Песни стылого ветра

«Три лилии лилии три на могиле моей без креста Три лилии чью позолоту холодные ветры сдувают И черное небо пролившись дождем их порой омывает И словно у скипетров грозных торжественна их красота»

Жжение. Оно началось внезапно, беспричинно. Раздражало, причиняя дискомфорт, хотя и не было похоже на то, как обжигал глотку алкоголь, или на странное покалывание в глазах, которое периодически появлялось, стоило очередному его трибуту, приблизившемуся к победе, проиграть. Это ощущение жара на коже не походило ни на что, испытываемое им ранее, и заставляло чувствовать странный зуд в области старого шрама. Выдохнув и сцепив зубы, Хеймитч попытался отвлечься и вернуться к насущным проблемам — драке и скандалу, устроенным его трибутами. — Мы не несчастные влюблённые! — резко заявила девчонка, явно устрашая мальчишку и выводя из себя его. «Китнисс Эвердин», — мелькнуло в его мыслях имя, когда Хеймитч перехватил её полный яростного огня взгляд. — Всё это — часть большого шоу, которое поможет вам завоевать спонсоров, — процедил он, — так что не будь дурой и подстройся под обстоятельства: сыграй безумно влюблённую — если хочешь протянуть на арене подольше, конечно. Его грубые слова заставили девчонку замолчать. Пламя в её серых глазах померкло, она едва заметно отступила. Хеймитч не любил пугать трибутов, но сейчас ему пришлось это сделать. Упрямство Эвердин, граничащее с глупостью, не пошло бы ей на пользу. Позади него Эффи Тринкет успокаивала и приводила в чувство Мелларка, а девчонка, нахмурившись, моргнула и, видимо, захотела о чём-то спросить, однако для Хеймитча разговор был закончен. Он не оборачивался, когда уходил. Заперев за собой дверь, Хеймитч прошёл вглубь комнаты. Ему не нравилось рассматривать себя, однако игнорировать жжение стало невозможно. Их чёртов мир был щедр на подлые сюрпризы, и потому исключать худший вариант не стоило. Пуговицы жилета и рубашки Хеймитч расстёгивал с опаской. Если произошло то, о чём он думал… У него вырвался выдох, когда его взгляд упал на шрам — такой же, как и прежде. Рубец на животе, оставшийся в память об Играх, никак не изменился. Бояться нечего. Жжение — всего лишь неприятный зуд, а не знак появления соулмейта. Того, что родственная душа объявится, он с содроганием ждал всю сознательную жизнь. «Любовь, предначертанная тебе высшей силой, идеальный партнёр…» Романтическая чушь, и не более того. Всем, кто верил в возвышенные истории о великой любви, следовало рассказывать о негативной — правдивой — стороне связи соулмейтов. Правда была в том, что это клеймо. Не великий дар — метка, указывающая на то, что у тебя есть слабое место. Что тобой можно манипулировать. Хеймитч прекрасно понимал, что его соулмейт, если таковой существует, сразу же попадёт под удар: Сноу не упустит возможности ещё раз наказать его за Игры двадцатичетырёхлетней давности. Он закрыл глаза и стиснул зубы, когда голову заполнили кровавые образы его арены. Принялся убеждать себя, что видение нереально, что Бойня давно закончилась и в эту секунду никто не жаждет расправиться с ним. Через пару минут стало легче. Нет, найти соулмейта Хеймитч бы точно не пожелал: это было небезопасно для них обоих. Он не хотел никого подвергать опасности, не хотел обрекать на жизнь с собой, в постоянном страхе и под прицелом Сноу. По счастью, никакие следы связи не проявились, так что переживать оставалось только о предстоящих Играх и новых трибутах. Ну и о том, как быть достаточно трезвым для выполнения менторских обязанностей, отметил Хеймитч, вспоминая о своём обещании и задерживаясь взглядом на бутылке. Усмешка возникла сама по себе, едва в его сознании всплыла девчонка-скандалистка и выражение лица её мальчика после интервью, когда она на него налетела. Возможно, в этом году у Дистрикта-12 будет победитель.

***

В кои-то веки оказаться правым было приятно. Семьдесят четвёртые Игры наконец принесли победителя Двенадцатому — точнее, сразу двух победителей. Немыслимое дело: арену пережили оба трибута, оба возвращались домой, а история несчастных влюблённых продолжалась. И в то же время — неслыханная дерзость: девчонка Эвердин, ужасная актриса, кое-как сыграла возлюбленную Пита Мелларка, последовав его совету, и трюком с морником вытащила не только себя, но и мальчишку. — У тебя проблемы, — откровенно предупредил Хеймитч перед представлением победителей народу, обнимая Китнисс и не делая голос громче шёпота. — Ты переиграла Капитолий, и власти в ярости. Он чувствовал, как по её телу прошла дрожь, но тем не менее ответила Китнисс нарочито громко и беззаботно: — Неужели? И что теперь? — Теперь ты в игре, из которой не сможешь выйти. Спасёшься, только если будешь выглядеть обезумевшей от любви. — Но мой с… — Плевать, — оборвал, сжимая её плечи сильнее необходимого. Очевидно, девчонка беспокоилась о своём «кузене», забывая о том, что на кону стояла не только её жизнь, но и жизни её близких и всей семьи Мелларка. — Ты меня поняла? — Разумеется, — Эвердин закатила глаза, будто он учил её очевидным вещам. — Пит знает? Хеймитч качнул головой. Парень на самом деле был влюблён, так что ему и не нужно было изображать чувства. — Ну да, из нас двоих я же глупее, — проворчала Китнисс, по-видимому, задетая тем, что для Пита ничего не нужно было растолковывать, в отличие от неё. — Нарываешься на комплименты, солнышко? — ухмыльнулся Хеймитч. — Ты, безусловно, очень сообразительна, только… тебе иногда не помешает помощь. Он и сам не смог бы сказать, какая сила подтолкнула его поцеловать её в лоб. Его губы касались её кожи всего мгновение, но этого хватило, чтобы шрам вспыхнул болью. Хеймитч не был идиотом и вполне мог установить причинно-следственную связь, сложить два и два — чтобы в сумме получить огромную проблему. Его слабое шипение заставило Китнисс недоумённо воззриться на него, однако он ретировался прежде, чем она успела задать вопросы. Её ждало интервью с Цезарем Фликерманом и встреча с Питом Мелларком. В расписании на сегодняшний вечер не было места обнаружению связи соулмейтов. Он увидел это в ближайшем туалете. Тонкий узор, проступивший на коже поверх шрама. Золотая лилия. Для нежеланного клейма она была слишком красива. Хеймитч не думал, что его связь с родственной душой будет выглядеть так, — строго говоря, он вообще не представлял, как судьба свяжет его с соулмейтом. И уж точно не ожидал, что его парой окажется какая-то девчонка. Китнисс Эвердин, победительница Семьдесят четвёртых Голодных игр, его экс-трибут, по мнению общественности — возлюбленная Пита Мелларка, мишень Кориолана Сноу, девушка, которой всего двадцать, была его соулмейтом. У судьбы дерьмовое чувство юмора и ужасный вкус в составлении пар. Впрочем, Хеймитчу хватало собственного мозга, чтобы сразу решить: от него об их связи Китнисс не узнает. Он не будет тем, кто разрушит её жизнь. Жизнь его самого начала рушиться давно, в тот день, когда из всех мальчишек Двенадцатого на Жатве вытянули его имя, поэтому открывшаяся связь соулмейтов казалась Хеймитчу просто ещё одним досадным недоразумением в череде безрадостных событий. Не стоило ему вообще дотрагиваться до Китнисс Эвердин — от Пита её оттащили бы и без него, зато прикосновение не спровоцировало бы жжение, ставшее предвестником проявления рисунка на его коже. Первого, но не единственного. Из всего, что он знал о соулмейтах, напрашивался лишь один вывод: система знаков была запутанной. Их количество различалось у всех пар, как и время появления, но общим было одно: метка краснела, прежде чем обнаруживалась следующая, а с последним покрасневшим рисунком, если соулмейты не принимали связь, один из них умирал. Причины смертей разнились, но каждая была мучительной. Хеймитч надеялся, что кара выпадет на его долю. Он не жаждал смерти, однако представить, что из них двоих умрёт она, отчего-то не мог. Альтруизм никогда не являлся характерной для него чертой, и всё же Хеймитч считал, что будет справедливо, если его истинная продолжит жить. В конце концов, алкоголиком, которому нечего терять, был он, а её жизнь только начиналась и могла сложиться лучше, чем его. Хеймитч едва ли знал Китнисс Эвердин и не мог понять замысел той высшей силы, которая определила девчонку ему в пару. До Игр она была всего лишь очередным трибутом — теперь же сделалась победительницей. Теперь они стали равны по положению, и нужно было продумать, как себя с ней вести. Пожалуй, отсутствие перемен в поведении было единственным вариантом. Что же до вероятности наличия метки у неё… Китнисс не была обделена умственными способностями — это он сознавал, — и если бы на её теле имелся какой-то рисунок, то о нём она никому бы не сказала. Это было к лучшему: в их нынешнем положении подтверждать и тем более обнародовать связь соулмейтов было нельзя. И без того риск, что метку обнаружит кто-то из стилистов, команды подготовки или даже безгласых, существовал — потому Хеймитч уже по дороге в Двенадцатый переговорил с обоими экс-трибутами. К его облегчению, оба заверили, что пока что не обладают признаками появления соулмейтов. Жаль, предугадать, надолго ли это, он не мог. Затишье длилось до Квартальной бойни. Как только условия Семьдесят пятых Игр стали известны, и Пит, и Китнисс ожидаемо посетили его. Просьба парня была банальна и предсказуема: Пит хотел, чтобы он снова направил все силы на помощь Китнисс… которая, в свою очередь, просила ровно о противоположном. Хеймитч оказался меж двух огней. Оба были ему дороги, и он был не в силах выбрать одного, больше всего желал спасти обоих. И если согласиться с Питом было легко, то с Китнисс… Жертвенность толкала её к гибели. Она была готова отдать жизнь, лишь бы Пит, когда-то спасший её, выжил. Она хотела вернуть долг. Хеймитч понимал все причины, по которым Китнисс требовала с него клятву спасать Пита, наплевав на неё, но не упоминал, что это несколько противоречит планам высшего руководства Дистрикта-13. Они не могли потерять девушку, которая вскоре должна стать лицом революции. Он не мог позволить умереть своему соулмейту. Лилия на давно затянувшейся ране покраснела, когда он пообещал сделать всё, чтобы вытащить Пита.

***

Щёку обожгло, едва ладонь Китнисс оставила на ней след. — Обманщик! Ненавижу тебя! — выкрикнула она в истерике, прежде чем сделанный Плутархом укол подействовал. Хеймитч отпустил её руки, когда глаза Китнисс закрылись и она обмякла на полу. Они летели в Дистрикт-13. Бойня прошла не по плану, и спасти Пита с арены не удалось. Парень с самого начала не облегчал им задачу: вызвался добровольцем, чтобы быть ближе к Китнисс и защищать её, заодно укрепляя красивую историю любви, которая оставила в восторге всех капитолийцев; бездумно полез в гущу событий, нарвался на силовое поле и чуть не умер, заставив всех волноваться и доведя Китнисс до паники. Иногда Хеймитчу было интересно, сколько правды она вкладывает в свою роль: порой проскальзывающая неискренность была очевидной, а в какие-то моменты даже он не смог бы сказать, что её любовь к жениху фальшива. Вот и сейчас, узнав, что Пит попал в плен Капитолия, Китнисс вышла из себя и в полной мере продемонстрировала свой гнев, свою ярость. Похоже, его глаз уцелел только чудом. Хеймитч задумчиво потёр пострадавшую щёку и отмахнулся от предложения Плутарха показаться врачу. Он был уверен: его ненамеренное предательство нанесло Китнисс гораздо более глубокую рану, чем ему её ногти. Хеймитч не хотел этого: ни бросать Пита, ни обманывать её доверие, которое она отчего-то оказывала ему. Он желал счастья им обоим — а получилось так, что подвёл их. Чувство вины не давало свободно дышать, хоть Плутарх и президент Койн были довольны результатами спасательной операции. Сойка-пересмешница с ними, и это главное. Он не мог согласиться с этим. По прибытии в Тринадцатый, после того как Китнисс очнулась и свыклась с новой действительностью, Хеймитч не заговаривал с ней. В общем-то, они и не виделись: его плотное долговременное сотрудничество с местными медиками, решившими во что бы то ни стало избавить его от зависимости, составляло весь его график. Да и, по правде, он не стремился пересечься с ней: слишком хорошо помнил брошенные ею слова о ненависти. Вторая золотистая лилия расположилась над его сердцем. Метки родственных душ возникали гораздо раньше каких-либо чувств. Как вообще он должен был полюбить её? Она могла бы быть его дочерью, будь у него гораздо более бурная юность. Хеймитч на протяжении долгих лет не позволял себе привязываться к кому-либо, а теперь судьба подарила ему соулмейта… которому один его вид причинял страдания. С течением времени Китнисс перестала его игнорировать: необходимость противостоять Сноу и заботиться о возвращении нормального сознания Питу вынудила их взаимодействовать. Их нейтральное общение и негласная договорённость не вспоминать прошлое устраивали Хеймитча. Роль вечного ментора и советчика была нормальной. Никакой другой он и не ждал. Со своей стороны Китнисс наконец приняла роль Сойки-пересмешницы. Летала в Дистрикты, участвовала в съёмках пропагандистских роликов — всячески подвергала свою жизнь опасности. Не раз Хеймитч думал, что поседеет раньше времени. То, что он не чувствовал любви, не означало, что он не беспокоился за Китнисс и не дорожил ею. Только когда они заняли дворец Сноу, стало спокойнее. Однако даже тогда Китнисс сумела его удивить и нарушить хрупкий покой. — Совсем скоро всё закончится, — она завела этот разговор в вечер перед совещанием с Койн. Никто не знал, чему оно будет посвящено, и Хеймитч предполагал, что Китнисс захочет обсудить именно завтрашнее мероприятие. — И мне надо будет кого-то выбрать. Не то, что он ожидал. Этот поворот вынудил его внутренне напрячься. — Но я не могу, — подняла взгляд от пола и вгляделась в противоположную стену. Хеймитч, как ни старался, не мог найти причину подобного интереса к интерьеру. — А ни Пит, ни Гейл словно не понимают, что… — Солнышко, — остановил её он от дальнейших душеизлияний, — тебе не кажется, что я не лучший собеседник для такого? Ты, в конце концов, можешь обсудить личную жизнь с матерью, с Эффи, даже с Джоанной — с кем угодно, но не со мной. — Ты бы ещё Прим предложил, — фыркнула, явно не вняв его идее. — И предложу, она всё-таки твоя сестра. — Ей пятнадцать. Хеймитч пожал плечами, всё ещё не понимая, почему для девчачьих разговоров Китнисс выбрала его. — Никого не волнует, что у меня есть соулмейт, — она вздохнула. — Они считают, что он никогда не появится. — Но у тебя же до сих пор нет метки, — аккуратно напомнил Хеймитч. Китнисс упрямо сжала губы. Помолчала. — Я не хочу выбирать между Питом и Гейлом, — повернула голову, остановила взгляд на его радужке, — и боюсь, что соулмейт меня не примет. — Рано говорить об этом. Знака всё ещё нет. От всей ситуации подозрительно веяло сюрреалистичностью: он, с покрасневшей второй лилией на сердце, сидит один на один с родственной душой, которая переживает из-за соулмейта — то есть, надо полагать, из-за него, — и убеждает её ни о чём не беспокоиться, раз метка отсутствует. — А у тебя есть соулмейт? — вдруг прямо спросила Китнисс. — Она приняла твою личность победителя и твою историю? — Нет, — без промедления солгал он, — на оба вопроса. Её плечи поникли. Может, она хотела чему-то научиться на его опыте, чтобы он как-то помог ей, однако в данном случае радовать её Хеймитчу было нечем. Он уж точно не собирался раскрывать все карты. Попрощавшись, Китнисс ушла. Напряжение тут же спало, однако Хеймитч невольно задался вопросом, как долго у него получится всё скрывать. Ответ он получил скорее, чем рассчитывал. Третья лилия проявилась на горле. На этот раз рисунок был не полностью золотым — края лепестков были запятнаны красным. Словно кровь. Точность сравнения поразила его, как никогда раньше. Это определённо был дурной знак, но у Хеймитча не было времени разбираться: Койн не терпела опозданий. Он едва успел прикрыть узор шейным платком. Голосование победителей стало шоком для всех. Им предлагали решить участь детей Капитолия и провести ещё одни Голодные игры. «Блестящая» идея Койн не пришлась ему по нраву, однако солидарны с ним были не все. Бити, Энни и Финник голосовали против, Джоанна и Энобария — за. Пита Койн к совещанию не допустила, сославшись на его нестабильное психическое состояние и необходимость пройти лечение. Как будто кому-то из них оно было не нужно. — Остались Хеймитч и Китнисс, — поторопила Койн, намекая, что принять решение следует прямо сейчас. Естественно, он бы голосовал против. Игры были бесчеловечным опытом, созданным Капитолием, тем, с чем боролась революция. Но если Койн лично предложила их проведение… могло статься, что они всего лишь заменят одного тирана на другого. — Я за, — наконец проговорила Китнисс, не отрывая глаз от его лица, — за всех наших людей, которые погибли под бомбами Капитолия. Двойные бомбы. В голове всплыло смутное воспоминание: о подобном проекте упоминал Бити. Специальные ловушки, призванные нанести максимальный урон и убить тех, кто бросится помогать пострадавшим после первого взрыва. Чудо, что в день, когда их сбросили, сестра Китнисс осталась в Тринадцатом, а не оказалась убита взрывами, как другие медики. — Я с Сойкой-пересмешницей. Хеймитч понимал, что его голос решающий, и сознательно шёл на риск. Если их с Китнисс выводы сходились, как уже было не один раз, и были верны, то к взрывам было причастно высшее руководство Тринадцатого — сама Альма Койн. Как Сойка-пересмешница Китнисс получила право казнить Сноу, но расспросить её про план, наверняка заготовленный ею, Хеймитч не смог: не вовремя начавшийся кашель вынудил его уйти. Першение в горле не прекращалось всю дорогу, и только в комнате он понял причину. Последний этап наступил. Три лилии, полностью красные, слегка светились на его коже, а их корни теперь разрывали его внутренности. Затрудняли дыхание, сдавливали горло. Заставляли выкашливать испачканные кровью золотые лепестки. Он осознавал, что это значит. Время, отпущенное ему, кончилось. Пошёл обратный отсчёт. На арене Хеймитч познал физическую боль. После Игр — боль моральную, когда потерял всех, кто был ему дорог. Но это… это был иной опыт. Приступы были короткими, но интенсивными до безумия. Кашель причинял острую, пронзающую боль, и, если бы можно было вырезать всю дыхательную систему, чтобы избавиться от этого, он бы это сделал. Без колебаний. В действительности он едва мог дышать — каждый новый вздох словно разрывал лёгкие. Лепестки царапали горло, будто сдавливаемое невидимыми, но чертовски сильными руками, избавиться от хватки которых он не мог. Хеймитч осел на пол. Так вот каким будет его конец. От этого не существовало лекарства, спасения. Он сам избрал путь молчания и одиночества, зная итог. Не мог по-другому. И сейчас, даже слыша собственные жуткие хрипы, не сожалел. Его жизнь не была напрасной, раз уж два его трибута всё ещё жили, а режим Сноу пал. Хеймитч достаточно верил в них обоих, чтобы быть уверенным: лучшее будущее наконец наступит, пусть даже без него. Агония принесла с собой галлюцинации — иного объяснения тому, что он начал слышать голоса, не было. Самым краем ускользающего сознания он отметил её крик. Или… — Я знала, я знала это! …или Китнисс Эвердин действительно оказалась здесь, рядом с ним. В таком случае было ясно, почему сейчас она была охвачена страхом, хотя в другое время в её тоне прозвучало бы торжество. Смерть выбрала крайне неудобное время, чтобы забрать его. — Не смей оставлять меня! — взбешённо рявкнула Китнисс, ударяя ладонью по его груди. А ведь Хеймитч и не задумывался, что лежит на полу, пока она не нависла над ним. Он не мог ей ответить, не мог пошевелиться. Его как будто парализовало, и хотя зрение стало размытым, мозг всё ещё работал. — Не позволю! — в этот раз удар по лицу был менее сильным, чем после Бойни, или же ему так показалось из-за потери чувствительности. Новый приступ кашля пробился из его горла. — Я не позволю тебе умереть и бросить меня, слышишь? — злее повторила Китнисс, когда его веки стали опускаться. — Ты мой! Её слова послужили катализатором — незримая рука разжалась мгновенно. Хеймитч сделал затяжной вдох, как только ощутил свободу. В неверии открыл глаза, медленно принял сидячее положение. Всё закончилось слишком неожиданно, резко, и он был напряжён, подсознательно ожидая подвоха. Когда зрение сфокусировалось, первым, что он увидел, был быстрый жест, которым Китнисс стёрла с щеки дорожку, оставленную слезой. — Почему ты здесь? — горло саднило, и его голос хрипел. — Казнь… — Через час, — отозвалась она, обрывая его фразу. — Хотела попросить тебя присмотреть за Питом, Прим и моей матерью, если со мной сегодня что-то случится. А оказалось, что случилось с тобой… — замолчала, прерывисто вздыхая. Тишина тянулась долго, прежде чем Хеймитч заговорил: — Сколько у тебя было меток? — Две, — Китнисс не стала отпираться, — первая лилия появилась перед самой Бойней, когда я обняла тебя, а вторая — только вчера, после нашего разговора. — Значит, ты знала, что мы соулмейты, когда расцарапала мне лицо, — шок понемногу проходил, и силы постепенно возвращались. Уже сейчас слова не доставляли боли. — Ты нарушил обещание, — заметила она, — какая бы связь ни была меж нами, ты обещал спасать Пита. Да и потом… я сомневалась, что ты мой соулмейт. Ты всегда был холоден со мной, не давал никаких подсказок. Я думала, ты не хочешь иметь со мной ничего общего. Думала, что не нужна тебе. — И ошибалась, — признал Хеймитч. — Я не знаю, когда должна возникнуть любовь, но мне никогда не было плевать. Я пытался уберечь тебя от самого себя. Китнисс чуть сдвинула брови к переносице. — Не надо, — произнесла твёрдо, — я сама решу, от кого и от чего мне себя беречь. — Вспомни об этом через час. — Вспомню, — кивнула она. — Есть ради чего. Раз уж мне больше не нужно делать вид, что у меня нет соулмейта и я не знаю, кто он, теперь я планирую потратить жизнь, чтобы понять, как полюбить его. Хеймитч лишь смутно догадывался, что замышляет Китнисс, и потому надеялся, что её, без сомнения, опасная задумка удастся и она вернётся к своим близким… к нему. Отговаривать её или советовать ей что-либо не имело смысла, и всё, что он мог сделать сейчас, это обнять её. На прощание. На удачу. При первом прикосновении это было жжение — теперь под кожей струилось тепло. Они приняли свою связь. На них больше не было лилий.