По законам степей

Длинный день кочевой жизни хлопотами и заботами наполнен. Он начинается ранним утром, тянется жарким и долгим днем, и заканчивается лишь к моменту, когда в стане один за другим вспыхивают огни факелов. Но время до вечерних сумерек течет очень медленно, а коли не спорится работа, то и вовсе, казалось, на месте стоит. Для юной Мирославы, что прежде в своей жизни ничего тяжелее веретена для пряжи да иглы для вышивки не держала даже самая легкая для остальных кочевниц работа оказалась тяжелым бременем. Ни остричь барашка, ни уж тем более зарезать ей было не под силу. А пудовые ведра с водой, что велела Сайна натаскать для мыльни девица ни поднять не смогла, ни с места не сдвинуть. Хотя и спину себе в бесполезных попытках надорвала знатно. Уж солнце в зените было, а княжна ноги едва от усталости переставляла, то и дело, на себе взгляды насмешливые, злобливые чувствуя. Хохотали степнячки, что-то на своем наречии щебеча, в сторону чужачки пальцами показывая. Ужели молва о том, что даже с кухни ее вон выставили, когда едва пальцы сама себе не отсекла, впервые за наточенный нож взявшись, по ханскому лагерю уж разлетелась? «И чего они зубы скалят? Или моя в том вина, что от княжеской крови родилась и работы черной прежде не знала?» — про себя девица помыслила украдкой, губы досадливо в тонкую полоску поджав. Несправедливым считала укоризну в свою сторону терпеть за то, чему в силу положения своего с детства обучена не была. Разве могли бы ее батюшка с матушкой ныне покойные помыслить, что судьба их дитя так далеко от родных краев ее забросит и степнякам прислуживать заставит? Горечь плотным комом к горлу княжны подступила, соленой влагой в уголках уставших глаз скапливаясь. Сморгнула ее Мирослава поспешно, сознавая, что до ее слез никому и дела нет. Ни защиты попросить, ни утешения, ни на обращение столь суровое не пожаловаться. Да и возможно ли, коли грамоте местной не обучена, а язык чужой звучит, словно лай дворовой своры? Никогда прежде одиночество не ощущалось так остро и болезненно, словно бы кто-то ей клинок в подреберье вогнал безжалостно, обрекая на гибель. Вздохнув горестно, девица в тени широкого полога кибитки примостилась, от полуденного солнца пытаясь хоть ненадолго укрыться, рукавом суконного платья-халата выступившую на лбу испарину утирая, внутрь жилища заходить не желая. Насмешек кочевниц ранним утром ей и без того с лихвой хватило, чтобы терпеть их еще и в течение дня. Достаточно и того, что в их обществе ей предстояло провести оставшийся вечер. Подходило время трапезы и вот-вот должна была вернуться Сайна-ханум, обещавшая принести ей ее скромную пайку. На радость юной княжны женщина хоть и нескладно, но все же могла объясняться на одном с ней наречии. А на так и не озвученный, но явственно читающийся в глазах девицы вопрос пояснила, что по долгу своей службы роду Ашиле ей надлежит знать множество языков, да и много краев на своем веку удалось повидать и каждый научил ее чему-то новому. Осознание того, что во вражьем стане есть кто-то, с кем можно хотя бы словечком перемолвиться, чуточку скрашивало жизнь юной Мирославы. Она уже было даже обрадовалась, заслышав за спиной тихие шаги, и лишь столкнувшись лицом к лицу с сыном и наследником Великого хана, что на ноги ее ретиво вздернул, тонкое предплечье пальцами стиснув, запоздало поняла, что поступь для женской была слишком тяжела. — Отпустите! — воскликнула княжна и попыталась было руку одернуть, позабыв, видно, что бесполезно ей из хватки Сокола рваться. — Пустите же! Мне больно! — Сун, что кричит эта женщина? Такая шумная! — внезапно послышался невдалеке прежде незнакомый для Мирославы голос и она, бросив взгляд в сторону источника звука, только сейчас заметила стоящего чуть позади молодого мужчину. Его заплетенные в причудливые косы волосы были чуть короче и куда темнее каштановых прядей тегина, да и одет он был проще, закованный в плотную кирасу, нашитую на основу из темно коричневой воловьей кожи, украшенную пластинами с коваными узорами. Однако в нем безошибочно угадывалась принадлежность к одному из высоких рангов тюркской армии. Для генерала он, правда, был слишком молод. Быть может, советник? — Прошлой ночью ты кое-что забрала из моего шатра, — проигнорировав спутника, к огромному неудовольствию последнего, произнес тегин, в испуганные глаза девушки глядя. — Понимаешь, о чем я тебя спрашиваю? По глазам ведь вижу, что понимаешь, — продолжил мужчина, на ответ не шибко рассчитывая. Он ему и не требовался. Стоящую перед ним девчонку он читал, будто развернутый свиток и плещущаяся на дне ее кристально серых глаз вина вперемешку с обидой были лучшим подтверждением его подозрений. Вероятно, пройдет еще немало времени, прежде чем сама жизнь научит ее лучше скрывать свои истинные чувства. — Что вы говорите? Я не понимаю! Что вам нужно?! — отчаянно затрясла головой княжна, упорно пристально взгляда Сокола избежать пытаясь. Ведь понимала, что на душу грех берет и лжет безбожно! И без толмача ведь ясно было, за какой проступок с нее спрашивают. — Я не потерплю в стане воровства. Верни то, что тебе не принадлежит и я забуду о случившемся, — оставив чаянья княжны без ответа, настаивал Сунэр. Где-то глубоко внутри он все еще ощущал горький привкус разочарования, ранее непривычный, а ныне душу растревоживший. Уязвленные чувства кочевника требовали отмщения и ноги сами повели его в сторону русской рабыни, а руки к тонкому девичьему стану потянулись и вовсе невольно — так убеждал себя Сун, верить в то, что желание коснуться княжны столь сильно в нем, отказываясь. Ведь пренебрегла им девчонка! Благородный порыв его под свое крыло ее взять не оценила! Глупая едва ли понимала, что статься с ней может, останься она в лагере Ту Кашэ или окажись во власти Шада. — Ну, так что?! — нетерпеливо изрек мужчина и юную наложницу ближе к себе подтянул, с нежных губ испуганный вздох сорвав. — Сун, — осторожно окликнул тегина Муджин, хотя и понимал, что вмешиваться права не имеет и не связывай его с предводителем соколиной дивизии многолетняя дружба, то и рта бы открыть не посмел. — Она не понимает. Ханский сын губы от раздражения в тонкую полоску поджал, когда взгляд его неожиданно зацепился за окольцевавшие запястье девушки кровоподтеки, темнеющие на бледной коже, явственно живописующие отпечаток мужской пятерни. — Кто? — мрачно осведомился Сокол, одними кончиками пальцев поврежденной кожи касаясь, не заметив даже, как от внезапной ласки княжна, словно бы в землю ногами вросла, удивленно ахнув. — Астай, — коротко молвила она, не без труда сумев имя стращавшего ее степняка вспомнить, наблюдая, как меж темных бровей тегина глубокая морщинка залегает от излишней задумчивости. Мягко он ее руку из своей выпустил, на шаг отступив, позволив вдохнуть, наконец, свободнее. — Тэгин Сун, вы… — взволнованно произнесла показавшаяся из-за кибитки Сайна, в руках небольшой медный поднос, груженный двумя плошками с рисом и тушеным мясом, держащая. — Что вам угодно? — спохватившись, поспешила поинтересоваться ханум, не в силах пока понять, что за престранную картину только ей что довелось застать? — Я уже узнал все, что мне нужно, — качнул головой кочевник и перевел, наконец, взгляд на ожидавшую его приказа женщину. — Слышал, будто ты на одном с ней наречии изъясняться можешь. Стало быть и нашему языку обучить ее способна? — Лгать не посмею, но мои способности слишком преувеличены, тегин. Да и смогу ли я учительствовать, коли не доводилось ни разу? — взгляда от росписи на подносе не отрывая, отозвалась Сайна. — Таланта толмача из отряда предводителя Ту Ка мне никогда не постичь. Он и грамоте и писанию обучен… — Уж не хочешь ли ты, чтобы женщине из моего стана — моей женщине уроки грамоты давал десятник из отряда «медведя»? — строго изрек степняк, гордо подбородок вскинув. Слова им самим озвученные неожиданно глубоко в душе отклик нашли и подреберьем неприятно кольнуло при мысли, что девчонку в обществе Нугая оставить придется и пусть хоть с десяток женщин подле них находиться будут — это не умалит ситуацию. Нет, не бывать тому! Воинам армии Ту Кашэ в его стане не место и для самого Сунэра это было непреложным законом, который он был готов защищать и огнем и мечом, если придется. Как хищник, что стережет свою территорию, тегин был готов отстаивать границы собственных владений, даже если они внезапно сузились до одной крохотной девочки, что по-прежнему молча взирала на него из-под нахмуренных светлых бровей. — Простите, тегин Сун. Как прикажете, — признав, что явную глупость высказать посмела, повинилась Сайна и голову склонила. Впрочем, ханский сын уже и не злился. — Раз уж собралась с ней трапезу разделить, то корми ее, как следует и приглядывай за ней, — распорядился кочевник, в сторону княжны напоследок короткий нечитаемый взгляд бросив и взмахнув полами походного плаща, словно крыльями, направился в сторону стоящего поодаль советника. — Ты же намеревался вернуть свой кинжал, а теперь уходишь ни с чем. К чему бы это? Неужели пал жертвой девичьих чар и позабыл обо всем? — съехидничал вышагивающий по правую руку от своего господина Муджин. — Иногда твои речи вздорны настолько, что я всерьез раздумываю отослать тебя в отряд Шээра, — парировал тегин, не глядя на спутника, у которого от одной только мысли о подчинении Шаду противилось все его нутро. Предводителя волчьего войска Муджин откровенно недолюбливал за его дрянной характер и нарочито являемую всему миру надменность. Первопричины подобного поведения Шээра его мало интересовали, ведь сам степняк рассуждал об этом куда более прозаично и просто. В сердце Шада зависть с малых лет прожгла глубокую пропасть, что с годами лишь ширилась и советник соколиного войска был крайне обеспокоен тем, что когда-нибудь у края этой пропасти все же разверзнется битва, но кто падет ее жертвой? Для Муджина ответ был столь очевиден, что иного не предполагалось и вовсе. Он сам был готов толкнуть Шээра во мрак, если от этого будет зависеть жизнь друга. Пусть тот после этого даже и возненавидит его. — Ашиле Сун, брось ты уже пугать меня! Ты ведь это не серьезно? — шутливо, но с хорошо скрываемой опаской в голосе протянул Муджин. — Зависит от твоего ответа, — отрезал тегин, хотя и говорил, впрочем, незлобливо. Но иногда ему доставляло особенное удовольствие видеть нелепую донельзя растерянность на лице друга и соратника. — Что ты знаешь об Астае? — Он один из сотников армии Ту Кашэ. Служил еще его отцу, а тот всегда признавал в своих воинах свирепый характер, — задумчиво отозвался советник, отринув шутки. — Слышал, что во время последнего похода погиб его младший брат. И, похоже, что твоя новая наложница имеет к этому какое-то отношение. — Почему ты так решил?— заинтересованно изрек Сунэр, искоса окинув собеседника взглядом. — Слишком много об этом шепчутся, — немного погодя, ответил кочевник и коротко вздохнул. — Будто девчонке Астай еще в пути расправой грозил и лишь потому угрозу свою не исполнил, что предводитель Ту Ка лично вмешался. А вчера еще и прочь его отослал. Вероятно, чтобы избежать неприятностей и не опозориться перед Великим ханом. — Становится все интереснее, — усмехнулся тегин, попутно приветственно кивнув проходящему мимо тархану с западной равнины. — Что тебя так веселит? И почему все-таки не забрал у девчонки свой клинок? — вопрошал Муджин с явным нетерпением. — Если все эти слухи, о которых ты мне только что рассказал правдивы, то, полагаю, что в скором времени он может ей понадобиться. Мне нет дела ни до Астая, ни до смерти его брата, но я хочу понять, какую выгоду мы сможем из всего этого извлечь и на что она способна. Все, что мне пока довелось увидеть — это только слезы, — произнес в ответ ханский сын. — Но ведь ее можно понять, разве нет? Она не по своей воле оказалась оторвана от родных земель, — к удивлению для самого себя попытался вступиться за русскую рабыню советник соколиного войска. — Легко быть жертвой и сетовать на судьбу, когда тебе ничего не угрожает, но ты этого не ценишь. Для нее все могло закончиться куда более плачевно. В конце концов, она могла захворать по дороге и от нее попросту избавились бы, чтобы не отягощать оставшийся путь, — не согласился Сунэр и перехватил поводья из рук подоспевшего к нему десятника, ловко взобравшись на лошадь. — И как еще она только не попросила убить ее, дабы избавить от страданий? Смерть — удел слабых. Это слишком просто и откровенно жалко. А вот жить вопреки всему, даже самой судьбе — вот, что по-настоящему заслуживает уважение. — Не слишком ли многого ты ждешь от девчонки? — вскочив на своего гнедого скакуна, молвил Муджин. — Если она не станет бороться за собственную жизнь, то ей, вероятно, и впрямь лучше умереть, — с нехарактерным для самого себя цинизмом, парировал тегин соколиной дивизии. Но дело здесь было вовсе не в жестокости или неприязни по отношению к девушке и потому мужчина поспешил добавить. — Но я очень надеюсь, что она сделает правильный выбор. То, что я увидел в ней тогда во время тоя. Ту силу, что пока еще скрыта глубоко внутри и о которой она, похоже, сама не подозревает. Мне бы хотелось верить, что я не ошибся, — закончил кочевник и, лукаво улыбнувшись, пришпорил коня, покидая лагерь. Мирослава, едва успевшая прийти в себя после так ничего и не прояснившего разговора с ханским сыном, никак не была готова к новым расспросам, но Сайна-ханум была крайне настойчива в своем стремлении вызнать у девицы всю правду, заверив, что это для ее же собственного блага. — Ты снова расстроила нашего тегина? — голос женщины, искаженный жутким акцентом, звучал довольно грубо, вопреки ее истинным переживаниям, которые она пыталась вложить в каждое слово. — Он выглядел недовольным. Что ты сделала? Что сказала ему? — Я не поняла ни слова из того, что он сказал. Впрочем, как и он сам, — качнула головой девушка, не слукавив ни разу. Но знать о том, что причина поведения кочевника была ей известна, Сайне знать было вовсе необязательно, иначе она почти наверняка бы затребовала вернуть тегину его вещь, да вдобавок наказала бы незадачливую воришку. А лишиться единственного оружия, с помощью которого можно было защититься, княжна не могла себе позволить. — Что значит «тегин», Сайна-ханум? Кто он такой? Я вижу, как все почтительны с ним, но почему? Неужто сын хозяина этих степей? — Ты верно поняла. Наш господин — сын Великого хана. Княжич, по-вашему, — утвердительно кивнула степнячка, протягивая девице плошку с обедом. — Ты ненавидишь его напрасно, — неожиданно строго укорила женщина. — Твоего гнева он не заслужил али, может, обидел чем? Не знаешь ты какими иные властители бывают и боль от хозяйского кнута на концах с крючьями тебе не ведома, когда кожу он до самых костей рассекает… — Кто я, Сайна-ханум? — неожиданно прервала ее княжна, так ко рту кусочек мяса и не донеся, хотя все нутро до недавнего времени хоть толику провианта жалобно вымаливало. — Откуда я? Еще вчера я знала это, но теперь уже забыла. Меня сюда, будто племенную кобылу угнали, чтобы милость для себя снискать. Из рук проклятого нехристя и душегуба в руки вашего хана передали, чтобы тот меня потом, словно куклу тряпичную, души и воли лишенную, сыну своему преподнес на потеху, — горько молвила Мирослава. — Те женщины, с которыми я кров отныне делю, тоже ему принадлежат? И не только они, ведь так? Какое бесстыдство! — Бесстыдство? Разве князья ваши вопреки воле законных жен не берут полюбовниц, да не зажимают их в темных уголках своих теремов забавы ради? А сколько девок нашего рода в свое время снаряжали с посольством на Русь, тебе известно? — полюбопытствовала Сайна, на девицу юную снисходительно глядя. Понимала, что дитя перед ней неразумное. И на каких только сказах нелепых воспитана? — Иметь много женщин в степи — необходимость, ибо род ханский продолжение получить должен. С каждым годом крепнуть и множиться, корнями в землю врастая. Не одна ты такая, от родного дома оторванная сирота, что должна отныне свою жизнь сама камень за камешком строить, — продолжала кочевница. — Грехопадения страшишься, значит? О душе бессмертной печешься, что самими небесами и без того уготовано переродиться? Так знай, что сопротивление судьбе, что на роду написана, ни твои, ни мои Боги не одобрят и кара за этот грех может оказаться жестокой. Вмиг и то немногое, что имеешь, потерять можешь! — По твоим словам выходит, что мне с бесправием своим отныне надлежит смириться? — пуще прежнего рассердилась княжна, плошку с дымящимся рисом отставив, словно бы ядом ту сдобрили щедро. — А разве, в сущности, что-то для тебя изменилось? — раскосые глаза сощурив, холодно осведомилась степнячка, бровь широкую вопросительно вскинув. — О чем это ты? — мигом подобравшись, молвила княжна, с неумением на собеседницу глядя. — О том, что жизнь свою выторговать пытаясь, твой жених тебя в качестве платы предложил, да богатства города твоего посулил вдобавок, — припечатала Сайна-ханум. — И ты еще глупее его окажешься, если по такому гнусному человеку траур носить продолжишь, а не шансом воспользуешься, чтобы начать сначала, — продолжила кочевница, руку в сторону девицы протянув, подбородка ее двумя пальцами касаясь, вынуждая глаза поднять. — Наш тегин — достойный человек. Он милостив и справедлив. Но если в твоем крохотном сердце есть место только гневу и ненависти, тогда ты не заслуживаешь его, — строго молвила женщина и отняла руку, на ноги поднимаясь. — Он велел мне приглядывать за тобой. Ясно, что в душу ты ему запала, девочка. Он сам еще может не подозревать об этом, — смягчилась степнячка. — Он опасается, что хлопот я ему доставлю. Только и всего, — упрямствовала княжна, отчего-то смятение почувствовав, словно бы слова Сайны-ханум смутиться ее заставили. — Что же и языку нашему он мне приказал тебя обучить из опасений? — лукаво улыбнулась кочевница, полы платья-халата одернув. — Когда мужчина хочет не только делить ложе с женщиной, но и говорить с ней — значит, он заинтересован. Не гаси тот огонек, что в его сердце только тлеть начинает и позволь разгореться пожару. Он не обожжет тебя, а лишь обогреет. — Почему ты говоришь мне все это? — едва различимо молвила княжна, словно бы разговора этот из нее всю душу без остатка вытряс. — Сначала Нугай, а теперь ты. Что это? Вы так сердобольны или дурное замыслили, погубить меня надеясь? — Неразумная ты девка. Мала еще и не понимаешь. Но в степи быстро взрослеть приходиться, — квело улыбнулась степнячка, головой качнув. — У тебя впереди целая жизнь и лишь тебе решать, как ее прожить: в угоду неуместной гордости остаться рабыней, удел которой остаток лет прислуживать роду Ашиле или стать хатун Восточного каганата и матерью его будущих ханов? — на изумленную девушку, во все глаза на нее глядящую, взглянула Сайна с высоты своего роста. — Выбор все еще за тобой, но времени на раздумья не так много. До вечерних сумерек. — Что, значит, до сумерек? Что будет, когда они наступят? — испуганно пролепетала княжна, едва не вскакивая на ноги. — Вернется тегин Сун, — бесхитростно отозвалась кочевница и удобнее перехватила поднос со своей частью провизии. — Гэрэл наверняка захочет навестить господина, но прежде ты отнесешь ему ужин. Сытые после долгого дня мужи бывают на редкость сговорчивы, — загадочно добавила Сайна и подалась прочь, нарочно оставив звучащие ей вслед вопросы княжны без ответа, оставив ее наедине с собственными измышлениями. Она надеялась, что не ошиблась в этой девочке и она окажется не так глупа, чтобы пренебречь ее наставлениями. В противном случае, на нее неразумно было тратить время и силы. Осторожно обернувшись через плечо, степнячка с улыбкой наблюдала, как юная княжна с опаской подносит к лицу медную чашу и принюхивается к пряному запаху, исходящему от мяса, пробует кусочек-другой пока, наконец, не опорожняет плошку полностью.

Даже дикого волчонка, что в страхе зубы не перестает скалить отчаянно, можно приручить. Но Сайне-ханум предстояло воспитать волчицу.