По законам степей

На исходе дня, когда алый солнечный диск почти закатился за горизонт, вернулся ханский сын. Все, как и обещала Сайна-ханум, будто знала она, что ни зубы волчьи, ни когти медвежьи на пути его преградой не станут. Юной Мирославе, что по обязанностям своим отныне надлежало угождать и прислуживать, велено было груженный снедью поднос для ужина тэгину соколиного войска в юрту снести. Понапрасну княжна вопрошала отчего роль столь постыдная для ее рода и положения именно ей отведена оказалась. Ведь и без того неумехой успела она прослыть, что весь стан потешается. А ежели мало над ней степняки поглумились и Сайна-ханум хочет пуще потешится, в глазах хозяина своего ее никчемной представить, то утруждаться ей не стоит вовсе. Рассмеялась кочевница, в глаза девицы недоумения полные глядя. — Эка для тегина забава! Чай не ряженный ты скоморох и не чудо заморское, чтобы дивиться! Степные мужи в бою да охоте упражняются и остроту клинка ценят прежде остроты языка. Не поднимет тегин тебя на смех, будь спокойна, — смилостившись, заверила княжну женщина, вручив той наполненный до краев кумган. Из узкого горлышка крепко пахнуло терпким вином и Мирослава невольно поморщилась, коротко чихнув. Да, это не родная березовица. И как только не валит степняков с ног с этого хмельного зелья? — Наперед только помогу тебе, а то глядишь и, правда, по пути все опрокинешь, горемычная, — прицокнула языком Сайна-ханум и ловко подхватила поднос, девицу к выходу из юрты под кухню отведенную поторапливая. — А вопросов лишних больше не задавай, — неожиданно строго добавила степнячка. — Делай, что велят и учись всему, что видишь. Помни, что венец твой княжеский тут тебе не помощник. Будь смиренна и не кичись. На каждый кусок хлеба отныне работать придется. Оставить тебя без дела и кормить и поить задарма все равно что смуту среди прочих девок посеять. Ты бы не задирала их. Одного вы теперь поля ягоды. И без того твое появление шуму наделало, что даже Гэрэл свое любопытство унять не смогла. Будто подколодница из своей норы выползла. — Гэрэл? Та, что утром у моей постели зубоскальствовала? Кто она такая, что перед ней робели другие девушки? — вопрошала юная княжна. — Она любимица нашего тегина и мать его дочери Айлы-хатун, — неохотно призналась Сайна-ханум. — От того и почтение к ней приличествующее ее положению. Никто в стане ей перечить не осмеливается. Сварливая женщина и не смотри, что улыбается. Скалится, да и только. Немало девок от нее пострадало и все с рук сошло. — От чего же? Ужели так ослеплен чувствами ваш тегин? И речи о его справедливости, стало быть, ложны? — съехидничала княжна и ойкнула коротко, когда локоть женщины ей больно меж ребер пришелся. — Неужто голосок прорезался? Быть может, зря я на советы разошлась? Тебя, неразумную, уму-разуму научить пытаясь. — Так что же? Я права? — Не права, — качнула головой женщина и поудобнее перехватила поднос. — А с рук все сошло, потому что некому было о деяниях ее гадких поведать. — А ты что же? — присмирев немного, молвила Мирослава. — Видно же, что не по нраву она тебе. Почему тогда смолчала? — И впрямь неразумная ты, — протянула кочевница досадливо. — Потому и смолчала, что голову свою сложить не охота. Что мое слово против ее? Скажет, что клевета и свидетелей нет. На том все и кончится. Уж и не знаю, чем она тегин Суна взяла. Да только с похода на Лоян он уже с ней вернулся. Поговаривали, будто от смерти он ее спас. Сяньби пожгли ее родную деревню. Только она и спаслась. В лес убежала и сколь долго бродила там одному Тенгри ведомо, пока на войско Сокола не набрела. Сказки сочинять она мастерица, да сердцем чувствую, что иначе все было. — Я больше не верю в сказки, — отстраненно поведала княжна и коротко вздохнула. — Нет в них ничего хорошего. Морок один. — В собственные силы поверь и ладно будет, — мягко улыбнувшись, произнесла степнячка и легонько ногой притопнула. — Пришли уж. Полог-то отодвинь или я и это за тебя должна делать? Хотела было Мирослава что-то в ответ негодующе каркнуть, да смолчала, словно бы совета кочевницы решила послушаться, взглядом уже знакомое убранство рассматривая. Колени от воспоминаний прошлой ночи все еще дрожали и каждый шаг княжне с трудом давался, будто в любой момент готова она бросить кумган и сбежать, да только некуда. — Поставь ты его и лучше свечи зажги. Смеркается уж, — распорядилась Сайна, опустив тяжелый поднос на низкий столик из темного дерева с резными ножками. — Да не спали только тут все. Словно воробушек обиженно девица нахохлилась и опустив, наконец, кумган на столик, к очагу приблизилась, в центре юрты расположенном, осторожно из кострища тонкую веточку вытащив. Одну за другой зажигала она свечи в жилище Сокола и то будто оживало в ожидании хозяина, яркими красками взыграв. Теплый свет лился со всех сторон, полз по плотным тканевым стенкам и будь Мирослава менее враждебна настроена и не так перепугана, то решила бы даже, что здесь достаточно уютно. Пока же все в этом месте было для нее чужим и потому подспудно таило опасность. — Сколько же их здесь? Управимся ли до прихода княжича вашего, Сайна-ханум? — вопрошала княжна, очередную свечу в кованном подсвечнике зажигая, что на добротной дубовой балке, потолок юрты поддерживающей, закреплен был. — Сайна-ханум? — вновь молвила девица, ответа не услышав и затушив почти догоревший прутик, обернулась в надежде товарку свою найти, как лицом аккурат в волны грубоватой холщевой ткани угодила. Судорожно воздух она втянула, дыхание переводя, и не заметила, как рукава мужских одежд пальцами стиснула, словно бы ноги ее подводили и вот-вот грозили подкоситься. — Что ты здесь делаешь? — раздался над ухом юной наложницы строгий голос и та несмело подняла глаза, словно бы момент сей оттянуть надеялась, хотя и понимала, что лишь одно лицо сейчас ее взору предстанет. Черные глаза тегина смотрели на нее с едва различимым удивлением, да и то боролось с интересом. В остальном же помыслы степняка так и остались неведомы. Вмиг былое оцепенение схлынуло и девица бойко отпрыгнула от ханского сына, полы подпоясанного ремнем халата оправив, в который ее обрядила Сайна-ханум. Он был ей, впрочем, на размера эдак два больше, что не укрылось от глаз тегина, что своей мысли сам был до глубины души поражен. Никогда прежде его всерьез подобные вещи не заботили, но вопрос отчего-то напросился сам по себе? Неужто в его стане не нашлось ничего более подходящего для чужеземки, чтобы не смотрелась она так потешно? А, может, все это злой умысел? Эту русскую девку ведь наверняка уже все в лагере Великого хана перевидали и какая молва пойдет о нем после этого? Что рабынь своих он в черном услужении держит, да обряжает в обноски и кормит через день? И без того ведь она тощая, словно бы встречный ветер вот-вот ее переломит. А ведь Муджин давеча напоминал ему о словах Ту Кашэ, что княжеского роду девица и настаивал, что вопреки степным законам относится к ней нужно, коли не иначе, то хотя бы учесть стоит, что ни слова она на их родном наречии не понимает, так как можно с нее спрашивать? — Я здесь… Это… Я… — молвила княжна взволнованно, с мыслей сбиваясь, словами постыдными бросившую ее степнячку поминая, то на готовый к трапезе стол, то на себя дрожащим пальчиком указывая. Быть беде, не иначе! — думала Мирослава. И без того успела она гнев кочевника на себя навлечь, так ведь и объясниться толком не может. Снова бранить ее будет Сокол. Притопнула ножкой княжна от внезапно обуявшей ее досады. Но Сун глядел на судорожно щебечущую на незнакомом ему наречии девицу незлобиво, но со значением и тенью уже плохо скрываемого веселья, проступающей на некогда строгом лице. До чего забавной в своей неловкости она сейчас ему казалась. — Значит, Сайна послала тебя прислуживать мне сегодня? Где же она сама? — полюбопытствовал ханский сын, на ответ не слишком и рассчитывая, но удивила его наложница. Единственное знакомое слово из всей его речи сумела Мирослава выхватить и вновь залепетала. — Сайна-ханум меня сюда привела. Стол велела накрыть и свечи зажечь, а после она… — смолкла внезапно княжна, понимая, что едва ли тегин ропот ее истолковать сумеет и потому узкую ладошку в воздух вскинула пальчиками к низу, три перста из пяти согнув, а двумя оставшимися изобразив шажки. — Что? — изумился степняк, голову вопросительно набок склонив и часть тяжелых темных волос, в косы заплетенная, колыхнулась следом, набок свесившись. И без того смущенную девку своим вопросом он в краску вогнал. — Убежала, значит? — молвил тегин, в правдивости слов своих убедиться желая, хотя и без того подспудно сознавал, что иного здесь и быть не может. И когда русская рабыня осторожно кивнула, не сдержался Сунэр и зашелся от смеха. «И чего он зубы скалит бес лохматый?» — негодующе подумала про себя Мирослава, ладошки в замочек впереди себя сложив, веселящегося степняка разглядывая. Хотя и не признать не могла, что смех его слух ей не резал, словно бы лай собаки, да и улыбка тегину разом годков эдак восемь убавила, словно бы не могучий воин степей перед ней, а мальчишка. — Раз сбежала твоя покровительница, то своими силами обойтись придется, — отсмеявшись вдоволь, изрек мужчина и к столу с уже было начавшим остывать ужином приблизился, на скамью короткую да диковинную, без ножек, но со спинкой и крытым подушкой сидением, опустившись. — Что ж стоишь ты? Прислуживай, — заметив недоумение, явственно на юном лице читающееся, добавил Сун и в воздух руку с тостаганом поднял, чтобы девица тот вином наполнила. Осторожно княжна, словно крадучись, приблизилась и кумган в руки взяв, аккуратно протянутый тегином глиняный сосуд до краев наполнила. Опрокинул его в себя кочевник даже не поморщившись. — Как зовут тебя? — донеслось до нее внезапно и глаза на мужчину она вопросительно скосила. — Я Сун, — коротко добавил степняк и широкую ладонь к левой стороне груди приложил, где сердце билось. Затем отнял снова и в сторону наложницы протянул. — Ну, а ты? — Мирослава, — отозвалась княжна. — Ми-р-р-освала, — неторопливо вторил ей мужчина, да с таким лицом натужным и сосредоточенным, словно в бой собирался, не иначе. Не сдержалась девица и глухой смешок в кулачке спрятала, на мгновение веки смежив. — Чего смеешься? Много-то сама понимаешь, — прицокнул степняк, подбородком недовольно дернув, да только тон небрежный в этот раз девицу не смутил нисколько. Виновато она на Сокола взглянула и одними уголками губ улыбнувшись, с расстановкой произнесла, прежде на себя указав. — Ми-ро-с-ла-ва. А после уж и на мужчину кивнула. — Сун. — Не глупа ты, уж вижу, — тихо усмехнулся кочевник, головой качнув, заставленный яствами стол недолгим взглядом окинув. Выхватив из отливающей серебром в свете свечей пиалы сладкий даже на вид финик, Сунэр протянул его княжне, но та скуксилась отчего-то, стоило только на плод взглянуть. — Хоть знаешь, что это? — насмешливо изрек тегин. Девица в ответ лишь неопределенно головой качнула. — Это финик. Повторяй за мной, — велел степняк. — Фи-ни-к. — Фи-н-ник, — вторила наложница и пусть диалект ее был слишком заметен, но коли захочет, так без труда их наречие усвоит. А лучше устремления, чем выживание и придумать трудно. И потому, если и впрямь так сообразительна она, то начнет сама прилежно учиться. Самого Сунэра же происходящее весьма забавляло. На какое-то мгновение ему показалось, будто река времени вспять обернулась и он вернулся в те дни, когда малышка Айла только начала говорить, а он пересказывал ей истории, услышанные в детстве от одной из рабынь, что присматривала за ним, когда он сам был ребенком. Ведь мать не могла быть рядом. Ей было дозволено лишь наблюдать издалека, а он не смел и глаз поднять, будто сам чувствовал вину. — Финик! — неожиданно четко и ясно прозвучало из уст княжны и Сун был даже рад расстаться со столь горькими воспоминаниями. — Умница, — решившись на похвалу, степняк вновь протянул наложнице сладость, настойчиво добавив. — Попробуй хотя бы. С трудом досаду свою ханский сын затаить сумел, когда девица аккуратно финик у него из пальцев выхватила, словно бы лишний раз прикоснуться боялась. Излишне самонадеянно, впрочем, думать было, что упрямая чужеземка так скоро с его руки кормиться будет. Но время рушит даже самые прочные стены, а терпения тегину соколиного войска было не занимать. Мирослава тем временем кусочек плода на пробу надкусила, ощущая, как разливается на языке терпковатая сладость, от которой даже скулы свело, казалось. И все же угощение столь необычное ей по вкусу пришлось, а потому кивнула она Соколу в знак благодарности. Полог у входа неожиданно пришел в движение, впуская в юрту одного из кочевников. — Тэгин, прошу прощения. Гэрэл-ханум пришла. Просит принять, — доложил Су Ишэ. — Она снова пришла одна? — строго изрек Сун, глядя на своего воина и друга. — Точно так, тегин, — подтвердил степняк. Ощутившая себя лишней в этот миг княжна уже было попятилась, чтобы удалиться. Ведь выхваченное из разговора двух кочевников имя хоть и не пугало ее, но встречаться с его владелицей, которую ей наказали остерегаться, не хотелось совершенно. Кто же знал, что на ее запястье вновь, будто оковы пальцы мужские сомкнутся. — Айлу пусть приведет, — распорядился Сокол, неторопливо из-за стола поднявшись, руку девичью из своей меж тем не выпуская. — Сайне мои слова напомни, Су Ишэ. О девчонке я велел ей позаботиться, а она вместо этого в тряпье бесформенное с чужого плеча ее обрядила и без присмотра оставила. В дела подобного толка я больше вмешиваться не намерен. — Понял вас, тегин. Я все исполню, — откланялся кочевник. — Отпустите же, — подала, наконец, голос княжна и на пробу рукой шевельнула. — Не обижу, не бойся, — устало молвил Сун и чуть склонившись, подхватил со стола пиалу с финиками, вложив ее в девичью ладонь. Ту самую, что из плена цепких пальцев не выпускал прежде. — Не нужно, — головой Мирослава в отрицании качнула, но угощение ей вернуть не позволили. — Возьми, — настаивал Сокол. — Чем быстрее к нашей еде привыкнешь — тем лучше. Зимы в степи суровые, а первые холода уже близко. Едва ли сама обузой быть захочешь. — Спасибо, — изрекла княжна, хоть речь степняка и непонятна для нее была, как был неясен и сей благородный порыв. Еще днем он нагрубил ей и напугал изрядно, так отчего же теперь сменил гнев на милость? Неужто виною мучимый? Голову в знак прощания склонив, к выходу засобиралась девица, уже на деревянном помосте у самого полога лицом к лицу с разгневанной женщиной столкнувшись. Едва взглянула на нее Гэрэл, как взгляд кочевницы за сладости в руках чужеземки зацепился. — Финики любишь, значит? — нарочито учтиво полюбопытствовала любимица Сокола, ловко из пиалы один плод угощения выхватив, с легким хрустом надкусывая его пополам. — Гляди только, как бы худо не стало, — бросив оставшуюся половинку обратно в пиалу, закончила степнячка. — Гэрэл-ханум, прошу вас, — предостерегающе, хоть и со всем почтением молвил Су Ишэ. — Жаба болотная, — соловьем пропела княжна и улыбнувшись кротко, голову склонила, прочь с помоста шустрым шагом припустив. — Что она сказала? — растерянно изрекла кочевница, вслед удаляющейся русской рабыне глядя. Стоящий чуть поодаль Су Ишэ лишь тихо усмехнулся в кулак. Язык чужеземки был ему неведом. Но в том, что экую гадость новая наложница тегина молвила он не сомневался.