По законам степей

Отягощенный рабами и товарами отряд «медведя» продвигался медленно. Куда медленнее, чем того хотелось бы его предводителю, что хотел как можно скорее вернуться в стан и доложить Великому хану об итогах путешествия, которое и без того уж слишком затянулось. Заставшие их на половине пути ливневые дожди совсем не облегчали дорогу, словно бы сама природа этих мест противилась произволу степняков и препятствовала тому, чтобы увезти своих детей на чужбину. Армия Ту Кашэ хоть и была обучена преодолевать большие расстояния за короткое время, загоняя лошадей, но неповоротливые кибитки, крытые войлоком, тяжело и скрипуче переваливались с одного колеса на другое и увязали в грязи, затрудняя кочевникам путь. Вынужденные привалы, необходимые больше для того, чтобы пересчитать не выдержавших трудной дороги пленников, некоторых из которых, все еще дышащих и молящих о помощи, просто оставляли по пути, приходилось делать все чаще. Раздражение среди степняков становилось все более очевидным, множилось и росло недовольство, которое срывали на ни в чем неповинных людях. В частности, и без того вусмерть перепуганным девкам, что унылой вереницей плелись в караване, уже выбившимся из сил, везло меньше всего. Видела как-то Мирослава, из-за тяжелого полога кибитки выглядывая, как степняки прямо в дороге пленниц на груженые тканями или мехами телеги заваливают, руками грязными и мозолистыми под подолы извозившихся в пыли юбок лезут. Слышала, как кричали несчастные, на помощь зовущие, но прийти ей было неоткуда. Сорванные до хрипа голоса тонули в шумном гоготе и ржании лошадей. Попыталась она однажды наружу было высунуться в бесполезной попытке это бесчинство прекратить, да только подскочивший к кибитке Астай изогнутой саблей у нее прямо перед носом лязгнул, гаркнув зычно: — Смирно сиди, не то на ее месте окажешься! Княжна по-прежнему не понимала ни слова, но уверена была, что бранный рот этого кочевника лишь на угрозы способен. Этот мужчина с темными, почти черными глазами, что девица про себя нарекла бесовскими, с выстриженной головой, кроме одного большого чуба на затылке, заплетенного в тугую косу, пугал ее до чрезвычайности. Помнила она, как в вечер ее свадьбы, кровавой жатвой обернувшийся, он волок ее за волосы едва ли не через весь город и если бы не приказ предводителя, то, вероятно, убил бы ее, не задумавшись. От исходящей от него тогда ярости даже дышать становилось трудно. Однако упрям и несгибаем русский характер, с молоком матери впитанный да отцом заложенный. Не желала она бывшему жениху уподобляться, трусость которого ей оков избежать не позволила. — Грязный вымесок!* — выпалила пленница, из-за спины испуганное «оханье» Жданы сумев различить. — Языка твоего поганого я не понимаю, да и незачем, — неожиданно спокойно молвил кочевник, девичье лицо за подбородок свернутым кнутом из сыромятной кожи приподняв. — А вот тебе запомнить надлежит, что за брата моего Жаргала ты со мной кровью расплатишься. И не думай, раз предводитель Ту Ка тебя Великому Хану в подарок выбрал, то гнева моего избежать сможешь. — Довольно пугать девку, Астай. Она и без того едва дышит, — произнес внезапно показавшийся из-за спины сотника толмач. — С каких пор кому-то вроде тебя позволено отдавать мне приказы? Или ты забыл свое место, Нугай?— толкнув княжну обратно вглубь кибитки и задернув полог, отозвался степняк, развернувшись к соплеменнику. — О своем месте я хорошо помню и им доволен, в отличие от тебя. Или забыл ты, что она… — указав пальцем в сторону кибитки, где за разворачивающейся сценой сквозь узкую щель в пологе наблюдала девушка. — Собственность Великого хана, на которую ты покуситься грозишь, ничуть не таясь. Наказание за это тебе лучше меня должно быть известно, — строго молвил Нугай, без страха в глаза сотника глядя, хотя тот и превосходил его и в летах и в чине. — Тебе-то, что за дело? — вскинулся Астай, грозно на сабраза двинувшись, возвышаясь над тем чуть больше, чем на полголовы. — А, может, кровь гнилая в тебе внезапно взыграла? Что ответишь мне, толмач?— насмешливо изрек сотник, сверху вниз на кочевника глядя. Пальцы Нугая инстинктивно на рукоять сабли из буйволиного рога легли, костяную ручку с силой стиснув, что от зорких глаз Астая не укрылось и тонкие губы его в ядовитой улыбке дрогнули. — Тегин звал тебя,— холодно сообщил толмач, самообладание сумев все же сохранить. Но желание обагрить кровью этого шелудивого пса сталь своего клинка от того меньше не стало. Возможно, когда-нибудь он сделает это. Но это будет не сейчас и не завтра. Все еще глядя вслед удаляющемуся сотнику, за которым сегодня осталось последнее слово, Нугай приблизился к кибитке и не отодвигая полог, произнес на родном для княжны наречии, отчетливо понимая, что она, ведомая любопытством, наверняка все видела. — Я дам тебе хороший совет. Не зли Астая, если хочешь дожить до прибытия в стан Великого хана. Ведь, как говорят у тебя на родине — не буди лихо, пока оно тихо. Этот шакал не перед чем не остановится и угрозу свою убить тебя выполнит, только осторожной быть перестанешь. — А, что если ненависть его ко мне не проклятье, а дар? От клинка его умереть для меня благо, чем всю жизнь коленопреклоненной у ног вашего хана влачить, честь свою и совесть отринув, — отважно молвила княжеская дочка, когда по ту сторону полога тихий бархатный смех раздался. — Ты дитя еще неразумное и о чем болтаешь, сама толком не ведаешь, — усмехнулся Нугай, к деревянному боку кибитки привалившись, руки на груди сложив. — Смерть своих людей ты своими глазами недавно увидела. И, что же? По нраву пришлось? Много ли блага в том, чтобы на тюркскую сталь быть нанизанным или в пламени, твой город охватившем, сгинуть? А, может, вороньем по пепелищу растасканной быть — это благо? — больнее хлыста семихвостого каждое слово кочевника било, до самых костей, казалось, рассекая. Да только на то и был расчет толмача. Коли сейчас девку эту безумную образумить не удастся, так и пропадет вовсе. И, вероятно, прав был Астай в своем издевательстве, что в сердце Нугая жалость губительная корни пустила и уже проросла. К той, что с одних краев с его матушкой ныне покойной была. — Коли о моем благе печешься, так бежать помоги! — неожиданно взмолилась девушка, из-за полога показавшись и что было сил в жесткие наручи степняка вцепилась дрожащими пальцами. — Раз на одном со мной языке говоришь, значит и душу мою можешь почувствовать. Не прожить мне долго невольницей! Не от вражьей сабли, так вдали от родных краев зачахну! — Ты умом явно повредилась, княжна! — гаркнул толмач, от девицы шарахнувшись, словно чумная она. Глазами он взволнованно походный лагерь обвел, дабы убедиться, что нет у их беседы свидетелей, а не то им обоим головы не сносить. — Сама в Тамаг** торопишься да меня за собой тащишь! Никогда впредь мужчины сама не касайся, коли не хозяин он тебе или муж! Заметит кто и оба на плахе головы сложите! — Так от чего живы те до сих пор, кто девушек, против воли из родного дома увезенных, насильничает?! Сколько их поруганных теперь, на горькую судьбу обреченных?! — праведным гневом преисполненная, воскликнула княжна. — Челяди такая судьба на роду написана, а ты другого полета птичка — знатная и родовитая, низко никогда не летала. Жизнь любого кагана или тархана украсишь. От такой и дитя заиметь не постыдно, — безучастно изрек толмач, на побледневшую вмиг Мирославу с легким снисхождением взглянув. — Чего зенки таращишь? Кто знает, быть может, твоя судьба к тебе благосклонна будет и милость у Великого хана ты сможешь снискать? Золотом тебя да мехами одарит, ни в чем нужды знать не будешь. Да степи наши широкие тебе домом станутся. — Да, как у тебя только язык повернулся, охальник окаянный?! — в плечо Нугая княжна, что было сил толкнула, чужими предостережениями пренебрегая, и полог задернула, ладони к щекам от гнева полыхающим приложив. — Забавная ты, — усмехнулся едва различимо толмач и прочь к жеребцу, невдалеке поджидающему, зашагал. — Ну, нет! Ты слышала, что он здесь только что наговорил?! — все еще вне себя от возмущения вопрошала Мирослава, обращаясь к сидящей все это время в углу кибитки девушке. — Никогда со степняком княжеская дочка не ляжет! Да еще и венчанная с человеком, которого эти нехристи сгубили! — Неужто по князю преставившемуся тоскуете? — тихо поинтересовалась Ждана и осторожно подползла к сестрице по несчастью, за руку ту опасливо тронув. — Не самым достойным он был человеком, но и смерти такой не заслуживал. Да и как могу я иначе судить, если кровь наша пролита русская? И почему? По прихоти неизвестного мне двуногого зверя, чьи орды несметные уже который год наши земли разоряют и жгут, — надсадно вздохнула Мирослава, пальцы девичьи собственными сжав легонько. — Не дает Господь тех испытаний, что мы вынести не в силах. Быть может, судьбы ваша вовсе не здесь, а в чужих краях? — молвила крестьянская девушка и неожиданно решилась на откровение. — В услужении у семьи местного старосты я была с рождения и матери с отцом никогда не знала. За любую провинность Алексей Иванович розгами нас порол, не жалея, да в холодном подполе иногда запирал, где темно было и сыро, словно в гробу. Словом, жилось не сытно и спалось не мягко. Я к другой жизни не приучена и для меня, в сущности, ничего не меняется. Верно толмач говорил. Я — челядь, — горько улыбнулась Ждана, глаза на молодую княжну подняв. — Но вы — не я. И потому одну судьбу нам делить на двоих вовсе незачем. У вас еще есть возможность прожить хорошую жизнь, так воспользуйтесь ею и не дайте собственному упрямству и ложной гордости вас погубить! — Кабы все было так легко, как ты говоришь, — едва различимо отозвалась Мирослава, грустно голову склонив. — Оглянитесь вокруг. Мы посреди огромного войска, что везет нас в далекие степи. Легко отныне не будет уже никогда, — вторив спутнице, Ждана поправила подбитый мехом плащ на плечах княжеской дочки. Его пару дней назад к ним в кибитку забросил один из кочевников, пробормотав что-то на своем черном наречии. — Знаешь, — неожиданно изрекла девушка, что предводитель «медвежьего» войска прочил в подарок Великому хану, подняв на товарку глаза. — Я рада, что ты со мной. — Вы не оставили меня в беде тогда, в городе. И я не оставлю вас, — скромно улыбнувшись, доверительно сообщила Ждана. Кибитку внезапно качнуло и снова заскрипели колеса. Отряд «медведя» Ту Кашэ продолжил свой путь на Восток. С каждой верстой становился все более незнакомым пейзаж здешних мест и даже воздух, тягучий и сладковатый, казалось, вдыхался иначе. Медленно тянулось время, в пути проведенное, разнообразием не отличавшееся. Его ощущение терялось в плавно перетекающих в ночь днях, в часы которых пределы своей крохотной тюрьмы княжне доводилось покидать нечасто, да и то по нужде, о которой вслух не говорят. От глаз прочих кочевников ее старательно скрывали, дабы лишний раз глаза мужские тонким девичьим станом не бередить. И лишь к исходу девятнадцатого дня «медвежье» войско, наконец, пересекло границу владений Великого хана. — Кажется, прибыли, — несмело молвила Ждана, осторожно войлочный полог отодвинув, разглядев уже виднеющиеся невдалеке высокие деревянные ворота с помостом, на котором стояли тюркские лучники, и протянувшийся на многие километры частокол, что лагерь кагана окружал. — Все-таки добрались до этого проклятого края, — мрачно изрекла княжна, аккурат за плечом товарки пристроившись, настороженно сквозь тонкую полоску меж полами ткани, наружу обзор открывающую, поглядывая. Мимо проплывали юрты, большие и поменьше, часть из которых совершенно точно была жилой, а часть отведена под прочие нужды: оружейная, мыльная, кухня. Где-то среди них наверняка затерялось и жилище знахаря или шамана, а также тюркский храм. О вражьем Боге, впрочем, Мирослава знала крайне мало, но была уверена, что где-то должно быть место, где эти нехристи сами становятся смиренными рабами и преклоняют головы. То тут, то там сновала краснощекая ребятня, размахивая деревянными мечами. Женщины, облаченные в цветастые халаты, подпоясанные кожаным ремнем или широкой полоской ткани, а кто-то и в короткие кафтаны, одетые поверх широких штанов, степенно перемещались между жилищами, неся в руках пузатые кумганы*** или подносы, груженые разной снедью: мясом, орехами, фруктами. — Они такие… — начала было крестьянка и тут же смущенно смолкла, слова подбирая. — Не похожие на нас? — подсказала княжеская дочка, на какое-то мгновение испытав чувство умиления от детской непосредственности спутницы. — Да, верно! — Твоя правда, — тихо усмехнулась Мирослава и глаза от просвета, за которым такой чужой и незнакомый для нее мир простирался, отвела. — Слишком не похожие, — едва различимо добавила она, когда кибитка внезапно остановилась и чья-то рука резко одернула полог. — Вылезай! — потребовал возникший перед глазами княжны сотник. — Кому говорю? А ну, пошла! — подавшись вперед, Астай бесцеремонно схватил девушку за руку, вопреки протесту, и буквально выволок ее из повозки. — Отпусти меня, бес проклятый! — рвалась из цепких мужских рук Мирослава, тревогой и страхом снедаемая. Хватка на запястье внезапно исчезла и не удержавшаяся на ногах девица повалилась на землю, собственным вздохом подавившись, будто удар из нее всю душу вышиб. Где-то фоном слышался перепуганный голос Жданы, что становился все дальше и тише, но не могла княжна разглядеть куда уводили ее товарку. Белесыми пятнами шел мир перед ее глазами. Изнуренные долгой дорогой тело и разум, казалось, начинали ее предавать. — Немедленно прекратить! — раздался поблизости зычный голос Ту Кашэ, а вскоре показался и сам предводитель «медвежьего» войска, на своего сотника с плохо скрываемой яростью смотрящий. — Весь этот путь я берег эту девчонку для Великого хана, а ты решил его трофей извести и подвести мою голову под меч? — Она сама навзничь опрокинулась, моей вины в этом нет, — в то же мгновение отозвался степняк, уверенно плечи расправив. Однако упершийся ему в левый бок короткий однолезвийный клинок заметно поубавил его пыл. — Я тебя сейчас сам опрокину да так, что больше не встанешь, — с расстановкой изрек предводитель Ту Ка, своей угрозы в нарочито спокойном тоне не скрывая. Губы, наблюдающей за разворачивающимся действом, Мирославы неожиданно для нее самой дрогнули в улыбке при взгляде на пристыженного и смирного сотника. — Не смей испортить вечер моего триумфа. А теперь поди с глаз моих, — закончил мужчина. Подчинившийся приказу Астай напоследок окинул княжну уничижительным взглядом, вскочил на коня, вдарив тому под бока и унесся прочь, поднимая после себя клубы пыли. — А ты отныне больше не смей вести себя, как дикарка, не то пожалеешь, что на свет родилась. Здесь лагерь Великого хана, а не тот захудалый городишка, откуда ты родом. — внезапно обратился Ту Кашэ к княжне и жестом руки подозвал стоящих чуть поодаль женщин, что прежде не решались подойти без приказа. — Сегодня вечером я представлю ее Великому хану, так что сделайте все, чтобы она была к этому готова, — распорядился предводитель «медвежьего» войска и пока женщины, окружившие девушку, помогали ей подняться на ноги, бросил напоследок все это время стоящему у него за спиной толмачу. — Переведи ей все, что я сказал и объясни, что требуется. И что бы без глупостей! — Что он сказал?! Кто они такие?! — взволнованно выпалила девушка, пытаясь уйти от прикосновений окруживших ее женщин. — Послушай меня ради своего же блага, — несколько устало произнес Нугай и коротко вздохнул. — Ничего плохого они тебе не сделают. Отмыться помогут и накормят. Все, что от тебя требуется — это не противиться. Вечером Великий хан устраивает той**** для своей семьи и тарханов по поводу победы сына над войсками Тан и взятии Яньмэнь. Там предводитель Ту Ка и представит тебя ему. Будь благоразумна, — увещевал невольницу толмач. — Глаз от пола не поднимай и дерзить не пытайся. Совершишь ошибку и уже никто тебя не спасет! — Зачем ты говоришь мне все это? Зачем от беды уберечь пытаешься? — немного погодя, безучастно изрекла Мирослава. — Ты мне кое-кого напоминаешь, — коротко отозвался Нугай, за дрогнувший голос себя коря да девчонку недобрым словом поминая, что воспоминания болезненные в душе разбередила. — Кого? — живо поинтересовалась княжна, но ее вопрос остался без ответа. Степняк стремительно удалялся, а она, ведомая женщинами, вошла в юрту. Внутри приятно пахло какими-то благовониями и маслами, тихо потрескивали паленья в очаге под медным казанком, а под войлочным потолком, покрытым цветастой тканью клубился пар, исходящий от наполненного до краев водой глубокого чана. — Снимай одежду, — внезапно произнесла одна из женщин. На вид ей было не более сорока, как и прочим. Черты ее лица все еще хранили былую красоту, но годы все же начинали брать свое. — Ты не понимаешь, да? — добавила она и девушка рассеянно кивнула, хотя подспудно понимала, что от нее хотят. За день до свадьбы местные женщины также отвели ее в баню, намереваясь ей ее женское нутро разъяснить и на скорую беременность напутствовать. Тогда эта процедура показалась ей довольно смущающей, но сейчас она была скорее унизительной. Неужели ей придется пережить это снова? — Надо снять одежду, — упорствовала степнячка, демонстративно ворот своего халата подернув. — Я помогу, — предложила она, пока прочие женщины были заняты каждая своим делом: одна проверяла воду в чане, периодически разбавляя ее, другая что-то помешивала в продолговатой плошке, а третья суетилась возле сундука, вынимая из него то один, то другой наряд, что своей откровенностью ввергал Мирославу в праведный шок. Неужели они и, правда, думают облачить ее в это полупрозрачное тряпье? Какой стыд! — Вы все еще возитесь? — послышался со стороны входа в юрту скрипучий голос и уже через мгновение перед глазами девушки предстала грузная на вид женщина, при виде которой остальные четверо почтительно склонились и сомнений в ее статусе больше не осталось. Только человек, что помогал другим на свет народиться, мог заслужить подобное уважение. — Поторапливайтесь, не то с тегином Ту Кашэ объясняться придется, почему она не будет готова вовремя. А он сегодня особенно нетерпелив. — Простите, Йишик-ханум, — испуганно молвила кочевница и буквально сдернула с княжны длинную рубаху, оставив ее абсолютно нагой под пристальным взглядом повитухи. — Расставь ноги, — потребовала Йишик-ханум и Мирослава в недоумении нахмурилась, бросив вопросительный взгляд на стоящую за спиной женщины степнячку. Та шустро похлопала себя по бедрам и одной ногой сделала небольшой шажок в сторону, вторую же оставив на месте, словно бы пытаясь объяснить невольнице, что от нее требуется. Княжна хотела было заупрямиться, да только отчего-то казалось ей, что даже если она попробует, Йишик-ханум скорее связать ее прикажет, но своего добьется. И потому, как бы унизительно это не было, но девушка послушно расставила ноги на ширине плеч, ощущая, как крючковатые пальцы женщины касаются ее естества, не слишком осторожно щупая, проникая внутрь не более чем на одну фалангу, чтобы спустя пару мгновений удовлетворенно заключить: — Чиста. Осмотрев грудь и еще немного ощупав живот, повитуха, наконец, отдала распоряжение и княжне помогли забраться в чан. Воистину это было самое прекрасное, что с ней случалось за неполный месяц всего этого кошмара. С нескрываемым удовольствием она нежилась в теплой воде, пока Дуйгу (имя степнячки ей стало известно из их разговора и это, пожалуй, было единственным, что уяснила для себя Мирослава) старательно намывала густые золотистые пряди ее волос, осторожно пропуская их сквозь пальцы. Правда, о том, что вовсе не для нее так стараются кочевницы княжна вовсе старалась не думать. В эти самые мгновения она запретила себе размышлять обо всем, что происходит за пределами этой мыльни. — Что же это? — внезапно произнесла сидящая по левую руку от княжны Ешиль, разглядывая тонкое девичье запястье, окольцованное внушительной гематомой, что расцвела уже вскоре после отъезда Астая. — Разве можно ее такую показать Великому хану? — Это уже не наше дело. Приказ тегина Ту Кашэ, ты и сама знаешь, — отозвалась из-за спины Мирославы Дуйгу и зачерпнув чистой воды, осторожно принялась смывать с волос будущей ханской наложницы пенный, пряно пахнущий травами раствор. Мгновения искреннего счастья всегда столь скоротечны, в отличие от тех, что болью и страхом наполнены. И теперь беззаботная прежде княжеская дочка понимала это, как никогда явственно. Позволив себе несколько часов неги, сейчас она попросту боялась покинуть пределы юрты, за которыми ничего, кроме неизвестности ее не ожидало. Стоило только вообразить, что придется ей сейчас через весь ханский лагерь в таком виде пройти, да еще и простоволосой, так ужас охватывал. Хотя и без того долго с кочевницами она бранилась, но все же смогла выторговать для себя куда более приличный наряд, чем все те, на которых настаивали женщины. Но даже он, как ей казалось, являет миру слишком многое. Квадратный вырез горловины платья насыщенного синего цвета открывал вид на острые, молочные ключицы и лебединую шею, а в талии ткань слишком плотно прилегала к телу, словно бы вторая кожа, обрисовывая тонкий силуэт. А широкий, расшитый бисером и золотой нитью пояс лишь подчеркивал девичью хрупкость. Благо, что хоть многослойные юбки скрывали тело ниже пояса от любопытных глаз, хотя их ткань и была достаточно легкой, почти воздушной. Та же была на рукавах, но уже только в один слой, и красиво струилась по плечам, собираясь в манжетах, обхвативших запястья. Предупредительная Ешиль все же решила скрыть от посторонних глаз следы чужой жестокости. Жаль, что это никак не поможет избежать ее в будущем. — Какая красавица! — вполне искренне восхитилась Дуйгу, отступив от невольницы на пару шагов, после того, как закрепила последнюю шпильку в ее прическе, что была, впрочем, незатейлива, но невероятно шла самой княжне. Едва ли только она сейчас осознавала это. Быть привлекательной для здешнего хозяина и приковывать к себе чужие, нежеланные взгляды ей не хотелось совершенно. — Сколько можно ждать?! Той вот-вот начнется! А ну, прочь с дороги! — послышался из-за застенок юрты преисполненный нетерпением голос Ту Кашэ. Вмиг побледневшие женщины, не сговариваясь, переглянулись, но Мирослава дожидаться пояснений не стала и сама поднялась на ноги, ощущая, как каждый новый дается с невероятным трудом, словно бы ее ноги отягощали железные колодки. Отодвинув тяжелый полог юрты, невольница, наконец, предстала перед предводителем «медвежьего» войска. — Великий Тенгри! Что за красота такая! Признаться честно, теперь я даже жалею, что не оставил тебя себе. Но закон есть закон, — насмешливо расшаркался мужчина и кивнул на веревку в своих руках, передернув плечами. — Всего лишь меры предосторожности, дабы самой себе ты навредить не надумала. От лживого и насквозь пропитанного лицемерием участия Ту Кашэ было буквально тошно, как и от его присутствия, которого всеми силами хотелось избежать и потому княжна молча протянула ему запястья. Он вел ее, словно жертвенную овцу на закланье и другой конец джутовой веревки, зажатый в его тучных пальцах, был лучшим доказательством ее слабости. Этот день, когда ее буквально втоптали в грязь и развенчали ее доброе имя, она не забудет никогда. Ненависть к идущему впереди нее мужчине, забурлившая внутри столь неожиданно, буквально обожгла, адским пламенем истекающее кровью нутро опалив. «Он должен поплатиться за все!» — внезапно возникло в голове княжны и она, испугавшись собственных мыслей, судорожно вздохнула. Словно бы не ее собственные слова поминальным набатом бились где-то на подкорке сознания, а сам лукавый внутри нее говорил. Будущая ханская наложница и не заметила, как замедлила шаг и степняку пришлось подернуть ее за край веревки, словно бы приводя в чувство. Мирослава медленно подняла глаза, воззрившись на поистине огромную юрту, куполом тянущейся, казалось, куда-то в небеса. Впрочем, столь обширной она была не только снаружи, но и внутри. Ханское жилище без труда вмещало в себя три ряда небольших, низких столиков, расставленных по обеим сторонам от центрального входа, за каждым из которых сидели приближенные тамошнего властителя, а по другую его сторону располагалось место самого кагана. По левую руку сидели музыканты, наигрывая незатейливые, но воинственные мелодии, а меж столов плавно перемещались женщины, то и дело, наполняя вином тостаганы.***** Впрочем, вполне очевидным казалось, что кочевницы здесь скорее для развлечения гостей. Слишком уж бесцеремонно касались их степняки. — Предводитель «медвежьего» войска Ту Кашэ приветствует Великого хана! — торжественно приложив широкую ладонь с левой стороны груди, где билось сердце, почтительно изрек мужчина, склонив голову. — Приветствую, Ту Ка! Мы рады твоему возвращению! Наслышаны о подвигах твоих. Род Ашиле ты в диких землях русичей на долгие года прославил! — веселый смех, подхваченный десятками других, по залу прокатился и Мирослава все же решилась исподтишка взглянуть на говорившего мужчину, из-за широкого плеча Ту Кашэ осторожно посматривая. Каган, сидящий в противоположенном от нее конце юрты, был обладателем грубых черт лица: массивной челюсти, крупного носа, глубоко посаженных глаз, что из-под кустистых бровей смотрели на каждого по-звериному хищно. Он был высок и крепок, несмотря на возраст, с копной причудливых толстых, черных кос, по плечам струящимся, словно ядовитые змеи. А на своих коленях он держал заливисто хохочущую девушку, что с искренней, казалось бы, привязанностью и чувством льнула к мужчине, как можно ближе. «Значит, это и есть хозяин здешних земель? И это ему я принадлежу отныне? Чем прогневала я так тебя, Господи? Ведь и пост я исправно держала, нищим подавала, не злословила и козней никому не строила! Так почему?» — подумала про себя княжна, пальцы собственные до побелевших костяшек в кулачки сжав, ощущая, как холодеет все внутри от страха. — Проходи, садись, — любезно позволил Великий хан, благосклонно кивнув. Однако тут же повел рукой куда-то в сторону. — Но поприветствуй прежде моего Сунэра! В его честь я всех вас на этот той созвал. Тебе, быть может, неизвестно, но недавно Сун разбил войска злейшего врага нашего — Ли Шуляна и стратегически важный перевал Яньмэнь отныне наш! — преисполненный неподдельной гордостью изрек каган, на своего сына и наследника глядя, что вопреки столь щедрым похвалам по-прежнему оставался скромен. А недовольства Ту Кашэ, своей желчью едва не подавившегося, Великий хан не замечал и вовсе. — Нет для меня более ценной награды, чем одобрение Великого хана, — раскрытую ладонь к груди приложив, почтительно произнес молодой мужчина, сидящий за одним из столов по правой стороне юрты. Ни слова из праздной беседы тюркских мужей Мирослава не понимала, но на внезапно заговорившего кочевника взглянула с любопытством. Его длинные волосы цвета спелого каштана обрамляли узкое скуластое лицо и мягкими волнами струились по спине, заплетенные у висков в причудливые косы с вплетенными в них небольшими, замысловатыми украшениями. Облаченный в долгополый халат черного цвета с глубоким запахом налево и боковыми разрезами, расшитый узорами, с отложными лацканами и широкими манжетами цвета темного пурпура, он походил на человека высшего сословия и, вероятно, входящего в ханскую семью. «Уж не в его ли честь все это пиршество?» — внезапно задумалась княжна, вспомнив о словах Нугая. — Сун, ты слишком несправедлив к себе! — возразил каган, с укоризной головой качнув, крайне раздосадованный тем, что отпрыск в очередной раз преуменьшает свои заслуги. — Воистину, тегин Сун лучший воин на просторах наших степей! Я это признаю и поздравляю с победой! — нарочито подобострастно изрек напомнивший о себе Ту Кашэ, к виновнику сего торжества обратившись, внутренне сокрушаясь, что не может прямо сейчас разрубить этого высокомерного мальчишку пополам. Выходит, пока он устанавливал власть Великого хана в чужих землях, Сун воспользовался его отсутствием и снискал себе дешевую славу и легкую победу в битве, укрепив собственные позиции. Он ведь и сам мог сделать это и даже больше, а ему даже шанса не дали! Праздное настроение предводителя «медвежьего» войска было омрачено окончательно и бесповоротно. Он предполагал, что может не рассчитывать на слишком теплый прием, но чествовать тегина соколиной дивизии и пить за его здоровье казалось Ту Кашэ настоящим унижением. Потерявший всякий интерес к празднеству, он на какое-то мгновение даже забыл о стоящей позади него девчонке, о присутствии которой пришлось напомнить самому кагану. — Вижу, ты не один пришел. Не представишь нам свою спутницу? — заинтересовано изрек мужчина, усмехнувшись. Внезапно скуксившаяся в его объятиях наложница вновь попыталась было привлечь к себе внимание, но Великий хан одним взглядом призвал ее к молчанию. — Это знак моего нижайшего почтения, — заискивающе расшаркался воспрянувший духом Ту Кашэ и с силой подернул за веревку, что княжна едва удержалась на ногах, резко ступив вперед. — Как вам известно, я нес ваше слово в самое сердце древлянских земель, покоряя город за городом. И все же находились глупцы, решившие противиться воле Великого хана. В подворье одного из таких безумцев я и увидел эту девушку, решив, что просто обязан привезти ее сюда, дабы усладить ее красотой ваш взор, — певуче повествовал предводитель «медвежьего» войска. — И с чего ты решил, будто обычная девка достойна быть представленной Великому хану? — вступил в разговор еще один степняк, снисходительно взглянув на выслуживающегося изо всех сил соплеменника. А вот на русскую невольницу взглянул куда с большим интересом, долгим и бесстыдным взглядом девичий стан «огладив». Стушевалась под пристальным взором княжна и глаза отвела поспешно, ощущая, как внутри сердечко испуганное раненной птичкой бьется, словно бы вот-вот и ребра раздавит. Внимание сумасбродного кочевника, почти наверняка сказавшего очередную нелицеприятную гадость, ее откровенно пугало. Слишком сильно его улыбка ей волчий оскал напоминала и слишком хищной казалось наружность, хотя и не лишенная определенной доли привлекательности. — Шад, вы нетерпеливы! — почти обиженно проронил Ту Ка и продолжил. — Это не просто девчонка, а княжеского рода наследница — дочь, племянница и к тому же невеста. Того самого безумца, которого я лично распорядился в назидание другим к городским воротам прибить за отказ подчиниться воле Великого хана, — горделиво изрек мужчина, удовлетворенно улыбнувшись послышавшимся со всех сторон возгласам одобрениям. — Ни один из русичей ее рода не сумел свое дитя защитить! И разве то, что сегодня она стоит здесь перед нами не лучшее доказательство, что их силы слабы? — продолжал воодушевленно вещать предводитель «медвежьего» войска и смысл его слов, пусть и звучащих, будто лай собаки, но был Мирославе относительно понятен. Хвастливо он повествовал о собственных бесчинствах, пытаясь поддержку и одобрение у соплеменников снискать. — Прошу Великого хана принять от меня этот дар! — раболепно закончил Ту Кашэ, склонившись по пояс. — И впрямь невероятно ценный дар привез ты собой из далеких земель, Ту Ка! Прими мою благодарность, — учтиво кивнул каган и тут же продолжил. — Однако сегодня мы чествуем Сунэра. И разве не будет более справедливым вознаградить его за его заслуги перед родом Ашиле? — испытующе взглянув на, казалось, проглотившего свой язык предводителя «медвежьего» отряда, изрек хозяин степей, а после перевел вопросительный взгляд на сына. — Великий хан слишком щедр, — безучастно отозвался Ашиле Сун, но кивнул отцу с благодарностью. — Сунэр! — в порыве лишь одному ему понятного отчаянья и досады, зычно молвил каган. — Подумать только, эка скромность! — ехидствовал Шад, наполненным до краем тостаганом в воздухе покачивая. — Ни праздник нашего Суна не радует, ни рабыня из дальних краев привезенная. Так может мне ее уступишь? Уж я найду применение такому подарку. Разумеется, с позволения Великого хана, — насмешливо изрек Шээр, но дяде кивнул со всем уважением. На захмелевшего родича, которому явно вино развязало его поганый язык, Сун даже не взглянул, а вот на девку, что ему в наложницы прочили, все-таки посмотрел. «Красива», — мысленно заключил степняк, коротким нечитаемым взглядом фигуру невольницы окинув. Самому себе лгать бесполезно было, да и незачем. Однако более ничего примечательного, кроме ее выдающейся наружности, разительно отличающейся от чернооких красавиц, коими полнился ханский гарем, тегин соколиной дивизии в княжне не заметил. Она стояла с мокрыми от подступающих слез глазами и словно едва дышала. Тряслась, как осиновый лист на ветру. Обычная вусмерть перепуганная девчонка, каких степь видела немало. Ничего интересного. — Неужели не по нраву пришлась тебе девушка, тегин Сун? — молвил, с трудом взявший себя в руки Ту Кашэ, и с силой пальцы на девичьем подбородке сжал, повернув ее голову в сторону зазнавшегося мальчишки. — Взгляни только! «Опостылело! Будь, что будет!» — подумала про себя девица и вывернувшись, зубы на уже успевших зажить пальцах предводителя «медвежьего» отряда сомкнула, не сумев в начавшейся после этого суматохе заметить заинтересованную улыбку, скользнувшую по губам тегина Сокола. — Ах, ты! Опять за свое! — гаркнул кочевник, израненную руку «баюкая», к тучному боку прижимая. «Дрянь, до крови прокусила», — подумал Ту Кашэ и уже было хотел рассыпаться в извинениях перед Великим ханом за поведение этой дикарки, когда по юрте разнесся его заливистый смех, подхваченный верными тарханами. — Что же ты так? Или не знал, что твой подарок кусается? Надо быть осторожнее, — потешался Шад, заинтересованно за разворачивающейся сценой наблюдая. Побагровевшее от злости лицо Ту Кашэ было прекрасным завершением этого непростого для Ашиле Шээра дня, на протяжении которого он уже порядком устал слушать хвалебные оды Суну, раздражавшего его своим высокомерием с самого детства. — Так что, Сунэр? Принимаешь ли ты сей дар предводителя Ту Ка или же нет? — вдоволь повеселившись, повторил свой вопрос каган, вопросительно на отпрыска глядя и на какое-то мгновение в ханском шатре повисла напряженная тишина, разбавляемая лишь звуками адырны.****** — Принимаю, — к неожиданности всех присутствующих молвил тегин соколиной дивизии.