Легенда о красной нити судьбы

Такемичи сидел на кухне, наблюдая, как его партнёр метался из стороны в сторону. Мацуно был уже не тем оторвой-подростком — сейчас он напоминал по-настоящему семейного человека. Брал ответственность не только за себя, но и, по сути, за него. Такемичи чувствовал себя недоразвитым ребёнком. Вечно с ним кто-то сюсюкался — проще говоря, с тех пор как он переехал в этот город, его начали опекать… В этом был виноват он сам — довёл себя до такого состояния. Вечер подкрался незаметно, укрыв пеленой весь Токио. Северный ветер подгонял жителей поскорее вернуться в свои дома — к семьям, друзьям или просто в тишину тёплой квартиры, чтобы отдохнуть после тяжёлого дня. Погода менялась как по щелчку пальцев, только вот переключить настроение так же просто не получалось. Тревога за свои отношения следовала за омегой по пятам. Нет, не тревога — паника. Она сдавливала грудную клетку, сидела где-то в глубине рёбер. Только они оба с Манджиро могли разобраться в своих отношениях. Только ни один, ни другой не делал первого шага — будто боялись чего-то: слов, последствий, боли… да чего угодно. Между ними было столько недосказанностей, что их можно было бы выписать в отдельную книгу. Ни у одного не хватало храбрости вырвать эту тишину с корнем. В нос ударил запах специй и чего-то жареного — Чифую явно затеял что-то масштабное. Он распалился всерьёз, поймав волну вдохновения: что-то шипело в сковородке, булькало в кастрюле, нож мелькал над доской, как в руках шефа на кухне мишленовского ресторана. В воздухе смешались запахи чеснока, кунжута, слегка поджаренного мяса и чего-то пряного — пряного до того, что аж щипало в носу. Такемичи и сам хотел помочь — уже потянулся, но не успел дойти и до края кухни, как Чифую, не отрываясь от сковородки, крикнул: — Сядь обратно, ты мешаешься! — и уже мягче бросил через плечо: — Когда вернутся альфы, поможешь. Мацуно берёг Ханагаки как своего маленького сына, который ещё ходил в детские ясли… Иногда это выглядело почти забавно — как взрослый заботливый омега сдержанно поправлял ему ворот, прятал от сквозняка и заставлял хоть что-нибудь съесть утром. Кстати, о детях. Мысль пришла неожиданно. Ханагаки сам себе удивился — с какой стати он вдруг начал размышлять, почему у его партнёра ещё нет ребёнка? У них под боком были оба альфы, а сам он — омега, как говорится, в расцвете: молод, здоров, крепок. Логично было бы, что однажды он родит. Скорее всего — двоих, по одному от каждого. Два совершенно разных, но одинаково любимых малыша. Уже даже представлялось: один — с чёрными волосами, упрямый и вспыльчивый, как Баджи. Второй — с той самой лукавой улыбкой Казуторы и озорными глазами, в которых вечно читается идея пакостить. Они бы дрались за игрушки, бегали по всей квартире, выворачивали Мацуно нервы наизнанку, а потом засыпали рядом — как два котёнка. Жаль было лишь одно — Такемичи не мог подарить Манджиро ребёнка. Не потому, что не желал — наоборот, он бы отдал всё, что имел, чтобы стать частью такого чуда. Он мечтал об этом, порой до боли в груди, до слёз, что наворачивались в одиночестве. Но природа распорядилась иначе. В его теле не было такой возможности, не было шанса. Как бы он ни верил, ни надеялся — этому не суждено было сбыться. Про ребёнка Мичи так и не осмелился спросить. Не хотел врываться в чужую жизнь в грязных сапогах, особенно когда у самого — полная неразбериха. Было бы неправильно, почти подло, спрашивать о будущем, когда сам не можешь разобраться с настоящим. Так он и считал… Баджи и Казутора вернулись, неся тяжёлые сумки, в которых весело перекатывались бутылки и шуршали упаковки. Их шаги гулко отдавались по полу, сливаясь с мелодичным звоном стекла. Баджи скинул куртку на спинку стула и с усталым вздохом опустился рядом с Такемичи. Он лениво потянулся к пачке сигарет, вытаскивая одну из них тонкими, ловкими пальцами. На лице читалась усталость, но в глазах искрилось нетерпеливое ожидание — вечер только начинался. Казутора уже мысленно утопал в хмельных грёзах, представляя, как алкоголь приятно разольётся по венам, даря тепло и лёгкость. Баджи тем временем закатывал глаза с видом человека, которому впору повесить табличку: «Ничему жизнь не учит». А Чифую, не теряя ни секунды, с деловитой сосредоточенностью принялся разбирать пакеты: аккуратно выкладывал на стол продукты и закуски. Без них ни один весёлый вечер с алкоголем не обходится. Такемичи сидел на кухне, обхватив ладонями кружку с уже остывшим чаем, и с какой-то тихой теплотой наблюдал за происходящим. Его партнёр метался по кухне — то тянулся к холодильнику, то к плите, затем снова к разделочной доске. — Так, нарежь это, — отрывисто бросил Чифую, протягивая Такемичи небольшой кухонный нож и пару свежих овощей из только что разобранной сумки. Не дожидаясь ответа, он тут же исчез за дверью кухни, растворившись в звуках шагов. Такемичи остался один перед разделочной доской, и какое-то время просто смотрел на нож в своих руках. Лезвие опустилось на огурец с едва слышным хрустом. Тонкие прозрачные дольки ложились на доску одна за другой, будто страницы старого дневника. Перец распался на ровные полоски, томаты — на аккуратные половинки. Через несколько минут Чифую вернулся. Он появился из тени коридора, держа в руках миску с овощами. — Вот, возьми и добавь это, — сказал Мацуно, протягивая руку с морковью и репой. К ужину, несмотря на весёлую суматоху, царившую вокруг, на столе уже выстраивались аппетитные, дымящиеся блюда. Аромат якинику из говядины наполнял кухню плотным, насыщенным теплом, в котором смешивались специи, соевый соус и жареное мясо. На столе также красовались гёдза с хрустящей корочкой, щедро политые устричным соусом. Салат-ассорти из дайкона, моркови и капусты, заправленный рисовым уксусом. Кроме того, на столе стояли миски с рисом, посыпанным чёрным кунжутом. Несмотря на то, что эволюция шагнула далеко вперёд и за последние десятилетия альфы и омеги научились сдерживать свои первобытные инстинкты — не только благодаря самоконтролю, но и при помощи специальных препаратов — некоторые черты звериной природы по-прежнему упрямо не поддавались полному подавлению. В глубине души человек всё ещё оставался частью зверя, и время, сколь бы долгим оно ни было, не в силах было этого искоренить. Когда-то у альф было ещё одно яркое физиологическое отличие — узел на половом органе, предназначенный для сцепки с партнёром во время спаривания, особенно в периоды течки, чтобы обеспечить зачатие потомства. Но из-за генетических мутаций эта особенность канула в лету. Сейчас достаточно было, чтобы эякуляция произошла внутри омеги. Вероятность беременности оставалась сравнительно невысокой, но всё же существовала. А в периоды гона или течки — когда инстинкты обострялись — шанс зачатия удваивался. Полностью подавить свою внутреннюю звериную сущность — задача, которая до сих пор оставалась не по силам даже самым современным людям. Несмотря на лекарства и усилия науки, таблетки могли лишь приглушить, но не искоренить то, что было заложено природой. В каждом, кем бы он ни был — альфой, бетой или омегой — всё равно оставалась часть дикого зверя. И эта часть порой брала верх. Многие по сей день продолжают бороться с этим — кто-то с трудом сдерживает порывы… Особенно сложно было с альфами. Они от природы отличались от других каст: физически сильнее, выносливее, агрессивнее и, безусловно, прожорливее. Их организм требовал большего «топлива», особенно после эмоциональных всплесков или нагрузок. А если тебе довелось жить с двумя альфами — ты уж точно знаешь не понаслышке, в чём между вами пролегает настоящая разница. Мацуно с этим давно свыкся. Он уже и не пытался готовить «на двоих» — опыта хватило, чтобы понимать: еда должна быть как минимум на четверых. Иначе кто-то обязательно останется голодным, а голодный альфа — это уже не человек, а стихийное бедствие. Спустя пару часов от всех приготовленных угощений не останется и крошки — двое альф, с аппетитом, которому мог бы позавидовать волк в голодную зиму, подчистую сметут всё, запивая крепким алкоголем. Чифую с деловитой уверенностью скомандовал своим альфам достать котацу — тот самый старенький, но уютный столик с подогревом, который они хранили в кладовке для таких вот особых случаев. Шурша коробками, кто-то ругался, кто-то пыхтел, но уже через несколько минут котацу занял почётное место посреди комнаты, укрытый мягким одеялом. Омега быстро и ловко расставил тарелки с закусками, аккуратно выстроил рюмки в ряд и выложил на стол несколько бутылок — от сладкого сливового вина до чего-то покрепче. Увидев, сколько бутылок стояло на столе, Ханагаки невольно отшатнулся — глаза его расширились от ужаса: — Мы что, серьёзно… всё это выпьем? В ответ раздался только дружный смех. Все расселись вокруг котацу, уютно устроившись под тёплым одеялом. Все сидели по разные стороны, как раз занимая все четыре места. На заднем фоне для уюта включили телевизор — экран замигал тёплыми огнями вечернего ток-шоу, создавая фон, не мешающий разговору, но придающий комнате жизнь. — А телевизор обязательно включать? — с лёгким раздражением спросил Баджи, бросив взгляд на мигающий экран. — Ну а чё, пусть хоть что-то бубнит на фоне, — пожал плечами Казутора, уже потянувшись к бутылке с явным намерением наполнить первую рюмку. — Так атмосфернее. Не в тишине же бухать, как в морге. Но альфе не дали довести дело до конца — Мацуно перехватил бутылку, уверенно открыл пробку и, склонившись над столом, начал неспешно разливать напиток по рюмкам. — Люблю, когда ты начинаешь наливать, — улыбнулся Ханемия и получил лёгкий удар по голове от мужа. — А я люблю, когда ты не напиваешься первым, — резко, но с теплотой в голосе парировал Чифую, не глядя на него. На что тот тихо рассмеялся, не споря. Они оба прекрасно знали, к чему обычно приводят их препирательства — к перебранке, а потом, как водится, к страстному сексу где-нибудь в коридоре или прямо на кухонной стойке. Но сейчас, в присутствии Такемичи, такие развлечения были явно неуместны. Разлитое по рюмкам сакэ поблескивало в мягком свете, и вся компания одновременно потянулась за своими рюмками. Звон стекла прозвучал коротким аккордом — и через мгновение содержимое было залпом опрокинуто. Алкоголь обжёг горло, оставляя после себя приятное тепло, которое мгновенно разлилось по телу. Ханагаки, давно не прикасавшийся к спиртному, почувствовал, как напряжение понемногу спадает. В груди стало немного легче, а голова слегка закружилась. — Такемичи, — вдруг подал голос Казутора, усевшись поудобнее. — А ну расскажи, что там у вас было на той пьянке у Доракена? Говорят, весело было… Воспоминание вспыхнуло внезапно, как спичка в темноте. Перед глазами встала та сцена: Манджиро, молчаливый и хмурый, волочил на себе полубессознательного Такемичи — пьяного, ослабленного от препаратов и промёрзшего до костей. Тогда, впервые за несколько лет, омега вновь ощутил прикосновение заботы от Майки. Забытое, болезненно-тёплое чувство. Он вздрогнул, стоило на его плечи опуститься чему-то мягкому и тёплому. Не сразу понял, пока не увидел, как альфа подошёл вплотную. Тот почувствовал тёплое дыхание, опаляющее лицо. — Надень мою куртку, — прошептал тихо мужчина почти в самое ухо. Тогда он встретился с поглощающим обсидиановым взглядом. В этом взгляде жила сама ночь — тёмная и безмолвная, но в её глубине таилась едва уловимая горькая боль и тёплая нежность. Обсидиановая бездна, в которую он каждый раз проваливался без остатка. Омега бессвязно шептал о судьбе и каких-то несбывшихся мечтах. А Майки, не привыкший говорить о чувствах вслух, вдруг сорвался — признался, что за своей холодной маской и бурной жизнью блудника всё это время прятал одно: в его сердце был лишь один человек. Один — на всех. И этим человеком оказался он, Такемичи. Тогда почему же сейчас всё снова расползается по швам? Почему, несмотря на признанную взаимную любовь, в поведении альфы вновь сквозит что-то отдалённое, чужое? Неужели старая натура сильнее чувств? И одной омеги ему и правда недостаточно? — Эм... ну... — пробормотал он, неловко почесав затылок и чуть улыбнувшись. — Приятно посидели. — Наших собрать так сложно. А в былые времена по первому зову сразу прибегали на собрания, — потянулся Ханемия, заложив руки за голову. — Вот бы ещё с кем-нибудь помахаться. — Скоро с Майки и помахаешься, — усмехнулся Чифую, подливая себе. Такемичи тут же бросил на него укоризненный взгляд, нахмурившись. — А я бы помахался… — задумчиво добавил Казутора, глядя в потолок. — Я бы тоже, — отозвался Баджи, криво усмехаясь и опрокидывая рюмку. — Всё детство махались, а он всё побеждал и побеждал. Альфы по своей природе часто стремились демонстрировать своё физическое превосходство — особенно через драки. Это был их способ показать силу, удерживать лидерство и наглядно продемонстрировать, кто тут главный. Манджиро, несмотря на свой рост, никогда не уступал даже самым крупным альфам — будь то те, кто был на голову выше его, или на все три. Для него было удовольствием вступить в драку и показать свою силу, а ещё большее удовольствие доставляло демонстрировать это перед своим парнем. И не имело значения, кто был его оппонентом — даже если это были Казутора и Баджи, которые не проявляли интереса к Ханагаки как к партнёру. Главное для Сано было — показать, что он сильный, что может постоять за себя и за тех, кого он любит, даже если это было чисто ради самовыражения и удовлетворения собственного эго. Именно поэтому омега не понаслышке знал, на что способен Майки. Он был свидетелем того, как тот демонстрировал свою силу, как умело управлялся с любым противником — будь то дружеская потасовка или серьёзная драка. — Вы чего оба? — возмутился Мичи, глядя на них с удивлением и тревогой. — Да шутим мы, Такемичи, — он повернулся к Чифую и кивнул на рюмку. — Подлей ещё, а? И… — резко посерьёзнел альфа, — я всё хотел тебе сказать: может, мы могли бы как-нибудь помочь? — В чём? — нахмурился омега, подозрительно глядя на Казутору. — С Майки, — ответил коротко. Мичи тяжело вздохнул и отвернулся — в его взгляде появилась усталость. — Какая ещё помощь? Будете человека от работы отвлекать? — Ясен фиг, — усмехнулся Казутора. — Вы оба поссорились, и теперь никто даже на первый шаг идти не хочет. Скажи же, Баджи? Баджи лениво взглянул на них из-под полуприкрытых век, налил себе ещё сакэ. — Ты точно хочешь, чтобы мы помахались с Майки… — усмехнулся он, прежде чем отпить. Среди них двоих, на удивление, чаще всего нарывался Ханемия. Его беззаботная натура и склонность к провокациям не раз заставляли его получать пиздюлей. Он всегда находил способ вывести Майки на эмоции — иногда просто ради того, чтобы развлечься. Но, как правило, это заканчивалось не слишком радужно для него. Несмотря на это, он не переставал искать возможность вставить свои колкие замечания или шутки в адрес не только Майки, но и других приятелей. — Как будто ты знаешь всю ситуацию, — резко бросил Чифую, отставляя пустую рюмку на стол. — Тут не Такемичи должен звонить и умолять, а Майки! В комнате повисло тягостное молчание. Даже работающий для фона телевизор, казалось, приглушил звук. Такемичи опустил взгляд, не в силах ответить сразу. Мысли путались, ему было сложно говорить о том, что на самом деле тревожило его. Это было куда серьёзнее, чем обычная ссора из-за мелочей. Несмотря на явное согласие и даже удовлетворение от грубости в их интимных отношениях, всё оказалось гораздо сложнее. То, что сначала казалось частью их страсти, вскоре обернулось невыносимой реальностью. «Идеальные» отношения разрушились только после того, как всё закончилось. — Казутора. — М? — отозвался альфа. — Скажи честно… Манджиро способен мне изменить? Казутору и Баджи удивил этот вопрос. — Ха-а-а, ну и чушь, — Кейске не выдержал, затряс головой. Их друг был однолюбом, несмотря на все свои многочисленные связи. Любовь, которую он носил в своём сердце, всегда была одна — и эта любовь принадлежала только одному человеку. Это было ясно всем, кто был близок к Манджиро. Однако, несмотря на все их усилия, помочь ему они не могли. Оставалось лишь молча наблюдать, как их друг страдает. Казутора, неожиданно для всех, встал, обошёл стол и встал перед Такемичи. — Майки и измена, хм-м-м… — задумчиво наклонился ближе. — Был бы ты простым омегой для ебли, я бы не задумываясь сказал: да. Но мой ответ — нет. Альфа принципиально ткнул в чокер Такемичи. — Такие вещи так просто не дарят. Майки не из тех людей, кто легко отказывается от своих слов. Почему же ты так в нём не уверен? Проблема была в нём самом — в той разъедающей сердце неуверенности, которую омега таскал в себе. — Ты сам говорил, что он со многими омегами спал и… — его голос стал тише. Он вспомнил, как в юности они расстались. — Был момент, когда он буквально не предпринял ничего, чтобы мы были вместе. В горле стоял ком, и старые воспоминания всплывали с болезненной ясностью. В тот момент, когда он ждал, что альфа окликнёт его, схватит за руку, скажет хоть что-нибудь. Внутри всё сжималось от боли и обиды. Он вспоминал, как в юности они были неразлучны, как смеялись вместе, как делились мечтами о будущем. Но теперь всё это казалось далёким и недостижимым. Манджиро изменился, стал холодным и отстранённым, а Такемичи остался с разбитым сердцем. Он понимал, что не может изменить прошлое, но всё равно надеялся: однажды они смогут поговорить откровенно и разобраться в своих чувствах. Казутора положил руки ему на плечи. — Раз уж так не уверен, давай-ка я наглядно тебе всё покажу. — Казутора, ты правда не понимаешь, что он натворил?! — вспыхнул Чифую. Его голос дрожал, словно сдерживаемый гнев вот-вот прорвёт плотину. Он приподнялся с места, уже собирался встать — но не успел. Баджи решительно потянул его к себе и, не дав договорить, крепко поцеловал, заглушая слова. Гнев, что бурлил внутри, сжался в тугую точку между рёбрами, а потом начал медленно растворяться — этой близостью, в которой было слишком много любви. — Вот так, — с лёгкой усмешкой бросил Казутора, наблюдая за ними. — Остуди пыл нашего омеги. — Когда партнёр тебя избив… — всё же попытался договорить Мацуно, вырываясь из поцелуя, но голос его уже не звучал так резко. — Хватит, Чифую, — негромко, но с несгибаемой решимостью сказал Мичи. Он всё это время сидел молча, глядя в стол, сцепив пальцы в замок так крепко, что побелели костяшки. — Я хочу, чтобы Казутора сам мне доказал, — добавил он и поднял взгляд. Ханемия приподнял бровь и, не говоря ни слова, театрально потянулся к телефону. Майки, уже давно вернувшийся из дома Рюгуджи, валялся на кровати в гостиничном номере, уставившись в потолок. На прикроватной тумбе стояла наполовину допитая бутылка воды, рядом валялась зажигалка и смятая пачка сигарет. Давно альфа не курил. Иногда он моргал, будто пытаясь стереть перед глазами один и тот же образ: тёплая рука, дрожащие губы и взгляд, полный непонимания и боли. Этот взгляд преследовал его даже во сне — Такемичи не смотрел, а прожигал насквозь. И внутри что-то ломалось от этого молчаливого упрёка. Майки вздохнул, закрыв глаза рукой. Он знал: то, что случилось между ними, нельзя просто замять. Нельзя отмахнуться, сказать: «Забудь». В груди жгло тревожное чувство, похожее на вину — неосознанную, но навязчивую. Он привык быть сильным, несгибаемым, но только перед Мичи ощущал себя до неприличия уязвимым. И именно его взгляд, полный боли — а не злости — больнее всего отзывался внутри. Телефон завибрировал рядом. Он приподнялся, взглянул на экран и, увидев имя звонящего, удивился. — Алло, Майки. Не отвлекаю? — спросил мужчина, ставя на громкую связь. — Почему так поздно звонишь? — Я тут на попойке с Баджи~ — с нарочитой небрежностью произнёс Ханемия, потягиваясь и глядя на телефон с ленивой ухмылкой. — Думаем, может, тебя пригласить. Поди, отжигаешь там с тем смазливым, розоволосым Санзу? Баджи испуганно посмотрел на альфу, сжав кулак. Его взгляд стал тяжёлым, предостерегающим — он знал, что Казутора любит провоцировать, но упоминание Санзу всегда было для их друга красной тряпкой. Всё становилось слишком серьёзным, и, если Казутора продолжит в том же духе, последствия могут быть не только для самого виновника. Он прекрасно знал: если дело дойдёт до реальной драки — получит и сам Кейске. Оба будут со сломанными лицами. Смешно. — С кем? — переспросил Майки после недолгой паузы. Словно не расслышал. Или, наоборот, слишком хорошо расслышал. — Ну, с этим... — продолжил Казутора, теперь уже с лукавым оттенком в голосе. — Ты же с ним приходил несколько раз на встречи с нами. Уверен, вы там вместе. Может, приедете? У Такемичи вертелся лишь один вопрос: что за Санзу? Почему Казутора говорит о нём с таким подтекстом? Что-то неясное, тревожное зародилось под рёбрами — горячее, как раскалённый металл. Оно извивалось внутри, медленно, мучительно, прокладывая путь к сердцу, оставляя за собой след боли и смутного предчувствия. Ревность. Ядовитая, липкая, всепоглощающая. Такемичи чувствовал себя отвратительно — не из-за Майки, не из-за того парня, а из-за самого себя. Ему было тошно от этой злости, от того, как губы дрожали от напряжения. Не понравилось от слова совсем то, что — казалось бы — его любимый может засматриваться на кого-то другого. От злости сжимались кулаки. Было два желания: первое — выбить из того парня всё желание пересекаться с его мужчиной, и второе — наказать самого блядуна Манджиро за излишний интерес к другим. — Почему ты упоминаешь Санзу? — в голосе Майки проскользнула едва уловимая жёсткость. Сердце словно замерло на долю секунды, сбившись с ритма. В груди разлился ледяной холод — не только от того, с какой лёгкостью имя Санзу сорвалось с уст альфы, будто это было чем-то привычным, обыденным… Но ещё больше — от того, как это было сказано. Неприятно. Будто Майки пытался защитить его. Не свою пару. А другого. — А почему не должен? — с лёгким смешком отозвался Казутора, не собираясь отступать. — Вы же с ним хорошо ладите. Как он тогда вешался на тебе~ Майки стиснул зубы. В воспоминании всё было до отвратительного чётко: Санзу недавно предлагал ему секс. Он не хотел давать поводов, не хотел подкреплять подозрения, которые омега, увы, мог легко принять за правду. Особенно зная, какова его собственная репутация в прошлом — полная беспорядочных связей и мимолётных встреч. Эта мысль распаляла его. Гнев на себя, на Санзу, на друга… — Казутора, — выдавил Майки глухо, сквозь зубы. — М? — Казутора приподнял бровь, будто не уловив перемены в голосе. Наступила тишина. В голове стремительно выстраивалась картина: Казутора, попойка, странный тон… Кто мог его натравить? Кто бы больше всех желал влезть в их отношения? Только один человек всплывал в голове. Один. — Что, язык проглотил? — с усмешкой бросил мужчина, откровенно наслаждаясь своей ролью провокатора. Он словно дёргал саму смерть за усы, не думая о последствиях. Испытывал терпение человека, чья ярость была тиха, но разрушительна — и в таком гневе тот мог пойти на всё. Это зверь без тормозов. — Ты решил меня проверить… из-за Чифую? — это было не столько вопросом, сколько утверждением. На это не требовалось ответа — он и так всё понял. — С чего ты взял? Майки не ответил сразу. Он усмехнулся холодно — почти хищно. — Тогда передавай своей ненаглядной омеге, чтобы протёр глаза и посмотрел на брачный чокер моего Такемичи, — процедил с угрозой в голосе, а потом, не дожидаясь ответа, сбросил звонок. — Похоже, всё-таки помахаемся с Майки знатно, да, Баджи? — с усмешкой начал разминать руки Ханемия, предвкушая драку. Внутри Баджи что-то сжалось. Тревожное ощущение: всё вышло из-под контроля. Единственный вердикт: им пизда. — Блядь, вот почему я тебе и говорил: не лезь, — выдохнул он, прикрыв глаза ладонью. — Ты никогда не знаешь, когда остановиться. Обе омеги сидели, будто вкопанные. У Чифую глаза округлились, как у испуганного зверька. Такемичи молча смотрел на стол. Он не знал, что сказать. В груди копилось что-то между облегчением и страхом. «Моего Такемичи». Его сердце колотилось быстро и глухо, а щёки заливало жаром. Даже алкоголь не мог заглушить той растерянной радости, которую вызвало это признание — пусть и не в лоб, пусть и в момент ярости. Но всё равно — мой. И это мой будоражило, несмотря ни на что. Чифую, в отличие от него, выглядел так, словно по нему проехался грузовик. Он сидел с каменным лицом, и по глазам было видно — в голове проносились ужасающие сценарии. Он явно осознавал, что подставил себя — причём знатно. А стать личным врагом Манджиро Сано, одного из самых грозных альф в их окружении, — перспектива так себе. Казутора потянулся и лениво прокомментировал: — Как видишь, наши с ним мнения совпали. Такие вещи так просто не дарят. Чифую нервно передёрнуло — он мысленно уже представлял, как Майки сносит ему лицо. А альфы реально уже готовились помахаться. — Чифую, — тихо подал голос Ханагаки. — Давай я позвоню и скажу ему, что это я был тем, кто его проверял. — Э?! Да не переживай, у него действительно есть грешки, — пробормотал он уже тише, затем повернулся к Ханемии: — Тора, кто такой Санзу? Не помню, чтобы Майки вообще с таким водился. Тот пожал плечами и протянул, не без тени ехидства: — Потому что ты с нами пить не ходил, а там эта омега появлялась. У них были достаточно свободные, якобы «отношения». — Это наш друг детства с Майки, — вставил Баджи и устало потёр лоб. — Который по нему сохнет с детства, да? — добавил Казутора. — Он как-то упоминал, что влюбился в него, когда тот его защитил. Такемичи стало не по себе от таких разговоров. — Почему «якобы отношения»? — выдавил он, глядя прямо на Казутору. — Майки их всерьёз не воспринимал. У него на уме был лишь ты один, — он хмыкнул от собственных слов, ведь говорил слишком уж очевидные вещи. — Хватит уже, Казутора, — резко осадил его Кейске. В голосе прозвучала усталость. Больше он не хотел говорить на эту тему. — Ладно-ладно. Разговор угас, уносясь в пустую болтовню о повседневной жизни альф и их работе, в которой Мичи уже не пытался разбираться. Мысли вновь унеслись к Манджиро. Чувство неуверенности и беспокойства не отпускало. Эта попойка растянулась ещё на несколько часов, пока альфы не решили выйти перекурить, а сам омега, уже не в силах бороться с усталостью, решил пойти в комнату. — Уже спать хочешь? — Да. Я не хочу много пить, — честно ответил он другу и, даже не оборачиваясь, удалился в свою выделенную комнатушку. Чифую не стал его останавливать — лишь вздохнул и налил себе ещё немного сакэ. Ханагаки добрался до своей комнаты, почти волоча ноги, и рухнул на кровать. Усталость обвивала его, но сон не торопился забирать в плен. В голове снова и снова всплывали мысли, не дававшие покоя. — Ха-а-а... — выдохнул он. Его взгляд упал на телефон, лежавший на столике рядом. Он потянулся, взял его, долго держал в руках. Позвонить или нет? — Может, действительно работа, а я всё накрутил? — горько усмехнулся сам себе. — Какой же я идиот... Две фразы — и снова моё сердце стучит как бешеное, а лицо заливает краской... Слишком сильное чувство двигало им. Оно было настолько мощным, что он был готов забыть о своей гордости, перебороть себя — лишь бы снова услышать голос своей пары. И всё же решился. Глубоко выдохнул, сжал телефон чуть крепче — и нажал кнопку вызова. Гудки пошли…