Легенда о красной нити судьбы

Судьба возводила между ними баррикады — болью, годами молчания.  Такемичи не мог отпустить. Не мог позволить ему исчезнуть в темноте, раствориться в пустоте. Манджиро оставался единственным светом. Даже тогда, когда ночь затягивала их в бездну, когда казалось, что выхода нет он всегда бежал за ним, всегда протягивал руку, даже если пальцы касались лишь холодного ветра. Его пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони до боли, но это было ничто по сравнению с тем, как сжималось сердце. Мир вновь тускнеет в голубых глазах, как утренний туман над речной гладью – прозрачный, неминуемый, безмолвный. Они оба падали — в темноту, в одиночество, в страх. В страх, который сжимал горло ледяными пальцами и шептал: «Ты не справишься». Каждый раз, когда их мир рушился, омега пытался поймать его, удержать, спасти. Но можно ли спасти того, кто раз за разом отпускает твою руку? Они собирали осколки. Склеивали их между собой — неловко, торопливо, оставляя трещины. Казалось, вот оно — момент, когда всё наконец встанет на свои места. Но… Манджиро снова отдалялся. Он был как лесной пожар — неудержимый, всепоглощающий, превращающий в пепел всё на своём пути. Прикоснуться к этому пламени — значит обречь себя на ожоги.Но как отказаться от тепла, когда столько лет дрожал в холоде? Когда их пальцы сплетались, а губы находили друг друга в темноте, Такемичи чувствовал - вот оно, настоящее. Они кружили в этом странном танце - притяжение, отталкивание, снова притяжение. Каждый раз, думал, что наконец поймал его, Манджиро снова выскальзывал из рук, оставляя лишь горький привкус на губах и незаживающую рану в груди. Он верил, что можно взлететь. Можно снова найти свет даже в бесконечной ночи. Но стоило ли бояться высоты, если без этого полёта всё равно просто исчезнет? Возможно, именно этот риск и был тем, что давало смысл всему остальному. Ведь в поисках света они могли потерять всё, но одновременно и обрести всё. Ведь если уж разрушаться - то только в объятиях друг друга. Эта ночь казалась длинной - слишком длинной для двоих. Ночь приходит незаметно, почти что тайком. Она рассыпает пригоршни звёзд на небе драгоценными камнями. Легкий ветерок колышет занавеску, и лунный свет танцует на стенах, рождая причудливые тени. Казалось, если протянуть руку — пальцы коснутся холодного сияния. Широкое, бескрайнее, дышащее свободой. Оно не знало границ — только плавные линии горизонта, где золото пшеницы сливается с лазурью неба. Здесь нет углов, нет резких очертаний — только простор, залитый солнечным светом. Оно пестрило всеми оттенками: зелень травы сменялся золотом пшеницы, фиолетовыми люпинами, красными маками, белизной ромашек, медовым светом одуванчиков. Над головой — лазурь неба. Они плыли лениво, будто знали, что время здесь течёт иначе — медленнее. Где-то впереди, среди колышущихся стеблей, на фоне неба, вырисовывался силуэт.Он знал этот силуэт. Узнал с первого взгляда. Сано Манджиро. Его взгляд был направлен прямо на Такемичи. Пронзающий, как будто видел того насквозь — со всеми страхами, сомнениями, усталостью и той едва тлеющей надеждой, которую он так старательно хранил всё это время. А потом он заметил их. По обе стороны от Манджиро стояли две фигуры — словно вырезанные из теней, чуть расплывчатые, будто не до конца существующие. Фигуры напоминали призраков. Такемичи вглядывался, щурился от солнца, но лица по-прежнему оставались в тени. Альфа не реагировал на эти тени, либо он просто их не видел, либо наоборот: прекрасно знал, что это за сущности. Он хотел сделать шаг — но трава будто держала его, не смея дать тому сделать и шаг вперёд.  Глаза распахиваются сами собой, возвращая в реальность.Он медленно сел на кровати, обхватив себя за плечи. Сердце не отпускало — оно продолжало колотиться, будто хотело вырваться и вернуться туда, где стоял его Манджиро. Всё это казалось таким реальным, что омега мог поклясться — чувствовал запах травы, видел, как солнечные лучи скользили по волосам Майки и эти тени… В этих тенях он не чувствовал ни злости, ни холода, ни неприязни. Не было страха, который должен был бы возникнуть при виде чего-то столь потустороннего. Наоборот — внутри поселилось странное, почти болезненно-тёплое чувство, как будто… Он уже знал их. Словно они уже приходили к нему — не в этом сне, может, в других. Лица оставались в тени, но образы не казались чужими. И это пугало куда больше, чем их неизвестность. Мужчина покачал головой, словно стряхивая с себя липкие остатки сна. Очередной бред. Очередной сон, навеянный усталостью, недосыпом, мыслями, от которых он так и не нашёл спасения. Всё это — просто игра подсознания. Он ведь уже привык к ним, к этим «воспоминаниям», которых никогда не было, к образам, которых никто, кроме него, не видел. Он встал, нащупал на тумбочке бутылку воды и сделал пару глотков. Горло жгло, как после бега. Резкие, полные жизни голоса ворвались в тишину квартиры и всё же заставили отвлечься от мыслей. Гул шагов, хлопанье двери, чей-то смех — и стало ясно: Казутора и Баджи наконец-то приехали. Судя по оживлённому тону, они уже знали, что Ханагаки последние дни живёт у них. — Вы совсем ёбнулись?! — орал Чифую. — Да расслабься, мы же просто... — невнятно оправдывался кто-то из двух альф. Ханагаки старался не вслушиваться в чужой разговор. Выходить из комнаты не хотелось — стало как-то неловко, будто он влез в чужое пространство без спроса. «Может, стоило уехать?..» — ёкнуло внутри. «Они наверняка хотели побыть одни, а я тут как третье колесо...» Он нервно смял одеяло. Кончики пальцев непроизвольно впились в ткань простыни, оставляя на ней влажные следы от вспотевших ладоней. Мысли крутились по одному и тому же кругу. Такемичи прикусил губу до крови, чувствуя, как по спине медленно ползёт противный холодок. В горле стоял ком, мешающий сделать полноценный вдох. В животе скрутило от тошноты, а в глазах застыли предательские покалывания - предвестники слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. Вновь лёг на кровать, свернулся калачиком, пытаясь занять как можно меньше места, стать незаметнее. Может, если будет тише дышать, они вообще забудут о его существовании? Может, если пролежит здесь неподвижно до вечера, они решат, что он уже ушёл? Где-то за дверью снова раздался смех - весёлый, беззаботный. Омега натянул одеяло на голову, как в детстве, создавая подобия укрытия. Под одеялом было душно, ткань липла к лицу, дыхание отражалось обратно тёплой, чуть удушающей волной. И всё же омега оставался в этой маленькой крепости, как в спасательной капсуле. Он боялся, что, если выйдет - все поймут, насколько он сломан. Что в нём что-то не так, что он не справляется. Смех за дверью сменился грохотом — кто-то, судя по всему, споткнулся или задел мебель. И снова весёлые голоса. Казутора, наверное, опять выронил что-то из рук, а Баджи смеётся над ним в голос, как всегда.  Дверь неожиданно скрипнула, нарушив гнетущую тишину в маленькой комнатке. Такемичи не сразу осознал, что кто-то вошел. — Проснулся? Пришлось выбираться из-под одеяла, чтобы столкнуться лицом к лицу с другом. Чифую стоял на пороге, залитый мягким утренним светом из коридора. Его фигура казалась неестественно яркой. Омега повернулся, одеяло соскользнуло с хрупких плеч. — У нас появилась кое-какая идея, — Чифую говорил с непривычной живостью, его пальцы нервно постукивали по косяку. — Так что выходи. Тебе понравится! Ханагаки кивнул, не находя в себе сил ответить тем же энтузиазмом. Поднялся с кровати, ощущая, как тело будто налито свинцом. Взгляд автоматически упал на руки — тонкие бледные пальцы, выступающие костяшки. Уже ничего не видно. Ни синяков, ни следов. Только гладкая кожа, будто ничего и не было. — На мне все как на собаке зарастает, — пробормотал он себе под нос, горько усмехнувшись этой нелепой метафоре. Подошел к сумке, валявшейся в углу комнаты. Его пальцы привычно нащупали потайной карман, вытащили блистер с таблетками. Пластиковая упаковка хрустнула под нажимом, выпуская маленькую белую пилюлю. Он замер, разглядывая ее на ладони. Такая незначительная. Такая важная. Глоток воды из стоящей рядом бутылки — и она исчезла, растворилась внутри, как и все его «нормально», «всё в порядке», «я справлюсь». Хотя приступа и не было, изгибаться от боли при двух альфах в их доме не хотелось. За эту неделю, проведенную с Чифую, побочки от подавителей давали о себе знать, но не так сильно, как раньше. Все потому, что Такемичи принимал их по одной, а не горстями, как делал это в самые отчаянные моменты. Теперь все ограничивалось лишь ноющей тяжестью в животе — неприятной, но терпимой. Он боялся, что его прихватит на глазах у Чифую, что увидит его в таком состоянии — сжавшегося, дрожащего, беспомощного. Но, к счастью, этого не случилось. «Все же психическое состояние тоже влияет на приступы...» — подумал омега, ощущая, как тревога понемногу отступает. Возможно, дело было в том, что здесь он чувствовал себя... не в безопасности, нет. Но хотя бы не так одиноко. Он вышел из комнаты и направился в ванную. Холодная вода, резкий запах мыла, капли, стекающие по лицу — все это помогало немного прийти в себя. Подняв голову, Такемичи посмотрел в зеркало. Темные круги под глазами, бледная кожа, чуть всклокоченные волосы... но в целом — не так плохо. Не так, как, бывало, раньше. Закрыв глаза, он на секунду представил, как сзади к нему прижимается Майки. Тепло его тела, разливающееся по спине, как первый луч солнца после долгой зимы. Крепкие руки, обнимающие за талию так плотно, что казалось - вот-вот сломают ребра, но Мичи готов был расплатиться и этой болью. Горячее дыхание на шее, щекотал кожу... Он почти физически ощутил, как губы альфы касаются его чокера… Это приятное чувство разлилось по всему телу волнами, заставив сердце биться так бешено, что перехватило дыхание. Он чувствовал, как его кожа загорается от горячего дыхания, что касается его шеи, как неуловимый, но такой реальное касание губ. На миг ему показалось, что он слышит тот самый смех - низкий, немного хрипловатый, который всегда звучал прямо в ухо, когда Майки... Но затем он снова открыл глаза. Тишина. Пустота. Зеркало перед ним отражало лишь его собственное бледное лицо с покрасневшими глазами. Отчаяние глубоко в глазах, которое он не мог скрыть, как бы не старался. Никаких сильных рук. Никакого тепла за спиной. Его пальцы сами потянулись к чокеру на шее, привычно касаясь кожи под ним. Металл был холодным - слишком холодным, не таким, каким должен быть, если бы его только что касались чужие губы.  Где-то за дверью снова раздался смех. Такемичи резко выдохнул, разжал пальцы. Пора возвращаться к тем, кто хотя бы пытался заполнить эту пустоту. Даже если их тепло никогда не сможет прогреть его до самых костей. Омега вытер лицо и вышел из ванной. Омега направился на кухню, где уже собрались Чифую, Баджи и Казутора. Стол был заставлен едой — кто-то явно постарался, несмотря на ранний час. Аромат свежего риса и мисо-супа витал в воздухе, смешиваясь с горьковатым запахом кофе, который Казутора небрежно размешивал в кружке. — Любишь ты долго спать, — протянул Казутора, игриво подмигнув. — Отвали от него, — Баджи хлопнул по затылку любимого, но в его голосе не было злости, скорее привычное бурчание. Такемичи молча подошел и сел на свободный стул, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Повисло неловкое молчание. Он уставился в стол, размышляя, о чем вообще можно говорить с альфами, которые, жили в каком-то другом, более шумном мире. Чифую резко поставил перед ним тарелку с толстенными, еще дымящимися окономияки — золотистыми блинчиками с тонко нарезанной капустой, морепродуктами и соусом, стекающим по краям. Сверху лежала горсть зеленого лука и щепотка сушеной стружки тунца, которая слегка шевелилась от пара. — Приятного аппетита!  Он кивнул в ответ и принялся есть, стараясь не привлекать внимания к тому, как дрожат его пальцы. Вкус был насыщенным, почти слишком ярким после дней, когда еда казалась безвкусной. На фоне Чифую бодро болтал с остальными — обсуждали какие-то планы, смеялись, спорили. Такемичи ловил обрывки фраз, но не вслушивался. Снова погрузившись в свои мысли, словно провалился в густой туман. Голоса вокруг стали приглушенными, свет — размытым, а время замедлилось. Он не заметил, как Баджи, размахивая руками в оживленном споре, нечаянно задел его плечом. Удар. Такемичи резко выпал из своих размышлений, когда его тело с глухим стуком встретилось с полом. Воздух вырвался из легких, и на секунду мир сузился до острой боли в локте, которым он неудачно приземлился. — Ты чего творишь?! — взорвался Чифую, вскакивая со стула. Его голос прозвучал резко. — Э? — Баджи замер, широко раскрыв глаза, опешив от такого поворота событий. Он явно не ожидал такого. — Сила есть, ума не надо!  Казутора уже склонился над омегой, протягивая руку. — Не ушибся? — спросил он. Такемичи машинально схватил его ладонь и позволил помочь себе подняться.  — Да нет, все нормально, — пробормотал. Но его голос дрогнул, выдавая больше, чем хотелось бы. Казутора не отпускал его руку сразу, изучая лицо Такемичи внимательным взглядом. — Как же тоскливо, когда на сердце тяжело, — тихо сказал он, и его обычная насмешливость куда-то испарилась. Его губы искривились в подобии улыбки, но в уголках глаз собрались мелкие морщинки. — М? — Такемичи моргнул, не понимая эмоцию своего старого друга. Лицо Ханемии также было опечалено. Чифую, почувствовав напряжение, решил разбавить атмосферу. Он хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание, и широко улыбнулся — так, что у него даже появились ямочки на щеках. — Такемучи, раз уж мои мужья сегодня приехали... — начал он, нарочито подчеркивая последнее слово. — Мужья, — тут же передразнил его Казу. — Помолчи, — Чифую подошел сзади и обнял Казутору за шею, слегка придушивая в шутку, а Баджи тем временем нежно приобнял свою омегу за талию. — Мы хотим сегодня с тобой выпить! — А? — Я давно хотел тебе это предложить, но был связан по рукам и ногам работой, — пояснил Чифую, отпуская любимого и развёл руками. — Думаю, расслабиться в компании друзей можно, хе-хе, — Казутора склонил голову набок, ухмыляясь так, что в глазах появились хищные искорки. — Да ты просто хочешь нажраться, Тора, — фыркнул Баджи. Такемичи встрепенулся. «Тора»? Он смотрел на Баджи с удивлением. Альфа никогда не называл Казутору так — по крайней мере, при нем. Это было... Что-то личное. — Уже хочешь затащить в кровать, Кейске? — Казутора тут же парировал, нарочито томно облизнув губу. Такемичи почувствовал, как по его щекам разливается жар. Это был явно интимный разговор — тот самый, который ведут влюбленные, когда думают, что их никто не слышит. — Кхм-кхм, — Чифую кашлянул, скрестив руки на груди. — Всё, поняли, — хором сказали они, после чего Казутора невинно присвистнул, а Баджи потянулся за кружкой, скрывая улыбку. — Для нашей посиделки нужно купить продукты и алкоголь. Так что марш в магазин, — его палец решительно указал в сторону двери, солнечный луч сверкнул на обручальном кольце. Казутора и Баджи синхронно поднялись. — Подумать только, нами командует Чифую, — проворчал Ханемия, но в его глазах плескалось веселье. Баджи лишь фыркнул и толкнул его в спину ладонью: — Пошли уже. Такемичи и Чифую остались на кухне. — Такие дураки, — пробормотал он, но в его голосе не было раздражения, только лёгкое смущение. На что тот улыбнулся. Видеть друга счастливым действительно приносило ему радость. Казутора красиво держит в тонких пальцах сигарету. Затянувшись и, шумно выдохнул дым, наблюдая, как серое облачко растворяется в прохладном воздухе. — Ну и ну, я-то думал, там просто ссора, — пробормотал он, задумчиво глядя в небо. Баджи, стоявший рядом, хмуро поднял бровь. — М? Казутора, не отводя взгляда от неба, снова затянулся. — Может, позвонить Майки? Состояние Такемичи граничит с депрессией. Глупую ссору можно решить одним мигом. Кейске скрестил руки на груди. Вот уж чего он не ожидал — так это того, что однажды придётся копаться в личной жизни Майки. А если и сам гонщик об этом узнает: с вероятностью девяносто процентов можно получить по роже. Особенно, когда дело касается его Такемучи. Он криво усмехнулся, представляя эту сцену. Майки, в своей фирменной манере — молча, без лишних слов, с холодным взглядом и несмотря на рост своей тяжёлой ногой даёт по лицу. Возможно, и не один раз. Да, этот вопрос вечно останется за гранью понимания. Они могли не разговаривать месяцами, ссориться в ноль, отталкивать друг друга и делать вид, что всё — перегорело, прошло. Но стоило кому-то косо посмотреть на Ханагаки — и Майки превращался в неуправляемый шторм. Хоть пройдёт ещё десять лет, Сано Манджиро точно так же будет одержим Такемичи. Даже если они не будут вместе по итогу. И в этом было что-то... страшное. Они могли разбиться, ранить друг друга, исчезнуть из жизни друг друга, но связь — эта неразрывная, невидимая нить — останется. И это знал не только Баджи. Это знал весь старый состав. Да уж. Вот попался же им такой бывший лидер. Со своими приколами. — Мы же даже не знаем толком, что произошло. Да и смысл впутываться в чужие отношения, если нас не просят? Ханемия тушит сигарету и выбрасывает окурок в мусорку. — Ты же прекрасно знаешь, как он жаждал, чтобы их отношения возобновились. Ладно, поехали, — устало отмахивается второй альфа. Мужчины вышли из-под навеса, где курили, и двинулись по выложенной плиткой дорожке, ведущей к машине. Когда подошли к машине, Казутора вытащил ключи из заднего кармана, нажал на кнопку, после чего с негромким щелчком двери разблокировались. — Ты за руль? — спросил Кейске. — А ты думал, дам тебе снова гонять, как в прошлый раз? Я чуть без переднего бампера не остался, — буркнул Казутора, садясь за водительское.

***

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь полузадернутые шторы, рисовали на стенах причудливые узоры, подсвечивая пылинки, кружащиеся в воздухе. Воздух был густо пропитан ароматами утра: горьковатым запахом свежесваренного кофе, сладковатым дымком подгоревших тостов и едва уловимыми нотами ванили от вчерашнего печенья. Это утро Сано Манджиро встречал именно здесь, на жёстком диване в гостиной, скомкав под собой чей-то старый плед в чёрно-красную клетку. Ткань впилась в кожу неровными складками, оставляя на ней красные следы, но он даже не пытался устроиться удобнее. Какая разница? Всё равно больше не уснёт. Он не захотел возвращаться в стерильный номер отеля, где белые стены давили своей пустотой. Это место — лишённое человеческой души — лишь усугубляло одиночество, которое пронизывало его изнутри. Здесь, в этом доме, было иначе. В его воздухе всё было наполнено чуждой, но такой нужной жизнью. Тот запах, что оставался от других людей, — их присутствие, их шум и даже тихие разговоры, что часто доходили до его ушей. Это было не его место, но оно напоминало ему, что мир всё ещё существует, что кто-то ещё живёт. Он не мог объяснить, почему это приносило хоть небольшое облегчение. Может быть, это был лишь способ почувствовать себя чуть менее одиноким. Может, просто слишком устал, чтобы искать ответы. Но в груди продолжала сжиматься тревога. Она стягивала грудь тугими нитями, с каждым вдохом затягивая петлю чуть сильнее. Альфа не мог вырваться. Не мог найти способ успокоиться. Даже если бы хотел, даже если бы хотел забыться и уйти в сон — тревога не позволяла ему этого. Она шептала ему на ухо, напоминала о всём, что было, о том, что он не может забыть, о том, что его терзает, и о том… Омега сам написал, чтобы Сано ему не звонил. Сколько он перечитывал это сообщение? Десятки раз? Сотни? Бессмысленно надеялся, что, если перечитать его ещё раз, слова изменятся? В доме Рюгуджи тревожность не так сильно проявлялась. Может, потому что стены здесь хранили тепло, а не вытягивали его, как в том номере. Или потому, что даже если он закроет глаза, то всё равно почувствует — он не один. Он с трудом поднялся с дивана, чувствуя, как ноют мышцы после неудобного сна. Задержав дыхание на секунду, будто пытаясь собрать себя по кусочкам, но в груди по-прежнему стоял тягучий ком тревоги. Манджиро потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки после сна на жестком диване, провел ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки сна, и направился в ванную. Холодная вода освежила кожу, но не мысли. Когда ледяные струи хлестнули по лицу, он не почувствовал облегчения — туман в голове так и не рассеялся. Из зеркала на него смотрело утомлённое лицо, под глазами залегла тьма бессонных ночей. Он приблизился к отражению, вглядываясь в собственные черты, будто пытаясь найти в них того человека, которым был когда-то. Но знакомые черты казались чужими, а в глубине глаз читалось что-то неуловимо сломанное. Внутренняя сущность не хотела успокаиваться, продолжая всё ещё рваться к своей омеге. Сано мог игнорировать разум, мог заставить себя молчать, мог не брать в руки телефон. Но альфа внутри — не мог. Этот зверь не знал гордости, не знал страха. Он знал только одно: рядом его половины нет, и это неправильно. Стиснув зубы, старался загнать зверя обратно, туда, где его порывы могли бы стихнуть хоть на миг. Бесполезно. Этот гул внутри не утихал — он становился лишь тише, но никогда не исчезал.  Несколько минут альфа просто стоял посреди ванной, глядя в пол, прежде чем, наконец, заставил себя сдвинуться с места. Ноги привели на кухню. Манджиро замер в дверном проеме, невольно сжимая дверную ручку, пока костяшки пальцев не побелели. В горле неожиданно запершило, и он сглотнул, пытаясь подавить странный комок, подступивший к горлу. Когда зашел на кухню, его встретила картина домашнего уюта, которая вызвала легкое щемящее чувство в груди. Эма стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде. Её волосы цвета блонда были небрежно собраны в хвост, и несколько непослушных прядей выбивались, покачиваясь в такт её движениям. На фартуке красовались пятна от соуса. Она что-то напевала себе под нос. Рядом, развалившись на стуле, сидел Доракен, с аппетитом уплетая тост и параллельно листая что-то на телефоне. Время от времени он бросал короткие реплики Эме, на что та лишь закатывала глаза, но улыбка выдавала её притворное раздражение. Но больше всего Манджиро удивил Изана, который, удобно устроившись в углу, держал на руках маленького Кентаро. Малыш что-то лепетал, пытаясь ухватить серебряную прядь волос Изаны, а тот лишь снисходительно улыбался. Его обычно холодные глаза сейчас были мягкими, даже теплыми, и он осторожно придерживал ребенка, явно боясь уронить кроху. Кентаро заливисто засмеялся, когда Курокава сделал смешную рожицу. — Э? — невольно вырвалось у гонщика, голос прозвучал хрипловато, будто он до сих пор не до конца проснулся. Губы слегка приоткрылись от удивления. Изана поднял взгляд и усмехнулся, тонкие губы искривились в едва заметной, но ядовитой ухмылке: — Как обычно, дрыхнешь долго. Голос прозвучал плавно, почти сладко, но в них чувствовались нотки привычной колкости. Он знал, что заденет, и, кажется, получал от этого удовольствие. Майки не стал оправдываться, только слабо ухмыльнулся в ответ и опустился на свободный стул. — А ты уже, погляжу, приехал, — пробормотал он, кивая в сторону братца. —  Да, дела требуют внимания. Братик пока что решил на Филиппинах побыть подольше. — Братик~ Изана намеренно сделал паузу, прежде чем спросить: — А у моего младшего братика, что нового? – он особо выделил слово «младшего», заставляя того скривиться. Глаза сузились, а уголки губ дрогнули в едва уловимой усмешке. «Младший». Как будто он все еще тот несмышленый пацан, которого нужно опекать. Губы сжались в тонкую полоску. Мужчина резко отхлебнул кофе, ощущая, как обжигающая жидкость оставляет горький привкус на языке. — Все также, съездили с Кенчином на соревнование и забрали первое место, — пробормотал в ответ, проводя пальцем по краю кружки. Эма тихонечко усмехнулась, прикрыв рот ладонью. — А что-то не так? — бросил на неё недовольный взгляд. Девушка покачала головой, поправляя сбившийся фартук: — Да нет, все так, — но её глаза говорили об обратном - она видела, как брат снова грызёт губу до крови, как в детстве, когда тот пытался что-то скрыть. Курокава, прижимая к себе засыпающего Кентаро, вдруг перешёл в атаку: — Тебе уже двадцать восемь лет, когда же остепенишься? —  его объятия стали слишком крепкими, и малыш завозился. — Когда ты не будешь так сильно нашего племянника прижимать к себе, — потянулся к ребёнку, но Изана лишь сильнее прижал мальчика. — Ну-ну, я скучал же по нему, — прошипел он, нарочито медленно проводя ладонью по спинке малыша. Его улыбка стала шире, но от этого только страшнее — обнажились клыки, глаза сузились. Кентаро хныкнул, уткнувшись личиком в плечо дяди. Эма, заметив напряжение между братьями, тихо подошла и забрала Кентаро. — Ну Эма! — Думаю Кентаро уже пора поспать, — она укачивала его, мягко поглаживая по спине, и, прежде чем выйти из комнаты, бросила на Манджиро непонятливый взгляд. Курокава, оставшись без малыша на руках, скрестил руки на груди и уставился на Сано: — Ну так ответишь на вопрос? Доракен стал смотреть куда-то вбок, стараясь скрыть нахлынувшее раздражение. Всё шло наперекосяк. Между его лучшим другом и Такемичи творилось чёрти. А теперь ещё и Изана… Появился как гроза среди ясного неба, словно специально выбрав момент, когда всё шло по пизде. Что бы там ни думал Майки, этот человек был не тем, кто должен находиться рядом в такую пору. Изана — слишком непредсказуем, слишком хладнокровен. И Доракену не давала покоя мысль: а вдруг он сделает только хуже? Рюгуджи прекрасно понимал если ещё и он вмешается: будет ещё хуже. Он знал Майки слишком давно, слишком близко, чтобы не понимать — тот всё равно не послушает. Этот альфа делает всё, что ему вздумается. Смотря на нарастающее напряжение между братьями, Доракен тяжело вздохнул и, не сказав ни слова, направился вглубь дома. Эма сейчас нуждалась в нём куда больше. — Спугнул Кенчина, — Майки попытался шутить, но его улыбка выглядела натянутой. — Да ладно тебе, — Курокава махнул рукой. Он видел, как напряглись мышцы челюсти брата. Кухня вдруг стала тихой - только холодильник гудел, да и часы на стене отсчитывали секунды. Майки сделал глубокий вдох и произнёс: — М…Изана, — голос сорвался на полтона ниже, став почти хриплым. — М? — У меня снова началось. Глаза Курокавы расширились, зрачки поглотили радужку, отражая панический ужас. В висках застучала кровь, напоминая тот страшный день пятнадцать лет назад. — Когда? Ты звонил Шиничиро?! А Эма…? — его голос поднялся на октаву выше, пальцы сами потянулись к телефону в кармане. На экране мелькнула заставка - фото их с Шиничиро на пляже в Окинаве. Но руку резко перехватили, не дав позвонить старшему брату. — Она не знает, а вас с Шиничиро решил не беспокоить. Изана моргнул, будто не сразу понял, что услышал. — Как это не беспокоить! На кону твое здоровье! — альфа вскочил, опрокидывая стул. Его руки впились в плечи брата. — Я сходил к доктору, мне выписали терапию, все принимаю, — Майки говорил монотонно, глядя куда-то за плечо Изаны. Его зрачки сузились до булавочных головок, напоминающие взгляд хищника. Он уже видел эти глаза давно, когда брата терзала эта болезнь. — Значит тебе лучше? — Курокава не ослаблял хвату. — Да, только… — губы Майки искривились в странной улыбке. — Этим я рушу свои отношения. — Отно.. Что?! С кем ты… — его мозг лихорадочно перебирал варианты. — Ну…Ты этого человека знаешь, больше ничего не скажу, — гонщик покраснел до корней волос, его пальцы нервно теребили подол рубашки. — Я много, кого знаю, но понятия не имею, — Изана наконец-то отпустил, медленно опустился на стул, его длинные пальцы с тонкими серебряными кольцами сложились в замок перед лицом. — Прям отношения? Хм-м… — в уме возник образ смазливого розоволосого омеги, который пару раз присутствовал дома у Шиничиро на ужине, а потом украдкой смотрел на Майки с таким обожанием, что аж противно было. Изана прикрыл глаза на мгновение, позволив мыслям оформиться в четкую картину. «Не уж то тот добился все же своего? Вроде Шиничиро не против его кандидатуры, даже одобрял». Особенно ярко вспоминался тот ужасный инцидент, который он знал со слов Шиничиро. Манджиро в приступе болезни избил сильно этого омегу в детстве из-за какого-то самолетика. Но уже через несколько месяцев парнишка стоял на пороге их дома. Шиничиро был рад, что тот не отказался в тот момент от их с Манджиро дружбы. Только Изана, смотря на этого омегу уже в живую, понимал, что тот отчаянно обожает его младшего братика. И скорее всего в детстве, почему тот не обиделся на него – причиной была это самое обожание. Он же знает о диагнозе... Знает, на что подписывается. Так почему Майки...? — Я не думаю, что этим самым рушишь ваши отношения. На что получил удивленный взгляд. — Шиничиро то же самое скажет. В первую очередь думай о себе. Эта омега так или иначе примет тебя всегда. Надо просто переждать этот кризис, — продолжил Изана, его голос звучал убедительно. Но это нисколько не успокоило. — Переждать,  — прошептал Майки так тихо, что Курокава скорее прочитал это по губам, чем услышал. В этот момент вернулись Эма и Доракен. Как по мановению волшебной палочки, Майки преобразился - спина выпрямилась, на лице появилась привычная ухмылка. Только Изана заметил, как дрожат его пальцы, сжимающие край стола, и как неестественно блестели глаза. Наблюдая эту мгновенную трансформацию, Курокава вдруг перенесся в прошлое. Воспоминание нахлынуло как волна. Девочка, сжавшаяся в комок на кровати. Ее обычно яркие блондинистые волосы казались тусклыми, а глаза — красными от слез. Тогда Манджиро отпустили из больницы на домашний уход, а Эма сидела в своей комнате и тихонечко плакала. В семье тогда все перевернулось с ног на голову. Все внимание, все разговоры, все тревоги — все было приковано к младшему Сано. Девочке-подростку лет пятнадцати пришлось тяжелее всех. В школе она держалась молодцом — улыбалась, шутила, делала вид, что все в порядке. Но дома... Дом больше не был домом. Её не подпускали к брату, боясь, что её запах, ведь она была омегой, спровоцирует у него рецидив. Шиничиро и дедушка дни и ночи проводили у постели мальчика, боясь оставить его одного даже на минуту, потому что тот мог что-то сделать с собой. И строго-настрого ей запретили кому-либо рассказывать об этой ситуации. Даже ему. Особенно ему. Тому самому парню, в которого она была безнадежно влюблена, который по совместительству был одним из самых близких друзей ее брата. Доракен каждый божий день написывал Эме, расспрашивая о своём друге, что внезапно пропал. Как в ответ девочка отправляла сухие, ничего не значащие фразы, а потом и вовсе перестала отвечать. Ей пришлось отказаться от встреч с ним, потому что каждый их разговор сводился к вопросу о Майки. А она... Она просто исчезла. Перестала существовать. В тот момент она впервые по-настоящему почувствовала, что она никому не нужна. Даже ему. И вот девочка сидит в квартире Изаны и об этом рассказывает. — Я ему не нужна. Я никому не нужна, — её голос сорвался на хриплый шёпот, а слёзы, наконец вырвавшиеся на свободу, оставляли горячие дорожки на бледных щеках. Она даже не пыталась их вытирать - впервые за долгие месяцы позволяя себе эту слабость. — Ну-ну, ты чего, Эма. Ты нужна мне, Шиничиро, Манджиро и дедушке Мансаку, — его голос звучал непривычно мягко, почти нежно. Длинные пальцы осторожно отодвинули прядь мокрых от слёз волос с её лица. — Им всем нужен только Майки! — внезапный вопль вырвался наружу, полный детской беспомощности и отчаяния. – Какая я плохая сестра. — Не смей говорит так, я же вижу, как ты переживаешь за нашего младшего братишку. Я поговорю с Шиничиро и дедушкой Мансаку. Они все поймут, — юноша обнял её, чувствуя, как хрупко это подростковое тело под тонкой пижамой. — И, если надо въебу этому, как там его, Доракену? — это намеренно грубое предложение заставило Эму всхлипнуть смехом сквозь слезы. — Не надо! Я просто свои проблемы перекладываю на них, — сильнее прижалась девочка к брату. — Я видела состояние Майки. Мне даже показалось, что он увидел меня. Не знаю. Я убежала потом, чтобы не получить нагоняй от Шиничиро. Тишина повисла между ними, пока Эма не произнесла слова, которые заставили сердце Изаны сжаться: — Не хочу возвращаться домой, можно у тебя временно пожить? И тогда Изана решил действовать. Он пришел в дом Сано в тот же вечер. Помнил пропитанный лекарствами воздух в доме. Юноша не знал, как подступиться к Шиничиро, который растворился в лечении брата, не видя никого. На это было чертовски больно смотреть. — Чего не проходишь, Изана? — голос Мансаку заставил его вздрогнуть. Старик стоял в дверном проеме, его обычно блестящие жизнью глаза сейчас выглядели тусклыми в них залегла усталость. — Я…Пришел поговорить, — Изана почувствовал, как комок встает в горле. Мансаку кивнул и провел его в гостиную. — Не могли бы вы… — Изана начал осторожно, подбирая слова, но затем резко выдохнул и перешел на свой обычный, резковатый тон. — Не только Манджиро уделять внимание, но и Эме? В родном доме она стала пустым местом. А от Шиничиро она получает вечные претензии. Глаза Мансаку расширились, в них мелькнуло что-то похожее на ужас.  — Разве…? Мы её… — Манджиро же вроде на поправку идет? Не стоит тогда так ограничивать юную омегу в действиях, у которой еще и течки первой не было! Или вы хотите, чтобы она убежала из дома, когда первая течка начнется к этому Доракену, проживающему в блядушнике? — Изана намеренно сделал акцент на последнем слове, чтобы сразу вразумить дедушку. Мансаку резко побледнел. — Сейчас подожди, приведу Шиничиро, — пробормотал он и поспешно вышел. Через пару минут вошел Шиничиро, Изана едва сдержал возглас удивления. Его старший брат выглядел ужасно — впалые щеки, огромные синяки под глазами, одежда висела на нем, как на вешалке. Но самое страшное — в его взгляде не было привычной силы, только пустота и усталость. Он подошел ближе, но не успел сказать ни слова, как случилось нечто, чего он не ожидал. Маленький Мансаку, обычно такой степенный, внезапно подпрыгнул и со всей силы ударил внука ногой в живот. Шиничиро не удержался и рухнул на пол, сильно ударившись о пол. Курокава замер. В комнате повисла мертвая тишина. Старик стоял в центре комнаты, тяжело вздыхая. В его глазах было нечто новое — не просто ярость, а страх. Страх за семью. — Как ты посмел Эме что-либо за моей спиной предъявлять?! Это так ты исполняешь последнюю просьбу Сакурако! — закричал Мансаку, хватая Шиничиро за футболку. Изана инстинктивно шагнул вперед, чтобы вмешаться, но остановился. В глазах Шиничиро что-то изменилось — пустота сменилась осознанием, а затем — мучительным раскаянием. — Я… — его голос сорвался. — Я же тебе повторял, чтобы ты не уходил в себя. Теперь твои действия привели к тому, что наша дорогая Эма чувствует себя в доме плохо. Она также и моя внучка, как и Манджиро. Мы не должны о ней забывать! — Я…Обещал папе заботится и оберегать его… Но и маме обещал позаботиться и Манджиро, и об Эме , ах… — слёзы потекли по его изможденному лицу Шиничиро. — Я виноват перед ней. Мансаку повернулся к Изане, его дыхание еще не успокоилось. — Пригласи, пожалуйста, Эму. Через некоторое время Эма пришла, и перед ней все они извинились.Было много слез, но что было самым важным для Изаны — он снова увидел её улыбку.  — Ты также мой внук, Изана, — дедушка нежно взял в свою руку его ладонь, с нежностью поглаживая своими морщинистыми пальцами гладкую кожу. Мансаку искренне любил всех своих внуков, неважно, являлись ли они ему родными или нет. Мужчина в возрасте никогда и не пытался докопаться до правды. И если даже его внуки не всегда могли принять его помощь, он не обижался. Он знал: все когда-нибудь поймут, что семья — это не только люди, связанные кровно. Семья — это те, кто рядом в моменты радости и беды, те, кто поддерживает и принимает их такими, какие они есть. — А я твоя младшая сестра! — счастливая девочка накинулась на Курокаву с объятиями. Крепко, что есть мочи пыталась задушить в объятиях одного из своих братьев. — А также мы с Манджиро твои братья, — добавил Шиничиро, похлопав брата по плечу. Тогда Курокава впервые за столько времени плакал. Слёзы катились по его щекам, и он не пытался их сдержать. Всё, что он чувствовал — облегчение, покой и невообразимую благодарность. В этом хаотичном, сломанном, но таком родном семействе он наконец-то почувствовал себя не посторонним, не пришлым, а своим. По-настоящему своим.