По законам степей

День середины осени был погожим и солнечным. Холода еще не пришли в эти земли, но время неумолимо приближало этот миг. Кроны берез и вековых дубов уже тронуло золото, а отлетевшая, пожухлая листва шуршала под ногами при каждом шаге. Но ее скрипучий шелест тонул в звуке голосов и смеха, что раздавались на подворье древлянского князя Борислава, справлявшего в тот день свою свадьбу. Гостеприимен и щедр был здешний хозяин. Рекой лились березовица и медовуха, а столы ломились от местных и даже заморских яств. И только сидящей по левую руку от князя невесте и крошка хлебная в горло не лезла. Изредка поднимала она позолоченный кубок, дабы гостей не обидеть, за ее здоровье и счастье выпивавших, но сама даже губы ни промочила ни разу. Все на жениха своего неуверенно косилась, что пил и балагурил от души, вероятно, уже порядком захмелевший. Понимала, что и толики трепета к нареченному не питает, а лишь нестерпимую тоску чувствует, да горькую досаду, что не мужчиной родилась, вольной самой себе судьбу выбирать. Жизнь княжеской дочери от самой колыбели до погоста наперед расписана и для всех едина. Брак по расчету с тем, кого одобрит семья, прощание с отчим домом и последующий быт замужней женщины с целой оравой детишек, да заботы о вверенном ей народе, чтобы сыт тот был и доволен, да на господ своих не роптал излишне. И хорошо, если стерпится-слюбится, а коли нет? Вновь на Борислава она взглянула, строгий профиль жениха взглядом очертив, и глаза поспешно отвела. Сердце в предчувствии беды ход ускорило. Да разве можно по добру с тем ужиться, кто в два раза старше и в чьих волосах уже седина серебрится?! Успевший к этому моменту схоронить первую супругу князь слыл своим крутым нравом и добродетелью по слухам также не отличался. Молва о его похождениях уж разлетелась за пределы его земель на многие версты. И за что же так невзлюбил ее дядюшка, раз прочил в жены такому человеку? То, вероятно, происки той старой ведьмы, что приходилась девушке мачехой и будто змея вскоре после скоропостижной смерти матушки в постель почившего ныне батюшки забралась. А теперь, очевидно, и за брата его принялась, некогда светлый разум одурманив. Мол с ее, Мирославы, упрямым характером мужчина ей нужен волевой, сильный, способный обуздать ее буйный норов. Да и время пришло. И без того уж в девках засиделась, ведь пятнадцатый годок уже пошел. И сидит теперь юная княжна в окружении гостей, да только не свадьбу справляет, а похороны и наряд ее белый вскоре ей саваном станет. И не радуют ее ни дорогие подарки, ни новообретенный статус, ни уж тем более прибаутки скомороха, что лихо перед столом молодых отплясывал, да гримасничал. — Что так хмуришься ты, али праздник тебе не нравится? Или, может, жених не по нраву? — прогремело над ухом девицы, а щеку обдало хмельное дыхание, от которого ее почти замутило. А ведь на землю уже почти опустились сумерки, а значит скоро им надлежит уединиться — с ужасом осознала она и тонкие пальцы с силой края длинных рукавов стиснули. О, как ей вынести это! — Мне роптать не на что. Притомилась только, — коротко молвила княжна и вздохнула надсадно, словно бы кто-то накинул на ее шею петлю, когда мозолистые руки по-хозяйски ее к себе привлекли. — Полноте, княжна! Сегодня я не дам тебе заснуть, — бесстыдно усмехнулся князь в кустистые усы и потянулся к кубку, в то время, как сама девушка взмолилась, возведя глаза к алеющему небосводу. «Сознаю, что грех мне, венчанной девице, просить о подобном и все же… Господи, яви свою милость. Не допусти такого поруганья», — подумала княжна, смежив веки. — Беда, княже! Ай, беда! — через гогот и звуки хмельных песен прорезался зычный голос пробирающегося едва ли не через столы десятника, спешащего с докладом. — Отряд «медведя» Ту Кашэ здесь! Они почти у самых ворот! Орда несметная, княже! Полевых шатров у них больше, чем у нас жителей! — Как такое возможно?! — ахнул кто-то справа. — Помилуй Бог! Вырежут ведь всех под чистую! — донеслось откуда-то слева. — Что же теперь будет?! — запричитал древлянский люд. — Дружину поднимать надо! — схватился за меч воевода и на ноги было вскочил, да тут же покачнулся. — И кого поднимать сейчас, когда каждый дружинник кислым квасом упился! — прокряхтел староста. — Явились нехристи! — взвизгнула престарелая сваха, уронив лицо в ладони. «Не о том я просила, Господи!» — всхлипнула княжна, ощущая, как к горлу подступил ком. Страх уже протянул к ней свои липкие щупальца, заключая в тиски и смрадное дыхание смерти в тот момент еще никогда не казалось таким близким, словно бы ощущаешь его собственной кожей. — Бежать надо, говорю вам, бежать! Поляжем ведь все, как один! — вскинулся посадник и заголосил, подскочив к княжеском столу. — Предупреждал я тебя, княже, когда давеча ты «медвежьего» гонца на дыбу отправить велел, что не простит тебе этого Ту Кашэ! Накликал ты беду на нас, Борислав! Твое безрассудство не стоит целого города! Собственный люд под тюркские клинки подвел! Ты… — не успел договорить посадник, как за горло, княжеским мечом рассеченное, схватился и навзничь опрокинулся, захрипев. Мирослава испуганно вскрикнула и на ноги было вскочила, запоздало осознав, что богато расшитый бисером сарафан ныне багряными пятнами усеян. Руки ее затряслись, из глаз брызнули слезы. Много слышала она страшных рассказов о тюрках, что народ ее долгие годы терзали. Будто врагов своих они в чане варят, а после едят, кумысом запивая. Что не люди они вовсе, а оборотни и с наступлением ночи в огромных зверей перекидываются, совершая набеги. Потому и боялась княжна волчьего воя до дрожи. Или, что хворых своих они за городские стены забрасывают, распространяя болезни, обрекая мирян на мучительную гибель. Ложны али правдивы были эти истории теперь уже совершенно неважно, ибо для самой девицы отныне ничего нет страшнее, чем неминуемо приближающийся стук сотен копыт и лязги клинков, сопровождавшие прорвавшихся за ворота тюркских конников. Так приближается смерть и ее шаги слышны уже совсем близко. — Далече собралась, княжна?! — гаркнул Борислав, успев перехватить за руку кинувшуюся было наутек невесту, с силой сжав узкое запястье, сорвав с девичьих губ полузадушенный вскрик. — Обещала ведь разделить со мной и горе и радость, быть в болезни и здравии, по жизни моей и по смерти. Настало время клятву исполнить! — Тогда и тебе надобно о своей части клятвы припомнить — опорой мне быть и защитой! Да только вижу я, что лживы твои обеты! Не успев женой своей назвать, в лапы смерти меня толкнул! — вскинулась девушка, собрав все свои силы, и попыталась было рвануться из княжеских рук, но не смогла сделать и шага. Отовсюду раздавались крики, а подворье охватила паника и суматоха. Она отчетливо видела, как гибнут люди под копытами лошадей, скошенные стрелами или рассеченные надвое падают наземь. Неужели ее саму ждет такая судьба? И все почему? По воле мужчины, так и не ставшего ее мужем, что имя свое носил понапрасну? Слабым он воином оказался, тщедушным. — Ах ты, лоха распроклятая! Ну, погоди у меня! — взъярился князь и замахнулся было, когда рядом с ним приземлился всадник, ловко перемахнувший через стол. Вынужденный защищать себя, мужчина разжал пальцы, что до этого стискивали девичью кисть и Мирослава, подобрав юбки, стремглав рванула прочь, не разбирая дороги. То и дело, она бросалась то в одну сторону, то в другую, пытаясь прошмыгнуть между конниками, перепрыгивая через тела тех, с кем еще недавно сидела за одним столом. Однако, как бы она не петляла между домами, скрыться от захватчиков казалось невозможным. Они были повсюду. Скакали по испещренным следами от телеги дорогам, таща за собой привязанных веревкой к седлам горожан, которым не посчастливилось попасться на пути. Громили и жгли добротные избы, обращая их в обугленные руины. Видела княжна, как схватили они местного попа и накинув на его тощую шею веревку, повесили прямо на воротах храма. Нехристи! Воистину нехристи! Утирая лицо грязным от копоти рукавом, она притаилась возле завалинки, пытаясь перевести дыхание, когда где-то совсем неподалеку послышался истошный девичий крик, пробравший ее, казалось, до самых костей. Превозмогая собственный ужас, Мирослава подобралась и осторожно выглянула из своего укрытия, устремив взгляд в сторону, откуда доносились крики и возня. Один из степняков прижимал к земле девчушку, немногим младше самой княжны, нетерпеливо с треском разрывая юбки ее сарафана, обнажая ноги и бедра. Свое решение девица толком не обдумала, хотя подспудно понимала, чем может обернуться для нее такой поступок, ведь бросаясь на помощь к этой несчастной, она сама обнаружила себя. Однако времени не было и она сама даже не поняла, как в ее руках оказалось коромысло, заимствованное, очевидно, у стоящего поблизости колодца. Замахнувшись, она что было сил обрушила удар на голову конника, что как-то коротко каркнул и обмяк, повалившись на свою жертву. Упав рядом со степняком, Мирослава схватилась за ремни-лямки, стягивающие его нагрудные защитные пластины с наспинными, и потянула на себя, приложив при этом немало усилий, чтобы скинуть тяжелое мужское тело, закованное в латы, набок. — Ты как? — помогая девчонке сесть, поинтересовалась княжна. — Он… Успел тебе что-то сделать? — с трудом сглотнув вставший тошнотворный ком в горле, добавила она. — Не молчи же! — Нет, я… — отмерла, наконец, жертва насилия и затрясла головой, судорожно оправляя то, что осталось от ее юбок. — Я в порядке. — Тебя звать-то как? — внезапно поинтересовалась княжна. — Ждана, — всхлипнула та в ответ. — Ты бежать можешь? — нетерпеливо изрекла Мирослава, когда за их спинами раздался топот копыт и ранее заданный вопрос отпал сам собой. У них попросту не было иного выбора. — Вставай скорее! Бежим! Вдвоем они были слишком заметной мишенью и потому, миновав пару дворов, княжна толкнула спутницу в одну сторону, а сама пустилась было по другой улице, но далеко ей уйти не удалось. Жгучая боль пронзила тонкую щиколотку в месте, где ее обхватил конец тюркской плети, будто кто-то надел ей на ногу раскаленную железную колодку, а уже через мгновение девушка с вскриком повалилась на землю, стирая в кровь кожу ладоней, которыми пыталась хоть как-то смягчить падение. Расшитый жемчугом и драгоценными камнями кокошник, что был преподнесен ей в качестве подарка женихом, откатился в сторону и золотые кудри рассыпались по спине и плечам. Мир перед глазами все еще продолжал вертеться, когда длинные пряди ее волос стиснули в кулак у самых корней и резко потянули, вынуждая зашипеть от боли. Кто-то из степняков волок ее за собой по улице в сторону главной площади города, будто пыльный мешок, не обращая совершенно никакого внимания на страдания девушки. Дрожащими пальцами она цеплялась за мужское запястье, пытаясь хоть как-то облегчить боль, что с каждым мгновением становилась все более невыносимой. Казалось, еще немного и он попросту вырвет ей волосы вместе с кожей. А потом внезапно все закончилось. Тюркский воин что-то сказал на родном наречии и толкнул ее вперед, буквально швырнув под ноги своему предводителю, ныне восседавшему на княжеском месте во главе стола, за которым еще совсем недавно пировали. Не сразу княжна смогла прийти в чувства, но первое, что увидела, разомкнув веки — это высокие сафьяновые сапоги, надетые на крупные мужские ноги, облаченные в широкие черные шаровары и полы подбитого мехом кафтана. Опираясь на саднящие ладони, девушка, наконец, смогла сесть и поднять глаза на человека, по вине которого была вынуждена пережить сегодня весь этот кошмар, но отчего-то ей казалось, что и это еще не конец. Перед ней сидел высокий, но довольно тучный мужчина, что не давало, впрочем, оснований усомниться в его боевых навыках. Его темные, чуть вьющиеся волосы были откинуты за спину и лишь небольшая их часть была собрана в пучок на самой макушке, а широкий лоб был перехвачен кожаной лентой, украшенной непонятными для девицы кованными изделиями. Он внезапно улыбнулся ей и сердце Мирославы пропустило удар. Теперь лицо мужчины без всяких преувеличений можно было назвать хищным, ибо скалился он, как самый настоящий зверь. — Астай, где ты нашел это сокровище? — осклабился Ту Кашэ, пригладив пальцами жидкую бороденку, бросив взгляд в сторону своего сотника. — Эта девка убила Жаргала! Прыткая больно. Бежать пыталась, — гаркнул конник, плюнув куда-то себе под ноги, глядя на сидящую подле ног предводителя девчонку со всем возможным презрением. — Убила, значит? — заинтересованно изрек тегин медвежьего войска и внезапно расхохотался, из-за чего княжна в испуге отпрянула, но мозолистые пальцы Ту Кашэ с силой впились в ее щеки, удерживая на месте, а после и вынуждая подползти поближе, дабы он мог лучше ее рассмотреть. — Строптивица, — снисходительно усмехнулся мужчина и пусть Мирослава не понимала его слов, но смысл интонации смогла уловить довольно четко. Недолго думая, она резко подалась вперед и сомкнула зубы на открытом участке кожи между большим и указательным пальцами мужчины, вынуждая того одернуть руку и, очевидно, грязно выругаться. Впрочем, казалось, что случившееся пуще прежнего его развеселило. — Кусаешься, как змея! Уверен, ты понравишься Великому хану! — Не трогай ее! — раздалось внезапно где-то невдалеке и княжна по инерции повернула голову на голос, не сразу сумев разглядеть в побитом, сидящем на коленях мужчине, своего жениха, к горлу которого был приставлен изогнутый клинок, уже успевший крови отведать. — Что сказал? Плохо слышно! — продолжал веселиться степняк, нарочито приложив к уху раскрытую ладонь. — Нугай, что бормочет этот жалкий червяк? — Велит вам не трогать девку, — мгновенно отозвался толмач, встав по правую руку от своего господина, почтительно склонившись. — Так значит, твоя женщина? Слыхал я, что русичи девок своих от чужаков прячут, но не думал, что в этом есть большая нужда. Теперь же я в этом убежден. И от того еще более тяжким кажется мне твое преступление, — басисто изрек Ту Кашэ, что в мыслях уже воображал, как щедро вознаградит его Великий хан за то, что кровью зарвавшегося руса он смог смыть нанесенное всему роду Ашиле оскорбление и отомстить за убитого соплеменника. А сидящая подле его ног пленница станет прекрасным подарком для кагана. — Разве не знаешь ты, что все сокровища принадлежат Великому хану? А ты скрыл от его глаз такую драгоценность! Уверен, ты знал бы об этом, если бы выслушал моего посланника, а не велел вздернуть его на дыбе. Как знал бы и о том, что обязан отныне платить за свою безопасность: мехами и золотом, скотом и провизией, оружием и людьми. И срок этой выплаты истек еще вчера. А теперь ты и твой город поплатитесь кровью! — перевел слова вождя толмач и согнанный на площадь люд, зашелся в отчаянном вое, кляня своего князя за его глупость. — Нет-нет, подождите! Это недоразумение! Если бы я только знал, что гонец сей вез такое важное послание, бы никогда…! В том, что случилось нет моей вины! Он и его сопровождение напали на нас! — вскинув связанные руки, Борислав было дернулся в сторону занявшего его места степняка, но стоящий позади него сарбаз, не церемонясь, толкнул князя в спину, вынуждая того завалиться на землю, извозившись в пыли и копоти, что мгновенно забивались в глаза, нос и рот. — Теперь ты там, где тебе и место! — выплюнул воин «медвежьего» войска. — Напал, значит? Я вижу, как тяжело ты ранен! — рассмеялся Ту Кашэ, но веселья в его голосе поубавилось. Распластанный по земле рус был столь жалок, что казалось невероятным расточительством тратить на него время, учитывая, что он планировал покинуть древлянские земли уже с рассветом. Его миссия здесь была завершена и после столь долгого путешествия каган, наконец, призвал его домой. — Я все уплачу! Клянусь, уплачу! Она…! — задыхаясь от ужаса, Борислав вытянул руки, указывая в сторону обещанной ему в жены девушки, и продолжил. — Она дочь покойного князя Изяслава и племянница князя Юрия, а теперь и моя княгиня! Богатый город Муром за свое возлюбленное дитя все до последнего серебряника отдаст, только дайте время и получите даже больше! — Проклятый Иуда! — сипло прошипела девушка, дернувшись в руках степняка, словно готовая в любой момент сорваться и лично выцарапать изменнику глаза, но тюрк легко удержал ее за плечо. Более ни слова она не сказала, молча слезы глотая. Все происходящее казалось дурным сном, но напрасно Мирослава надеялась проснуться. Кровь на ее руках и одежде была, как никогда реальной, а от тошнотворного запаха горящей плоти и смерти кружилась голова. Он забивался в легкие, оседал привкусом тлена на языке и скручивал в тугую пружину нутро, что и без того, казалось, в пятки ушло, в ожидании собственной участи. — Удивил, так удивил, князь. Никогда прежде я не встречал человека более ничтожного и жалкого, чем ты. Потому-то и раздирает вас междоусобица, что глупы вы и самонадеянны. Там сторговаться пытаетесь, где речи о цене не идет и вовсе, — после недолгого молчания молвил тегин «медвежьего» войска и поднялся на ноги, разминая затекшую спину. — Запомни напоследок, что истинный муж руки к женской юбке только с одной целью тянет, но не за тем, чтобы под ней от врага укрыться, — под всеобщий гогот степняков продолжил Ту Кашэ и махнул рукой, подзывая к себе Астая. — Все ценности описать и погрузить в повозки, мужчин в цепи, женщин в кибитки, кроме старых и немощных, — распорядился тегин, а после кивнул в сторону смертельно бледного руса, что окончательно растерял остатки достоинства, сложив руки в молитвенном жесте, толком не понимая, что его Бог оставил его. — А этого трусливого шакала прибить к воротам. Не умел жить по-княжески, значит и смерти достоин поганой. Не слышала княжна более ни зычного гарканья захватчиков, на своем черном наречье говоривших, ни мольбы стариков, тюркскими клинками скошенных, ни криков Борислава, из рук степняков рвущегося, когда те его к воротам тащили. Залитая кровью и покрытая золой и пеплом городская площадь расплылась перед глазами мутным маревом, а ослабевшие руки более не могли удержать изнуренное в бесполезных попытках убежать тело. И она бы почти наверняка растянулась на земле, если бы не подхватившие ее сильные руки сотника, который живо зашагал вместе с ней к крытой войлоком телеге. С рассветом отряд «медведя» покинул корчащийся в предсмертной агонии, полыхающий город.