка ударяя по ним тыльной стороной ладони. Затем вздыхает, явно недовольный своими собственными действиями. На'ви отбрасывает камни в сторону, проползая вперед на дюйм, чтобы начать поправлять кучу. Аонунг поднимает руку, намереваясь ухватиться за камни и отступить как можно быстрее. Но в тот момент, когда его рука поднимается, рука, на которую он рассчитывал, чтобы удержаться, подкашивается, и он падает назад с громким стуком. У него из горла вырывается стон. В шоковом состоянии он смотрит на На'ви. Его взгляд останавливается на паре сияющих золотых глаз. Он узнал бы эти глаза где угодно. Может просто снова упасть в обморок. Нет. Его голова раскалывается. Время замедляется, когда На’ви поворачивается к нему быстрее молнии. Пустое, ожидающее выражение лица, полувидимое в тенях. На нем ожерелье из витой веревки с расколотой раковиной, болтающейся внизу. Не может быть. Его сердце замирает. — Нете? — голос Аонунга не похож на его собственный, уголки его глаз горят. Такое чувство, что только вчера это было самое естественное, что можно было сказать. Затем На'ви встает. Выше, чем помнит Аонунг. Косы длиннее, свободнее, отросли до груди, бирюзовые бусы стягивают их концы. Плечи шире, нет больше детского жира, только стройные, сухие мышцы. — Ты можешь видеть меня сейчас? — этот прекрасный голос отражается от стен пещеры. Он подходит ближе к свету, льющемуся из устья пещеры. Аонунг больше не может дышать. Он задается вопросом, сможет ли снова притвориться больным. Нетейам наклоняется рядом с ним, пока тот не становится на колени. На его лице четыре фиолетовых мазка, хотя они слабее и со временем исчезли. Боевая раскраска. Россыпь веснушек над и вокруг его глаз светятся так ярко. Аонунг не может не вздрогнуть, когда рука Нетейама поднимается, чтобы коснуться его щеки. Он замирает. Взгляд опускается к полу. Кажется, проходит вечность, прежде чем ритм замедляется, и тепло разливается от того места, где Нетейам прикасается к нему. — Ао — это милое прозвище, еле слышно прошептанное рядом с ним. Легкие горят от того, что он держит себя в руках. — Я сплю? — Аонунг не перестает буравить глазами в землю, не в силах увидеть ничего, кроме мелькающего на его периферии кожаного ремешка вокруг бедра, изогнутого лезвия в ножнах. — Нет. Ты проснулся. Живой, — Нетейам говорит благоговейно, его рука скользит вверх по волосам Аонунга, ногти ласкают кожу головы. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, рука движется вниз к челюсти, как будто не знает, куда ее положить, кроме как везде. — Я могу двигаться, — Аонунг говорит так, как будто этого достаточно. Он подталкивает себя вверх, потому что тоже должен это доказать. Аонунг кряхтит, не обращая внимания на резкую боль, когда наконец садится, прислонившись спиной к камням. Он задыхается и поднимает слабую руку, отбивая ладонь Нетейама от своего лица. Он пылал против него. Не помогает и то, что в поле зрения находится только грудь Нетейама. Он все еще носит корсет на верхней части туловища, плетеный чокер на шее, и это ожерелье из расколотых раковин, покачивающееся рядом с его сердцем. Гипнотизирующий. Руки Аонунга дергаются. Разум запинается, перебирая разбитые, избитые воспоминания. Те, о которых он не смеет думать. На мгновение он снова дома. Ему едва исполнилось девятнадцать, и в его голове не было ни единого сомнения. Он только что сделал свою первую татуировку. Ему сказали не плавать. Он все равно поплыл, потому что ночью за ним никто не следил. Руку жгло в тех местах, где она была измазана чернилами, соль попала в раны, когда он скручивал и завязывал узлами растительные волокна у береговой линии. Разочарование нарастало каждый раз, когда он облажался. Оно должна была быть тонким, потому что вскоре ее наденут на тонкую шею. К нему прилагалась белая раковина. Он нашел идеальную, которая стала лазурной в своей ночной биолюминесценции. Лазурный против кобальтового был бы гипнотизирующим поединком, и не было ничего, чего бы он не сделал... Аонунг резко втягивает воздух. Оболочка не светилась. Она была потрескавшейся и изношенной. Плетеные волокна распустились, истрепались по всем краям. Его желудок скрутило в узел. Он действительно может снова заболеть. — Тебе все еще нужен отдых, — шепчет Нетейам, и Аонунг не заметил, когда Нетейам снова положил руку ему на лицо. На этот раз на лоб, откидывая вспотевшие кудри, прежде чем накрыть плоской стороной своей прохладной ладони. У него возникает внезапное желание оттолкнуться от него, почувствовать его сильнее. Но у него нет на это сил. — Твоя температура еще не спала. — Я в порядке, — Аонунг кусается, и он сдерживается, чтобы не зашипеть в тот момент, когда Нетейам переворачивает руку, чтобы прижать ее тыльной стороной к себе. Очередной порыв холода на его коже. Это не должно быть так хорошо, как сейчас. — Ты не в порядке, — Нетейам отвечает хладнокровно, едва держась за эти хрупкие нити. — Почему я здесь, — Аонунг не хотел, чтобы это прозвучало так разбито. Взгляд Нетейама смягчается, и Аонунг желает, чтобы его грудь не болела так сильно, как раньше. Девятнадцатилетний, с новым миром для исследования, дикой душой, взывающей к нему. Его первая любовь. Его первая потеря. — Я защитил тебя, — шепчет Нетейам, и его глаза опускаются в пол, — ты умирал. Я спас тебя. — Нетейам, — гнев Аонунга вспыхивает. Он должен рассуждать здраво. Слышит в ушах биение, учащающееся с каждым мгновением, которое повисло между ними. — Зачем ты... привел меня сюда, — он спрашивает снова, на этот раз медленнее и более обдуманно. Нетейам встречает его взгляд, более холодный, чем камни, остро упирающиеся в его спину. Неумолимый вихрь. Это был тот самый взгляд, который вырезал кровоточащее сердце Аонунга и выжал его досуха. Последний взгляд, который покидал его перед пробуждением, когда его сны превращались в кошмары, опустошая его до тех пор, пока единственной повторяющейся мыслью было то, чего бы он не отдал, чтобы снова стать девятнадцатилетним. Рев волн в его ушах, прибой против золотых приливов с смехом его возлюбленного после прорыва через сверкающий гребень. Хватая ртом воздух, чтобы ощутить самый сочный вкус поцелуев, пропитанных солью. — Ты бы предпочел, чтобы я оставил тебя умирать? — рука Нетейама снова зарылась в его волосы, и он сжал их в кулак. Аонунг слегка шипит, шея вытягивается под неудобным углом. Аонунг держит клыки обнаженными, глаза расширяются, когда он фиксирует свой взгляд на Нетейаме. Теперь в глазах Нетейама горит огонь, неоспоримое тепло льется из него расплавленными волнами. Огонь позади него, когда танцевал против пламени, слишком очарованный боем барабанов и уверенностью, которую придает ему вино. Он не переставал танцевать. Аонунг не хотел, чтобы он останавливался. Он был элегантен и свободен. Образ молодости и красоты. Его тело украшали разноцветные перья и вихри краски. Отпечаток руки Аонунга был совершенно белым в центре его туловища. Место, о котором больше никто не знал. Прижимая свои разгоряченные тела друг к другу. Необузданные желания создавали беспорядочную радугу, покрывая краской каждый дюйм их обнаженной кожи. Было удивительно, как их ни разу не поймали. Обещания, которые они давали. Обещания не сдержаны... дрейфующие в бесконечном море сожалений, в котором теперь тонет Аонунг. Что-то накрывает Нетейама, и он мгновенно отпускает Аонунга, как будто и не собирался этого делать. Огонь исчез. Его и не было изначально. Все замерло. — Тебе нужен отдых, — голос Нетейама дрожит, когда он встает, указывая на коврик под Аонунгом, чтобы тот понял, о чем идет речь. Затем он поворачивается, возвращается к своей куче веток и подбирает камни. Звон. — Ао... Пожалуйста, — кровь стучит у него в ушах. Ничто не кажется реальным. Это не может быть правдой. Нетейам обезумел, плачет перед ним. Аонунгу больно. Он не может говорить. Это кошмар. — Ты не собираешься ничего говорить? — Нетейам умоляет. Все должно было закончиться не так. Аонунг тогда ничего не сказал. Даже во сне, когда он пытается, ничего не может сказать. Нетейам был тогда безутешен. Звон. — Когда я достаточно поправлюсь, — выдыхает Аонунг, и когда начинает постепенно откидываться назад, напрягая мышцы, он наблюдает, как напрягается Нетейам. Подвешенный во времени его словами. — Я уйду. Аонунг - это пустая, гниющая оболочка.