Легенда о красной нити судьбы

Ярость бурлит внутри, вздымаясь чёрной волной, способной поглотить всё. Сердце бьётся в груди с бешеной скоростью, будто готово вырваться наружу — и кажется, вот-вот остановится. Пусть бы остановилось. Пусть бы положило конец этой боли. Но вместо смерти приходит злоба. Обжигающая, удушающая — она разливается по венам, затмевает разум, стирает границы между здравым смыслом и безумием. В висках грохочет, перед глазами — алая пелена. По щекам текут слёзы — не слёзы горя, нет. Это слёзы ярости. Слёзы того, кто потерял всё и остался жив. Кулаки сжаты до боли, ногти врезаются в кожу — но физическая боль ничто по сравнению с той, что гложет изнутри. Какой смысл в сожалениях? В словах, в воспоминаниях о том, что было потеряно? Их нет. Они пусты, как исчезнувшее небо. Чувства? Проще вырвать их, стереть из памяти, превратить в прах. И никогда не возвращаться.

***

Майки снова валялся на кровати, злой как никогда. Мысли клубились в голове, а руки так и чесались раскрасить лицо Казуторы всеми красками его гнева. Если ударить Чифую — пусть даже по делу — Такемичи не поймёт. Обидится. Закроется. — Значит, и Такемучи, скорее всего, подозревает меня в измене?.. — эта мысль кольнула особенно болезненно. Альфа тяжело вздохнул, глядя в потолок: — Ха-а-а-а-а... И какой вариант лучше? Чтобы он считал, что я изменяю — или что я дефектный альфа-псих, которому лучше быть в психушке? Выбор без выбора. И оба пути — в никуда. В голове Майки один из вариантов исхода разворачивался с пугающей чёткостью: — Говоришь, что болен? Значит, так прикрываешь, что изнасиловал меня, — его голос прозвучал спокойно, слишком безразлично, как будто эти слова не имели для него никакого значения. Всё внутри клокотало вязкой, тягучей болью, будто раскалённая смола разлилась под рёбрами. Манджиро изо всех сил старался не признавать, кто был её источником. — Я... я не специально! — он не помнил, как оказался рядом с омегой, как отчаянно схватил своей дрожащей рукой чужую руку. — Я не ведал, что творю... На что получил ядовитую ухмылку — и, не давая ни малейшего шанса, омега отдёрнул руку. — Зачем мне быть с тем, кто не может контролировать себя?! — холодно перебил его омега, указывая на чокер. — Этим ты меня к себе не привяжешь. Но прежде чем Майки успел что-либо ответить, резкий телефонный звонок прорезал тишину, заставив прервать мысли. Он схватил телефон с яростью, даже не взглянув на имя, высветившееся на экране. Его пальцы сжали корпус так, что побелели костяшки. — Что мне ещё надо пройти по твоей тупой задумке, а?! — проорал он в трубку. — Хватит уже! Только хуже этим делаешь! Он ждал, когда друг начнёт тут же юлить, оправдываться, как подобает его характеру — с этими привычными подковырками. Он уже приготовился огрызаться, перебивать, вгонять Казутору в угол его же словами — но... В ответ — лишь тягостная тишина. Будто на другом конце его вообще не слышали — или не хотели слышать. В ушах звенело от собственной ярости. — Нечего сказать? Ладно, подыграю Чифую, — губы искривились в оскале, обнажая сжатые зубы. В горле стоял ком — горячий, колючий. — Пойду к Санзу и выебу его, доволен? Альфа буквально выплёвывает последнее предложение. Но в ответ — ничего. Только короткий гудок. Он отбросил телефон подальше, снова возвращаясь к своим мыслям. Быть может, в прошлой жизни он был властным предводителем мафии, пролившим реки крови, и теперь судьба, неумолимая и справедливая, вершила над ним свой суд? За какие грехи, за какие тёмные деяния обрушилась на него эта кара? Проблемы с внутренней сущностью вновь давали о себе знать. И, естественно, то, что он сделал со своей омегой, не может быть оправдано ни инстинктами, ни моментом слабости. Он хотел объясниться. Хотел сказать, что сожалеет, что никогда не желал боли. Что это был не он — не тот, кем он старался быть. Но каждый раз, когда пытался подступиться к омеге, слова застревали в горле. И чем больше он пытался всё исправить, тем сильнее отталкивал его. Между ними росла бездна, в которую осыпались обрывки прошлого, несбывшиеся надежды и несказанные извинения. Безумно хотелось вдохнуть этот родной, сбивающий с ног аромат ванили — тот, что прежде наполнял его успокоением. Хотелось ощутить тёплое, знакомое тело, прижать к себе омегу, зарыться носом в изгиб шеи — и, хотя бы на миг, поверить, что всё ещё можно вернуть. Альфу взбесила ещё сильнее несвойственная Казуторе тишина после его закидонов. Телефон, что был брошен на другой конец кровати, снова оказался в руках. Он открыл контакты, собираясь нажать на имя друга, но взгляд зацепился за строку в истории вызовов. Он разговаривал с Такемичи… — Чё за… — выдохнул он и прищурился в экран. Вся злость, весь ядовитый клубок эмоций, что копились в нём, он вылил на того, кого должен был защищать — на своего возлюбленного. Внутри него вновь вспыхнула знакомая искра — крошечный уголёк, чей жар он знал слишком хорошо. Гнев возвращался. Медленно, неумолимо. И вместе с ним — страх. Страх потерять контроль. Страх ступить не туда, сказать не то, сделать необратимое. Он не мог позволить этому случиться снова, потому что в этот раз всё могло закончиться окончательно — и не в его пользу. А зверь… зверь молчал, но смотрел на него в упор — с презрением, с тоской и затаённой яростью. Его взгляд был красноречив: «Сколько ещё ты собираешься прятаться за страхом, слабак?» Он звонил. Снова и снова. Но никто не брал. Ни в первый раз, ни в десятый. Пальцы пробежались по контактам, остановившись на нужном имени — Казутора. Он набрал — и, к удивлению, почти сразу услышал в динамике знакомый голос. Казутора нажал кнопку громкой связи, готовясь к возможному конфликту. — Майки~ Я всё объясню, — произнёс он, надеясь хоть как-то поумерить пыл своего друга. Но тот был непреклонен. — Либо Чифую объясняет Такемучи, что это всё была его затея, — у меня никого нет, — либо я изобью Чифую. Вы опять за ним не следите. Жёсткий тон заставил дрогнуть собеседников на другом конце. С ними говорил не человек, а хищник, защищающий свою самку. — Майки! — выкрикнул Кейске. — Чифую в этом не участвовал. Это была моя идея — чтобы Такемичи лично от тебя услышал всё. — Такемучи у вас? — в голосе уже не было явной ярости. — Угу, — спокойно отвечает Казутора. — Дай ему трубку. — А чего сам ему не… — начал было Казутора, но его резко прервали: — Трубку. Дал. Ему. — Ладно-ладно, не злись, — устало выдохнул Казутора, отключая громкую связь, пока он заходил в дом. Вышедший из своей комнаты, Ханагаки ощущал, как в груди нарастает беспокойство — то ли от вины, то ли от желания наконец-то выговориться. Он решил, что больше не может носить это в себе. Прокравшись по коридору, он свернул к кухне, надеясь застать друга одного. И действительно — Чифую стоял у плиты, что-то помешивал, погружённый в свои мысли. Такемичи на мгновение замер у дверного проёма, собираясь с духом, прежде чем заговорить. — Я, похоже, усугубил ситуацию… — пробормотал он, подходя к партнёру. — М? — тот приподнял бровь, но не успел спросить, что именно имел в виду, как в помещение зашёл Казутора. Не говоря лишнего, он направился прямо к Ханагаки, вложив ему в руки телефон. — Всё, теперь голубкам надо поговорить~ — с лёгким, почти нарочито беззаботным тоном проговорил он и, не дожидаясь реакции, резко взял Чифую за руку и увёл из кухни. Такемичи, сбитый с толку, провожал их взглядом. «Голубкам?..» — мысленно переспросил он, всё ещё глядя на телефон в своей ладони. Он услышал тихий голос альфы, доносившийся из телефона: — Давай поговорим? Только не отключайся, — с мольбой в голосе попросил гонщик. Ханагаки поднёс телефон к уху, сглотнув вязкую, будто застрявшую в горле, слюну. Сердце предательски колотилось, а пальцы чуть дрожали. Внутри всё сжалось от ощущения, что вот-вот прозвучит нечто, после чего назад дороги уже не будет. — Как ты? — Манджиро в эту секунду был готов впечататься в стену с такой силой, чтобы разбить лоб до крови. Так, чтобы хрустнули кости. Омега ожидал всего, но только не такого вопроса. Вся эта история казалась Ханагаки до абсурда запутанной и почти нереальной. Ещё совсем недавно он и представить не мог, что, вернувшись в родной город, снова окажется рядом с Сано — тем самым человеком, что когда-то разбил ему сердце и в то же время стал его самым тёплым воспоминанием. А теперь их закрутило вихрем недосказанности и обид. Между ними слишком много недопониманий. — Нормально. А ты как? — послышался приглушённый ответ. — Скучаю по тебе, — неожиданно сказал Манджиро. В этих словах омега чувствовал честность, от которой сердце на миг сбилось с ритма. Вот она — та самая нежность альфы, которая ещё недавно согревала его, нежность, к которой он успел привыкнуть и по которой отчаянно скучал. Не грубость, не ярость, не ледяное отчуждение… Но… — Тебе разве не обидно? — вымолвил Такемичи, вспомнив ту странную СМСку, весь этот спектакль с проверкой. — Нет. — Врёшь же. Тогда бы не говорил те слова, — произнёс он, касаясь пальцами чокера на своей шее. Несмотря на то, что времени прошло ничтожно мало, Такемичи казалось, что он уже сросся с этим чокером — словно тонкая полоска ткани впилась в кожу, приросла к телу. Он напоминал о тёплых пальцах, что однажды застегнули замочек сзади, о тихом вздохе над ухом, о чувстве принадлежности, которое тогда казалось вечным. И теперь, когда он не был уверен ни в себе, ни в нём — только этот чокер оставался на своём месте. Как последняя ниточка, удерживающая на краю разрыва. — Я подумал, звонил Казутора. Вот он, да, меня выбесил, — выдохнул гонщик, словно оправдываясь не перед ним, а перед собой. Злость на самого себя и на друга никуда не делась — свербела под кожей, пульсировала в висках. Но вымещать её на своей омеге было бы подло. Низко. По-свински. Такемучи не виноват. Он не просил об этой боли. Просто оказался рядом в тот момент, когда Манджиро не совладал с собой, не удержал зверя внутри, позволил инстинктам взять верх над разумом. А ещё страшнее всего было то, что тогда, в ту секунду, казалось — омега и не сопротивлялся. Позволял делать с собой всё, что альфа пожелает. Альфа сам не понял, когда пересёк ту черту. Когда его ладонь с резким хлопком ударила по лицу — это сломало его окончательно. От него ждали лишь извинений, поддержки и ласки после случившегося. Омега не просил невозможного. Он просто ждал, что Манджиро станет тем, кто удержит — а не сломает окончательно. Он оттолкнул. Отгородился холодом, равнодушием, глухим молчанием, которое звучало громче любого крика. И вместо того чтобы прижать к себе того, кого ранил, ушёл в себя — под замок, где правил страх. Страх признать, что он, сильнейший, ошибся. Что причинил боль тому, кого любил. Боялся смотреть ему в глаза. Боялся не того, что увидит там гнев или обиду — с этим он бы справился, принял, проглотил. Нет. Он боялся гораздо большего: не увидеть в них любви. Той самой искренней любви, что когда-то мерцала в синеватых, как море, глазах. — А я? — голос Такемичи дрогнул. — Нет. Снова повисло молчание. — М-может, встретимся на неделе? — вырвалось у Майки, и даже он сам едва поверил, что сказал это. Ему осточертели эти бесконечные игры в кошки-мышки. Сколько ещё они будут бегать по кругу, избегать взгляда, замалчивать главное? Сколько ещё будут притворяться, что не чувствуют ничего, не страдают? Они не могли вечно прятаться от правды — и от самих себя. Им нужна была эта встреча, чтобы, наконец, поговорить. Не перепиской, не через чужие слова, не в разрывающем молчании... — Правда? — тихо, почти не веря, спросил Такемичи, и в голосе его прозвучала искренняя, почти детская радость. — Давай встретимся у тебя дома. Я бы что-нибудь приготовил. И... поговорим с тобой обо всём. — Хорошо. Тогда напишу, когда смогу. Снова наступила тишина — неловкая. — Такемичи, я правда всё это не просто так делаю. Тебе может показаться... Но Ханагаки перебил его, уже зная, что тот хочет сказать. — Хочу, чтобы всё было как прежде. У меня ощущение, будто мы с тобой вернулись в юность, перед тем самым расставанием. — Я... — Просто скажи, что любишь меня, — попросил он, пальцами невольно коснувшись чокера. — Я люблю тебя. Внутренняя сущность омеги отозвалась мгновенно — она замурчала, реагируя на знакомые, такие желанные слова. Это было не просто признание — в нём звучала правда, которую не спутаешь ни с чем. Омега верил. Верил в свою пару. Этот зверёк, обитавший в нём с рождения, давным-давно выбрал Сано Манджиро. И всё это время терпеливо ждал, подсказывал, пытался достучаться до сердца своего хозяина. Хотелось снова ощутить это забытое, но до боли родное тепло — когда сильные руки альфы обнимают со спины. Чтобы щёку щекотало его дыхание, а всё вокруг окутывал тот самый дымный, терпкий запах древесины — успокаивающий. Хотелось раствориться в этом ощущении, утонуть в нём с головой и больше никогда не вспоминать, что было больно. Он закрыл глаза и позволил себе мечтать. Представил, как его ладони осторожно накрывают чужие, как мягкий шёпот раздаётся у самого уха — почти неслышный: «Я здесь. Всё хорошо». Такемичи позволил себе забыть — хотя бы на миг — о боли. — И я тебя, — затараторил смущённый омега, а после отключился, не в силах услышать ещё что-то после признания. Такемичи сидел в тишине, уставившись в экран, который уже погас. Хоть невидимая стена между ними всё ещё стояла, в ней точно появилась трещина. И через эту щель пробивался свет. Зашедший на кухню Мацуно застал по-настоящему странную картину: сидящий с улыбкой Такемичи смотрел в экран телефона. Это зрелище не укладывалось в голове — его друг, которого он все эти дни видел озабоченным и замкнутым, был счастлив. Улыбка, казалось, не сходила с его лица, и эта простая радость порой была самой нелепой в контексте их нынешней ситуации. Чифую сглотнул, ощущая, как ком в горле сдавливал его. Ведь если бы всё было так просто, он бы понял — обычная ссора, недоразумение, которое вскоре забудется. Но ситуация была куда сложнее. Если бы это была обычная ссора, он, может, и не удивился бы, а то и спокойно принял происходящее. Но всё было совсем иначе. Когда твоего лучшего друга возлюбленный вгоняет в депрессию, неделю не интересуется им, а потом ещё и выясняется, что тот его буквально изнасиловал, доведя до такой глубины отчаяния, что тот уже не знал, куда обратиться за помощью... Да и сам Чифую не знал, как помочь. Он не мог понять, как такое вообще возможно. Как можно так мучить того, кого любишь? Он стоял, наблюдая за счастливым лицом Такемичи, и не мог избавиться от чувства тревоги. Всё это казалось невозможным — настолько, что сердце сжималось от боли за партнёра. — Ну и зачем ты меня отвёл? — обратился омега к Ханемии. Впервые за несколько лет его бесили свои альфы. — Чтобы они пообщались, — ответил Казутора, не понимая, откуда вдруг возникла эта агрессия в голосе Чифую. Он искренне не мог понять, почему тот так резко настроен против Майки. Да, у них с ним раньше были стычки, но это было давно. Сейчас они были скорее в нейтральных отношениях, чем враждующих. — Тс. Эти отношения ни к чему хорошему не приведут. Да хоть трижды он скажет про чокер — я не поверю, пока не увижу счастливого Такемучи. А пока вижу только то, что маньяк не хочет отпускать свою жертву изнасилования, — мрачно произнёс Чифую, скрестив руки на груди и бросая взгляд в сторону альфы. — Что? — искренне удивился Ханемия, не веря своим ушам. — Майки изнасиловал и избил Такемучи, а потом ушёл от него, прикрываясь якобы работой! Из-за этого мой друг впал в депрессию. Ты бы видел его тело! Я не стал полностью рассказывать ситуацию, но ты своим поступком с проверкой вынуждаешь! — не выдержав, выпалил омега. Его нервы, давно на пределе, сдали, и он вывалил всё, что накопилось. — Не верю... — выдохнул Ханемия. — Что? — Чифую посмотрел на него с недоумением, лицо было искажено обидой и яростью. Манджиро обожал Ханагаки с таким трепетом, будто перед ним не человек, а идол, достойный поклонения. Да, в порыве обиды он мог сказать резкое слово, больно уколоть, умышленно вывести на эмоции — но тронуть того, кого любишь? Отважиться навредить своей паре? Конечно, в юности они не раз сцеплялись в драках — Ханагаки не уступал в боевом пылу. Но это были дуэли равных: омега шёл в атаку так же яростно, а альфа отвечал тем же. Тогда оба выходили из битвы с шишками и синяками, но с несломленным уважением друг к другу. — Я не верю. Майки не мог такое сделать. Может, Такемичи что-то не так понял? — Да что у вас с Баджи за непоколебимая вера в Майки?! У него явно проблемы с внутренней сущностью! — не выдержал Мацуно. Он развернулся и шагнул в сторону общей спальни, надеясь хоть немного успокоиться в уединении. Вернувшись в зал, Казутора заметил Баджи, сидящего в одиночестве и неторопливо попивающего сакэ. Альфа молча подошел, присел рядом и, едва взглянув на бутылку, жестом попросил налить себе в рюмку. — Поверил бы Чифую, если бы он сказал тебе, что Майки изнасиловал и избил Такемичи? Ханемия отпил, но ощущение облегчения так и не пришло. Кейске от неожиданности поперхнулся, рюмка едва не выпала из его рук. — Что за бред? — Вот и я о том же! А еще сказал, якобы у него проблемы с внутренней сущностью На этих словах мимика Баджи изменилась мгновенно. С «Да что за бред» на «О нет». — Чего такое лицо сделал? — спросил Казутора, не понимая, что именно заставило его парня изменить выражение. Баджи как будто что-то вспомнил что-то ужасное. — Надо поговорить с Такемучи. В голове всплыли образы, от которых у него в груди всё сжалось. Как он пытался оттащить Майки от Санзу. А тот лежал весь побитый в крови. Эти пустые глаза он не забудет никогда. В них не было ничего, что он когда-то знал — ни искры жизни, ни того тепла, которое было присуще Майки. Перед ним стоял не его лучший друг, а лишь оболочка, чуждая, холодная и неведомая. В этих глазах не было ни радости, ни боли, только бездушная пустота. Это воспоминание врезалось в память, как ночной кошмар.

***

Небо, ласково окрашенное в пастельные розово-абрикосовые оттенки, постепенно уступало место чистому голубому пространству. Солнечные лучи едва проникали сквозь полуприкрытые шторы, рисуя на полу расплывчатые золотистые полосы. За окном лениво шевелились листья, подрагивая от лёгкого утреннего ветерка, который приносил с собой аромат сырой земли. Ханагаки едва ли сомкнул глаза — сон так и не пришёл, ускользая всякий раз, когда он пытался погрузиться в забытьё. Когда стрелки часов ещё не достигли семи утра, он, стараясь не издать ни звука, выскользнул из своей комнаты и прошёл на кухню. Сгорбившись над столом, он медленно прихлёбывал воду из стеклянного стакана. Несмотря на то что накануне он выпил совсем немного, голова всё равно ныла глухой, тянущей болью. На кухню зашёл Баджи. Его взгляд скользнул по кухне, задержался на сидящем за столом Ханагаки. Тот поднял глаза и кивнул в знак приветствия. Тем для разговора у них никогда особенно не находилось. С Казуторой всё было проще — тот легко перебивал тишину обычной болтовнёй ни о чём. Язык у него был подвешен от природы. Баджи подошёл к раковине, наполнил себе стакан и тоже присел за стол, поставив его с тихим стуком. Несколько секунд они просто сидели молча, каждый поглощён своими мыслями. Омега, не зная, о чём начать разговор, задумчиво теребил край чашки, а альфа, словно пытаясь найти нужные слова, выглядел таким же растерянным. Несвойственное поведение Кейске породило в голове Такемичи целую бурю вопросов. Почему он так себя вёл? Зачем вообще подсел, если мог просто выпить воду и уйти в зал? Альфа явно что-то хотел и уходить не собирался. Послышался громкий вздох. — Не в моём характере такое обсуждать. Но и без внимания оставить тоже не могу, — заговорил обеспокоенно брюнет. Ему невыносимо было видеть, как страдают оба. В его сердце давно созрела решимость помочь своему лучшему другу, ведь больше не было сил наблюдать эту боль. Особенно тяжело было, когда его омега, защищая Ханагаки, не действовал как просто друг, а как тот, кто искренне переживал за него, словно за беззащитного ребёнка. В этом действительно была доля правды. Майки и Такемичи походили на двоих маленьких детей, которые не умели выражать свои чувства словами. Оба застряли в своём внутреннем мире, барахтаясь в собственном болоте безвыходности, хотя ответ был очевиден. Всё, что им нужно было, — это откровенно поговорить. — И чего же ты хочешь обсудить? — искренне не понимал Ханагаки, нахмурив брови. У них не было ничего общего, кроме друзей, и это не давало ему понимания, зачем сейчас начинать разговор. — Что ты рассказывал Чифую о Майки — это всё правда? — не стал ходить вокруг да около, да и не умел он так. Омега начал нервно перебирать руками. Глупая привычка. Не ожидал, что Чифую раскроет настолько личное. Странное чувство обиды заполнило его, смешиваясь с растерянностью. Ведь он сам не оговаривал, что это должно оставаться в тайне, но всё равно неприятно, когда твои чувства становятся темой для обсуждения без твоего согласия. Эта мысль тяготила, и он невольно усмехнулся, понимая, что сейчас это уже не имеет значения. — Больше верь Чифую, ха-ха, — попытался нервно рассмеяться, но смех получился скованным, а в голосе ощущалась натянутость. Он попытался перевести разговор в шутку, но это только выглядело жалко. Да и Кейске всё очевидно понял. Баджи вздохнул, его взгляд стал серьёзным. Он не стал тянуть время, задав прямой и ясный вопрос: — Было ли в поведении Майки нечто странное за последнее время? — Я не понимаю, к чему такие вопросы? Я же сказал: больше верьте Чифую, — Мичи не хотел снова погружаться в эти утомительные лекции о Майки, обсуждать, какой он распутный альфа, или слышать, какой он, оказывается, плохой. Его терпение иссякало. Ощущение внутреннего дискомфорта усиливалось, и, поднявшись из-за стола, он быстро направился к выходу, надеясь, что ускользнёт от этого разговора. Сильная рука цепко схватила его за тонкое запястье, не позволяя сделать и шагу. Такемичи вздрогнул от неожиданности, взглянув на Баджи, который теперь стоял перед ним. Взгляд его был жёстким и решительным. Кейске не собирался отпускать его. Сейчас они должны были разобраться, наконец. — Такемучи, если с Майки происходит то, о чём я думаю, тебе надо это знать, — в глазах скользнула тревога, которую Ханагаки не мог игнорировать. — Происходит? — повторил он, не в силах скрыть растерянность. — Аргх, — раздражённо выдохнул он, чувствуя, как злость начинает выдавливать остатки терпения. — Тогда ответь на совсем простые вопросы: да или нет. Первое — у Майки были сильные головные боли? Второе — вёл ли он себя странно? Третье — тот ваш секс, он был с твоей подачи? И был ли он в то время, когда у Майки болела голова? Синие глаза расширились от удивления. Такое ощущение, словно Баджи всё это время жил с ними и был в курсе всего происходящего. Казалось бы, такой недалёкий человек, как Кейске, мог помочь распутать запутанный клубок недопониманий или хотя бы немного помочь. В голове будто пазлы складывались в мозаичный узор, который, казалось, наконец, объяснял странное поведение его возлюбленного. Сначала ему казалось, что Манджиро просто-напросто разлюбил его или же он ему надоел, но после признания оставался ещё один вариант… — Да-да-да и ещё раз да! — его голос дрожал от переживаний, в глазах играла паника. — У него серьёзные проблемы с внутренней сущностью? — Ты знал? — слегка удивился Баджи. — Видел, как он скрытно принимал сильнодействующие подавители. Я тоже подобные принимал — глаз наметан, — пробурчал омега, но собеседник чётко услышал его, не придав этому значения. — Я уверен, Майки не контролировал себя в тот момент. Звучит как оправдание чему-то ужасному. В прошлом он одному моему другу детства — Харучие — чуть лицо не разорвал. Благо, всё обошлось. От подобных ужасающих подробностей кровь словно застывала в жилах. Его альфа был способен на такую жестокость? Неужели его истинная сущность настолько опасна для окружающих, что слова Баджи создают впечатление, будто он намекает на то, что для Манджиро нет места в обычном обществе? — А? — всё, что мог выдавить из себя омега. — В тот момент в детстве он себя тоже не контролировал. Позже его запичкали таблетками. Представляешь, нам тогда было по девять лет. — Мне кажется, или ты хочешь выставить Манджиро каким-то психопатом… — мысли путались, а внутри нарастало тревожное чувство. Слова Баджи звучали слишком убедительно, но в них не хотелось верить — слишком страшным был образ, что начинал вырисовываться. Баджи ударил ладонью по столу, не на шутку испугав своего собеседника, заставив его подскочить на месте. — Аргх!!! — вырвалось сквозь зубы. Он едва сдерживал раздражение. — Майки тебе такое никогда по своей воле не расскажет! Я тебе рассказываю всё это не для того, чтобы ты побежал сейчас и быстренько расстался с ним, а чтобы понял его нынешнее поведение. — Хочешь сказать, ему нравится выпускать своего зверя наружу…? Воспоминание обрушилось на Баджи внезапно. Двенадцать лет назад только ему одному из всей Тосвы позволили войти — взглянуть на Майки сразу после того, как тот сорвался, и его сущность вырвалась наружу. С перебинтованными руками, исхудавший до крайности, с пустыми глазами, лишёнными всякой жизни. Он не говорил ни слова. На столе лежал шприц — препарат на случай очередного срыва. Комната напоминала палату, а не жилое помещение, а сам Манджиро — не человека, а едва живую оболочку, истощённую своей сущностью. — Нет, ему это ни черта не нравится. Не знаю, как он справляется с этим, — Баджи положил руки на плечи, глядя ему прямо в глаза. — Такемучи, я хочу, чтобы ты, зная всю информацию, поговорил с Майки. Такемичи взглянул — и внутри всё сжалось. В этом лице не было ни насмешки, ни раздражения, только искренняя, глубокая печаль. Казалось, даже его тёмные глаза потускнели. — Тогда, в детстве, Майки сожалел, что так поступил с Харучие. Мы потом об этом разговаривали. Он принёс ему извинения. Тот его простил. В юности же из-за этой чёртовой болезни он… Блять… — Кейске отвёл взгляд, стиснув челюсть. В уголках глаз блеснули слёзы, которые он даже не пытался скрыть. — Что? — Он чуть не покончил с собой. Об этом я узнал от Шиничиро. А теперь, Такемичи, просто обдумай всё, что я сказал, — берёт и уходит с кухни. Сердце стучало в груди бешеным ритмом, словно пытаясь пробиться сквозь грудную клетку. В памяти всплыл шестнадцатилетний Майки — тот, что сидел, прижав ладони к вискам, жалуясь на головную боль. А после — резкая перемена настроения: чужой, ледяной, пугающе безразличный. Тогда это показалось просто дурным настроением… но теперь всё приобретало тревожную, болезненную чёткость. — Не только у меня было то, что я не хотел рассказывать… но и у Майки. Он выл — не вслух, а внутри, глуша собственный крик тишиной. Мир отвернулся от него, и он отвернулся от мира. Но боль — она осталась. Он помнил время, когда жил не в клетке. Когда сердце билось не от ярости, а в ответ на тепло. Он помнил — и потому страдал ещё сильнее. Потому что знал, кем был… и ясно понимал, во что превратился. Теперь альфа лежал в темноте, сжавшись в комок от боли, которую уже невозможно было выносить. Но он не звал на помощь. Не потому, что был сильным или гордым — нет. Просто он знал: никто не придёт. Он не молил о пощаде — не из гордости, а потому, что давно перестал верить, что его страдание может быть понято. Эта боль разрывала его изнутри, терзая каждую частицу. Зверь хотел быть спасённым, хотел, чтобы кто-то протянул руку… но не верил, что достоин этого. Он прятался в темноте, дрожал в одиночестве, и каждый вдох казался последним. Но всё равно дышал. Потому что даже падшая тварь цепляется за жизнь. Этот человек носил маску. Говорил, улыбался, жил среди людей. Старался быть нормальным, обычным. Он держал себя в руках, сжимал зубы, гасил вспышки ярости. Но внутри, за этой маской, — внутренний зверь скалился. Сущность страдала не меньше. Он не хотел разрушать — он хотел быть услышанным. Понятым. Он ревел изнутри, царапался, изливая свою боль через бессонные ночи своему хозяину, сжимая его сердце страхом, тоской и безысходной злостью. Он был злом? Ему жизненно необходима была эта омега. Его пара. Единственная, кто мог удержать его на грани, чей голос пробивался даже сквозь самую плотную тьму. Без неё всё внутри разваливалось — мир тускнел и терял смысл. Она была его опорой, его воздухом, его последним шансом не утонуть в собственном безумии.