Легенда о красной нити судьбы

— Ну что ж, мои милые зрители… — протянула Сенджю с лукавой улыбкой, поправляя выбившуюся прядь волос и смотря прямо в объектив. — Пора прощаться! Я вас всех обожаю, крепко целую! — её пальцы сложились в идеальное сердечко, которое она чуть наклонила в сторону, наполняя жест очарованием. — Увидимся, — отозвался Санзу, лениво потягиваясь и бросая в камеру воздушный поцелуй. В его голосе звучала хрипотца усталости, но улыбка всё ещё играла на губах. Он прекрасно знал, как действовал на публику. Стрим оборвался. Девушка откинулась в кресле, протянув руки вверх и сладко потянулась. На её лице блуждала довольная улыбка. — Хорошо сегодня поработали, — пробормотала она, глядя на статистику донатов. — Нам столько надонатили~... А твой разбор косметики — просто разрыв! Я сама чуть не заказала всё, о чём ты говорил! Харучиё в ответ хмыкнул и неспешно подошёл к зеркалу, стоящему у стены. — Омеги же должны следить за собой, — ответил он небрежно, склонившись ближе к зеркалу и проводя пальцем по щеке, словно проверяя ровность тона или выискивая несуществующий изъян. Харучиё был красив — тем редким, изысканным типом красоты, от которой невозможно отвести взгляд. В его чертах сливались хрупкость и опасная утончённость, свойственные скорее истинной аристократичной омеге. Всё в нём казалось продуманным до мельчайших деталей — словно его выточили из дорогого фарфора руками самого лучшего мастера. Кожа — бледная, почти прозрачная, без единого пятнышка, скулы — острые. Ровный изгиб губ. И глаза… Тусклые голубые глаза. Безжизненно тусклые на первый взгляд, они таили в себе нечто другое — блеск безумия, искру, что мерцала где-то в глубине. Густые, белоснежные ресницы делали взгляд ещё более выразительным, почти нереальным. А волосы… длинные, мягкие, шелковистые. Омега, по виду — словно сошедший с экрана какой-нибудь розово-сахарной дорамы, где он играет роль утончённого аристократа, запертого в золотой клетке. Того самого, что безнадёжно влюбляется в грубого, неотёсанного военного альфу. — Харучиё, — голос Сенджю прозвучал мягко. Она склонила голову, наблюдая за ним с любопытством и странной печалью. — Ты ведь такой красивый… Что же ты пытаешься найти в зеркале? Санзу не сразу ответил. Его взгляд оставался прикован к зеркалу, в котором тонул облик — идеальный, безукоризненный, даже чересчур отточенный. Красота, о которой многие мечтали. Но не он. Жалкая оболочка — не более. Выточенная, выверенная, доведённая до совершенства до абсурда, будто мог искупить своим лицом всё то, что внутри давно гнило и болело. Стал красивым не потому, что хотел, — потому что нужно было. Потому что думал: если станет идеальным, если затмит собой всех — его заметят. Он его заметит. Но не заметил. Какой был смысл во всей этой безупречности, если в итоге человек, ради которого он старался, выбрал самое обыденное, самое заурядное существо? — И всё же, — проговорил он наконец, тихо, будто разговаривал не с ней, а с самим собой, — эта внешность не помогает мне завоевать сердце того, кого я люблю. Губы Сенджю дрогнули, на мгновение в глазах мелькнула боль — не за себя, за него. Она подошла ближе, но не обняла, не утешила — только положила ладонь на его плечо. И тут же отступила. Убрала руку. — Глупый ты, — прошептала она с горечью. — Он тебя недостоин. Ни капли. — И, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла из комнаты, оставив за собой лёгкий запах жасмина. Санзу остался один, продолжая смотреть в зеркало, совершенно не двигаясь. Словно пытался заглянуть за стекло — туда, где виднелась не его красивая внешность, а нечто извне: его старые раны, незажившие чувства и те слова, что никогда не были сказаны вслух. Кто вообще придумал эту идиотскую фразу: «Если любишь — отпусти»?Или ещё хуже — «Когда любишь по-настоящему, желаешь человеку счастья, даже если он не с тобой». Эти слова — не о любви. Это — оправдание. Утешение для тех, кто проиграл, кто оказался лишним, кому не хватило силы, наглости, безумия удержать. Это говорят не великие романтики, а по-настоящему несчастные и сломленные. Слабые. Любить — это не о позволении. Не о смирении. Это — одержимость. Быть рядом, даже если это больно. Даже если тебе нечего дать. Даже если тебя ненавидят. Ты хочешь держать человека за руку, даже если она отталкивает. Хочешь быть рядом — во что бы то ни стало. Как можно желать ему счастья — не с тобой? Не верил во всю эту благородную чушь. Если бы мог, он бы вырвал у него мир, перемотал время вспять, заставил каждого, кто смотрит на него ещё тогда, ослепнуть. Он бы сделал невозможное, лишь бы быть единственным, кем тот дышит. И убил бы ту омегу… Он не хотел, чтобы Майки был счастлив. Хотел, чтобы он был счастлив только с ним. Только альфачий взгляд смотрел со всей любовью на другого человека… Харучиё не мог описать словами, как Манджиро Сано — один из завидных альф — смотрел на ту омегу. Отражение начало терять чёткость. В зеркальной глади что-то пошло рябью, будто по ней прошёл ветер, невидимый извне. Черты лица Санзу поплыли, расплылись, как акварель, подмоченная водой. Настоящее начало исчезать. Вместо него всплывало нечто далёкое… воспоминания о тех днях… Когда Майки спас его, маленький омежка впервые ощутил, каково это — когда сердце стучит в пульсе неизвестной мелодии, вызывая лёгкое головокружение. Ощущать дрожь по коже, накрывающую жаркую волну в груди. Он стоял, опьянев от внезапного прилива эмоций, жмурясь от робкого смущения и одновременно захваченный благоговейным восторгом. Нежное тепло разлилось по всему телу, и мысленно он уже слышал, как его внутренний омега шепчет: «Хочу быть рядом с ним. Быть опорой этого альфы». Это было первое осознанное смущение. И именно в ту минуту он влюбился. Уже тогда ясно сознавал: быть рядом, держать руку в руке, просто существовать в одном пространстве с ним — рядом, подле этого альфы. Во время их диалога он старался говорить что-то уместное, держаться уверенно, даже когда омега путался в словах. Старался соответствовать тому, что ему нравится: нравится драться? Значит, они поговорят о драках. Нравятся тайяки? Значит, будут говорить о том, какие они вкусные. Хотел угодить, подстроиться под его мир. Это могло бы продолжаться бесконечно. Омега мог бы так жить — подстраиваясь, прогибаясь, мечтая, не требуя ничего. Просто быть рядом.Но всё изменилось в один, казалось бы, обычный день. Семья Акаши вновь собралась в доме у Сано. За стеной доносились приглушённые голоса старших братьев, о чём-то увлечённо переговаривавшихся. Баджи, как обычно, что-то жевал, а звонкий смех Сенджю разливался по комнате, будто детский колокольчик.Майки, как всегда, оказался в центре — с горящими глазами он показывал нам свою новую игрушку: «Конкорд», самолёт, который они с Шиничиро собирали не один вечер. Он был горд за проделанную работу со своим старшим братом. Только вот именно в этот день с Майки было что-то не так. Он выглядел бледнее обычного. И, что пугало больше всего, — он всё чаще хватался за голову. Я заметил это не сразу. Сначала решил — наверное, устал.Но потом… увидел, как его губы дрогнули. Он улыбался — как всегда. Но в его глазах было нечто тревожное, пугающее… — Вот, смотрите… — с увлечением начал Майки, аккуратно подсоединяя маленькую пластиковую деталь к корпусу модели. — Мы с Шиничиро прикрепили её вот здесь и… кх… Внезапно он осёкся. Рука дёрнулась, пальцы сжались в кулак так резко, что побелели костяшки. Лицо его исказилось, губы дрогнули, но слов он так и не выдавил. Он явно не понимал, что именно происходит с ним в этот момент — только чувствовал: что-то внутри него надрывалось. Он резко подался вперёд, плечи вздрогнули, и в следующую секунду свободная рука с силой прижалась к голове. — Эй… — первым нарушил молчание Баджи, тревожно прищурившись. — Что-то не так? М-может, Шиничиро сказать? Ты уже несколько раз схватился за голову. Майки резко выпрямился, а на лице вспыхнула улыбка. Юный альфа, каким бы измученным ни был изнутри, не позволял себе показывать боль. — Всё в порядке, просто слегка голова болит, — сказал он, отводя взгляд. — Ну вот, как я и говорил — мы с Шиничиро собрали эту штуку вместе. Крутая, да? Сенджю, сидевшая на полу в позе лотоса, подняла на него взгляд. Глаза её вспыхнули восторгом; в них отражался блеск игрушечного самолёта, как будто она смотрела на настоящую драгоценность. — А можно… можно с ней поиграть? — спросила она, не скрывая восторга. — Такая классная! Но Майки резко покачал головой. Его голос прозвучал твёрже — почти жёстко. — Нет, — он прижал игрушку к себе. — Она очень важна для меня. Только я буду с ней играть. На секунду в его лице отразилось болезненное выражение. — Ладно, пошли. Покажу вам кое-что ещё. Скоро после шума, смеха и оживлённых голосов дом снова наполнился тишиной — той, что приходит лишь после детских игр. Детвора разбрелась кто куда, и на крыльце остался один — маленький омега. Он молча уселся, обхватив колени, и уставился в небо. Там, в вышине, медленно ползли облака, а в его мыслях — мечты. — Может… — пробормотал он себе под нос, невольно улыбаясь. — Попросить Такеоми купить такой же «Конкорд»… и тогда я покажу его Майки! Он увидит — и мы сможем играть вместе… Вместе… Он уже представлял, как Майки заинтересуется, улыбнётся своей редкой, тёплой улыбкой и скажет: «Классно, мы так похожи, Харучие!» Но голос, прозвучавший за его спиной, разрушил хрупкий мир фантазий: — Ты… зачем сломал мой «Конкорд»?.. — холодно и едва слышно. Акаши резко обернулся. Позади, на пороге, стоял Майки. Мальчик медленно зашагал в его сторону. Двигался плавно, бесшумно — как хищник, которому не нужно спешить. Потому что добыча уже никуда не денется. Он не выглядел как ребёнок — как самый настоящий зверь. Так уж показалось маленькой омежке. Он остановился в шаге от него, словно что-то невидимое резко дёрнуло его назад. Тело качнулось, как у куклы, потерявшей равновесие, и он схватился за голову обеими руками — резко, с силой, будто пытался удержать череп от раскола. — Больно… — прошипел юный альфа, стиснув зубы, словно стараясь сдержать боль. — О чём ты говоришь?.. — Санзу вскочил, в голосе звучала тревога. Он шагнул ближе, испуганный. — Я ничего не ломал! Сидел тут, в твоей комнате вообще не был! Никогда бы в жизни не сломал то, что дорого тебе! Но слова не имели силы. Они разбились о воздух, так и не долетев до сознания того, кому были адресованы. Пальцы Манджиро резко вцепились в ткань его футболки — с яростью, с намерением, которое не оставляло места сомнениям. И прежде чем Санзу успел осознать, что происходит, его тело с глухим, оглушающим стуком рухнуло на пол. Спина встретилась с холодной поверхностью так резко, что из лёгких вырвался судорожный хрип, а в глазах вспыхнули россыпи светлых искр. Манджиро навис над ним. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, губы приоткрыты, а в глазах — не злость, не растерянность… Пустота. Хищная. Опасная. Бездонная. — Кх… — выдохнул Санзу, ошарашенный. Грудь тяжело вздымалась, сердце стучало где-то в горле, не в силах вернуться на место. Теперь он видел лицо альфы совсем близко. Лишённое тепла. Лишённое света. Лишённое всего, что когда-то делало его живым. В глазах — не отражение, не гнев, не боль. Бездна. Пугающе пустая, как небо без звёзд. Веяло опасностью. Наверное, маленькая омежка впервые почувствовала на себе, что значит животный страх. — Зачем ты сломал его?! — прошипел он, голос срывался на крик. — Я не ломал! — Санзу судорожно дышал, его инстинкты пытались подавить ярость этого хищника, лишь бы спасти свою шкуру. — Я… я правда не ломал!... — чувствовал, как дрожь пробегает по телу, как кожа покрывается мурашками. И в этот момент его тело испустило феромоны — защитная реакция омеги, подсознательная попытка остановить альфу. Маленького альфу начало обволакивать этим запахом. И тогда он улыбнулся. Странно. Жутко. Не по-детски. Он схватил Санзу за шиворот — легко, как тряпичную куклу — и одним рывком приподнял его. Глаза его остались всё такими же пустыми, но в них зажглось нечто — голод. А потом — внезапно впился в его губы. Скорее вгрызся в поцелуй как настоящий зверь, не позволяя отстраниться своей добыче, терзал искусанные им же губы. Омежка ощущал, как где-то лопается тонкая кожа, и солоноватый привкус крови наполняет рот. Его дыхание сбивается, он не может выдохнуть — только глотает воздух между толчками горячего, бесконтрольного напора языка. Мальчик отстранился, тяжело дыша. Взгляд — всё ещё пустой, но в нём мелькнуло что-то болезненное. Как будто на краткий миг он очнулся, увидев, что делает. Но мгновение — и всё повторилось. Хриплое дыхание, тяжесть чужого тела и поцелуи, от которых горела кожа. Сердце колотилось не от страха. Это было что-то другое. И не простое возбуждение. Подчинение? Тяга? Что-то, что он не умел ещё называть. Он просто чувствовал: он хочет принадлежать этому альфе. Хотел ему принадлежать. — Почему ты его сломал?! Эта игрушка мне так дорога была! — выкрикнул Майки и занёс кулак. Первый удар. Резкий. Тяжёлый. Несдержанный. Второй. Быстрее. Ещё сильнее. По щеке. Третий. По скуле — туда, где уже вспыхивала боль. Дальше омега не считал удары. В ушах зазвенело, как будто кто-то погружал его голову в воду и не отпускал. Грудь дрожала от сбившегося дыхания, губы дрогнули, пальцы вцепились в ткань штанин, а тело не двигалось — подчинилось. Мальчика охватили сразу две противоположные эмоции: одна — чувство обиды из-за игрушки, а вторая — более тёмная… желание, вожделение. Кровь стекала с кулака Манджиро. Он не заметил. Или не придал значения. Его взгляд пал на губы — распухшие, приоткрытые и вымазанные кровью. Рывок — и он навалился на Санзу, вжимая его в пол. Новый поцелуй был ещё грубее — почти яростный, с жадностью, как будто он стремился поглотить, впитать омегу в себя, чтобы тот никуда не делся. Но затем — вспышка. Такой силы, что у омеги перед глазами всё поплыло. Мелькнули полосы света, звенело в ушах, а лицо запульсировало тупой, нарастающей болью. И из глаз текли слёзы. Горячие. Бессильные. Не только от боли. От чего-то гораздо страшнее — непонимания. Почему? За что? И почему, несмотря на всё это, его тело всё ещё дрожало не только от страха, но и от тяги? Зашедший Баджи остолбенел, увидев перед собой ужасную картину: перед ним, на полу в луже крови, лежал Санзу, а сверху — Майки.Мальчик сидел, оседлав омегу, с зажатыми в кулаки руками и замахивался снова. И снова. Этого человека Баджи узнал лишь по внешности. На лице играла только хищная сосредоточенность — взгляд, в котором не отражалось ничего, кроме какого-то жгучего, изнутри выворачивающего безумия. И в этот момент Кейске сорвался с места. Тело сработало быстрее, чем пришли в голову какие-либо мысли. Он налетел на друга, потянул его за плечи, пытаясь оттащить. Он кричал, звал на помощь, сам дрожал, но не отпускал. Когда Майки всё же удалось оттащить, Баджи, Санзу слабо зашевелился. Пальцы коснулись лица — осторожно, наощупь, как будто он сам не верил, что оно ещё цело. Они соскользнули по щеке… и тут же остановились.Кожа была тёплой. Влажной. Но не от слёз. От крови. В висках стучало, дыхание сбилось, а по подбородку стекали алые капли. Он не плакал. Но глаза были полны слёз, смешивавшихся с кровью, застилая взгляд. От того, что он не понимал — за что. Омега поднял взгляд на альфу. — Смейся, Харучие, — скомандовал мальчик. Подчинившись голосу альфы, маленький омега подчинился. Он начал смеяться — истерично, сбивчиво, как будто пытался вытолкнуть из себя страх, боль и унижение. Смех был не от радости — это было что-то иное. Безумное. Ломающее. Крики, хлопанье дверей — всё слилось в один гул. Когда прибежали их братья, уже было поздно. Санзу в бессилии и боли не мог встать. Его бережно подняли на руки и отнесли к машине. Дальше — только белый свет больничного потолка. К счастью, всё обошлось. Врачи сказали, что шрамов не останется — только потребуется долгая реабилитация. Медсестра в белом халате, склонившись над ним, сдержанно отметила, что омега уже проявляет зрелые феромоны, нетипично сильные для его возраста. Это означало, что его тело готовилось. Что он уже почти перешагнул порог — и скоро станет полноценным. Готовым быть… полноценной омегой. Спустя какое-то время в палату ворвалась Сенджю. Она опустилась на пол рядом с кроватью, не в силах сдержать всхлипы. Простыня в её руках была сжата так крепко, что казалось — вот-вот порвётся. Сквозь рыдания она извинялась перед Санзу, голос дрожал от горького сожаления. — Хнык… Почему Майки так поступил?.. — выдохнула она, обняв брата за плечи, словно сама была ребёнком, нуждающимся в утешении, а не он. — Я не хотела ломать этот глупый самолёт. Я… правда, случайно… Но Санзу не злился. Странным образом — нет. Внутри было ощущение, что всё произошло так, как должно было. Как будто что-то внутри него уже знало: это будет больно. И всё равно — оно должно случиться. Он медленно повернул голову, устремил взгляд в потолок и, несмотря на всё, что случилось, — улыбнулся. Он влюбился в Майки ещё сильнее, чем когда-либо прежде. Поцелуи, пропитанные кровью. Он хотел пережить это ещё раз. И ещё. Очень много раз. Хотел снова видеть этот взгляд — тот самый, в котором Майки смотрел только на него. Жаждал принадлежать полностью и без остатка, раствориться в этом чувстве с головой вместе с любимым альфой. Они не виделись долго. Семья Акаши наложила запрет. А семья Сано — не спорила. Никто не хотел повторения. Лишь спустя четыре месяца им разрешили встретиться при свидетеле. Рядом стоял Баджи, хмуривший свои чёрные брови и настороженный. Майки подошёл первым. В его лице не было той ярости, как в тот день, — почти обычный, только немного тише и болезненный. — Извини, — выдавил он, почти не глядя в глаза. — Я не хотел тогда так поступать. Мной как будто что-то овладело. Я не помню, что творил. Санзу только улыбнулся в ответ — мягко. Он протянул руку и коснулся чужих пальцев. — Всё в порядке. Я не держу зла, — посмотрел на альфу напротив. Майки не решался поднять взгляд на друга. Он ощущал, как кожа под чужим прикосновением будто горит — горячий и едва выносимый жар, который распространялся по всему телу. В груди поднималась буря эмоций, которую он не мог назвать словами. Вина? Страх? Отвращение к себе? Стыд душил его сильнее всего — за то, что чуть не изуродовал лицо тому, кто был ему ближе всех. Он не понимал, что вообще способствовало этому. Была злость — а потом пелена перед глазами. Будто что-то тёмное и жуткое проснулось в нём. Ребёнок искренне не понимал, с чем связано это странное и пугающее поведение. Его дыхание становилось всё чаще, внутри вновь разгоралась буря, которую он не мог удержать. Резко скинул маленькую ручку. И вдруг… резко схватился за голову. — Н-не надо… — прорычал он сквозь зубы. — Не хочу… Не хочу снова… Баджи вздрогнул, сорвался с места. — Шиничиро! Быстро! Он опять…! Шиничиро ворвался почти сразу. Смотрел на младшего брата уже без удивления — только с усталой печалью. Старший сын Сано извинился перед омегой и поспешил увести своего младшего. — Пойдём, Манджиро, — тихо сказал он, беря его за плечи. — Тебе нужно снова принять таблетки. — Н-не хочу… — едва выдохнул устало альфа. Санзу смотрел им вслед. Сердце вновь учащённо забилось. Но ещё тогда он не знал, как это назвать. Он был ещё слишком юн, чтобы понимать природу таких чувств, но достаточно умён, чтобы ощутить, что внутри него что-то изменилось. В нём поселилась тоска по альфе. С тех пор они не виделись. До пятнадцати лет. Санзу обучился мастерству катаны. Ему нравилось владеть этим холодным оружием. Нравилось ощущение контроля, точность, с которой лезвие слушалось руку. В этом холодном металле он находил уверенность. В тринадцать он услышал, что Майки создал банду. Пока что — без участников. И тогда в нём вспыхнула мысль: это шанс. Шанс быть ближе. Попасть в его мир. Идти рядом — даже если на расстоянии. Когда ему исполнилось четырнадцать, Санзу наконец получил информацию о ближайшем отборе. Поэтому, не теряя времени, он подошёл к Сенджю и попросил её выйти с ним на спарринг. Сначала она была озадачена, но всё же согласилась — не могла отказать. — Э?! Ты хочешь научиться драться? — Да. — Но зачем тебе это? — она нахмурилась. — Если надо, кого надо я сама за тебя отпинаю! Санзу покачал головой. — Я собираюсь вступить в банду. Девочка округлила глаза. — Серьёзно?! Но Харучие… — Именно поэтому. Обучи меня. Мне нужно пройти отбор. Они тренировались во дворе, среди осенних листьев и запаха палой листвы. Сенджю показывала удары, подсечки, стойки. И вдруг — к своему удивлению — оказалась на земле, пойманная и обездвиженная. Санзу оказался быстрее, чем она ожидала. Он протянул руку, помогая ей подняться, и слегка улыбнулся: — Мы выросли вместе. Я, наверное, на подсознании уже чувствую, как ты двигаешься. Она надула губки, притворно обижаясь, но тут же прижалась к нему в объятии. Он любил сестру. По-настоящему. Не так, как… его. Но в этой любви была искренность, забота, желание уберечь — несмотря на то, что альфа не нуждалась в защите. Скорее, сам омега нуждался. А вот Такеоми... Только при одном его имени внутри что-то сжималось. Он вызывал отвращение — своими вечными попытками нажиться на девочке, словно в ней не было ничего, кроме выгоды. Санзу молчал. Он не устраивал сцен, не спорил. Но в душе — презирал. — Если пройдёшь, — девочка посмотрела на него снизу вверх, — позовёшь меня в банду? Хочу тоже подраться с кем-нибудь! Но почему ты мне так и не говоришь, куда хочешь вступить? Он посмотрел на неё чуть дольше обычного, потом отвернулся. — Обязательно расскажу, но после того, как вступлю. — Ла-адно... — нехотя согласилась она. Санзу прошёл отбор. Без особых проблем. Его заметил Па — отметил технику, силу, напор. Теперь всё зависело от личного решения основателей. И… от самого Майки. Первая встреча основателей и будущих членов отрядов Тосвы произошла быстрее, чем ожидал омега. На ступенях предстали все основатели. От них веяло ужасающими феромонами, но, конечно, никто не дал слабину перед толпой новобранцев. Подросток дождался своей очереди, вышел из толпы. — Назовись, — отрывисто бросил Доракен, его взгляд быстро пробежался по фигуре подростка, оценивая стойку, выражение лица. Омега ещё сильнее выпрямился, не глядя на Доракена, а прямо в глаза Майки. — Санзу Харучие. Омега, — отчётливо произнёс он. Майки вскинул взгляд. Его глаза на мгновение расширились. Линия губ осталась прежней, но в лице что-то изменилось. Он узнал. Баджи, стоявший рядом, тоже узнал — удивление на его лице вспыхнуло куда ярче, чем у главы. «Ах, каким же он стал…» — мысленно отметил Санзу, глядя на него с тоской.Статный. Повзрослевший. И всё такой же недостижимый. — Он был бешеным, — сказал Па, рассказывая остальным, как Санзу в бою буквально размазал противника. — Избил своего врага в мясо. — Хм-м, — протянул Мицуя. — Обычно такие идут либо к Баджи, либо к Па. А ты сам куда хочешь? Санзу не отводил взгляда от главы. В голосе звучала решимость, почти вызов: — Майки. Реши сам, куда меня направишь. Мне плевать вообще. Всё как ты захочешь. На несколько секунд повисла тишина. Новичок — омега — напрямую обратился к лидеру. Причём дерзко, так, как никто не осмеливался говорить с ним. Доракен уже открыл рот, чтобы поставить его на место, но Манджиро поднял руку, останавливая его, и повернулся к Кейске. — Примешь его в свой отряд? Баджи прищурился, затем хмыкнул: — Хорошо. Пусть будет в моём. Санзу чуть склонил голову. Радостная улыбка новобранца так и не появилась — только внутри всё сжалось от удовлетворения.Он вновь оказался рядом. Пусть не как раньше. Но рядом. Глава Тосвы сидел, как всегда, непринуждённо, небрежно опершись локтем на колено, чуть ссутулившись. Его взгляд скользил по собравшимся лениво, почти равнодушно, не ожидая ничего нового. — Харучие, — вдруг произнёс он, как бы между делом, но слишком пристально глядя в удивлённые глаза напротив, — что вообще побудило тебя вступить в Тосву? Несколько взглядов сразу скользнули в сторону Санзу. Основатели, до этого увлечённо обсуждавшие, кто в какой отряд пойдёт, внезапно замолчали. В их глазах читался немой вопрос: «А ты чего так с ним общаешься?» Санзу вздрогнул, но тут же выпрямился, скрывая волнение за привычной маской. — Захотел, — коротко ответил он, сдерживая дрожь в голосе.Простой ответ. Но для него — целый мир под ним. Майки прищурился, будто хотел заглянуть глубже, увидеть, что за этим «захотел» на самом деле. Но не стал. — Хм... — хмыкнул он. — Ну что ж. В Тосве рады и альфам, и омегам, и бетам. Надеюсь, тебе будет комфортно. Если вдруг будут задирать — скажи мне. Отпизжу. Как и тогда в детстве всех, кто вякал на тебя. Мицуя вопросительно вскинул бровь: — В детстве? Баджи пожал плечами, усмехнувшись, будто это было очевидно: — Харучие — наш друг детства с Майки, Мицуя. Позже, когда отбор завершился и все официальные слова были сказаны, Санзу — сам не зная, где нашёл смелость — подошёл к Майки. — О, Санзу, — произнёс Майки лениво, с лёгкой полуулыбкой. — Интересное прозвище. Подходит тебе. Харучие смутился, отвёл взгляд. Как всегда — под этими глазами терялся. — Я давно хотел спросить, — продолжил глава. — Почему ты перестал со мной и Баджи общаться? Даже домой ко мне перестал приходить. Мы что-то не так сделали? В его голосе не было обвинения. Лишь непонимание. — А ты разве сам не перестал общаться со мной… после того случая? — удивился омега. Майки нахмурился: — Какого случая? Прежде чем Харучие успел ответить, Баджи резко схватил его за рукав и рывком оттянул в сторону. — Харучие, если уж ты в моём отряде, мне надо кое о чём с тобой поговорить. А ты, Майки, балда. Забей, — альфа буквально уволок Санзу за угол, туда, где не было слышно чужих разговоров. Тот понимал — дело не в обиде. Баджи хотел что-то скрыть. — Хм, ну ладно, — пожал плечами глава. Отошедшие в сторону, парни остановились у края небольшого пустыря, вдали от любопытных ушей. — Харучие, я тебя прошу — не поднимай больше эту тему. — Что? Но я же ничего не… — Только между нами, — перебил Баджи неожиданно жёстко. — Тогда у Майки начались сильные провалы в памяти из-за таблеток. И сейчас он не помнит вообще ничего с того периода. Поэтому и считает, что ты сам решил не общаться. — Его тогда заставили принимать какие-то таблетки? Баджи кивнул. — Я не хочу, чтобы он это вообще вспоминал. Думаю, тебе тоже неприятно. Поэтому… не рассказывай ему. Никогда. Омега молча кивнул. Со временем Санзу не прижился в отряде Баджи. Тот был слишком независим, всегда на своей волне, не стремился выполнять приказы. Был сам по себе и почти не взаимодействовал с Майки, что сильно удручало омегу. Зато постоянно мелькал Казутора — с явным намерением показать, что они с Баджи встречаются. Это бесило. А ещё — его заместитель. Самодовольный, с вечно наглой ухмылкой, которую хотелось стереть кулаком. Он был из тех, кто не понимал границ: навязчивый, бесконечно флиртующий. Бросал взгляды, от которых хотелось вымыться, прикасался дольше, чем позволено, отпускал фразы с двойным смыслом. Санзу сдерживался. До поры — до времени. Однажды, когда тот снова подкатил с фразой: — Омеги твоего уровня не должны быть одни... Санзу не просто ответил — ударил. Сильно. В полную силу. Они подрались. За это последовал строгий выговор от Баджи. После этого Санзу перестал приходить на собрания Первого отряда.Но никогда — никогда — не пропускал драк, когда Майки собирал всех. И в эти моменты он хотел быть рядом с Майки.Почему рядом с ним стоял Доракен? Почему он имел право? Только потому, что он — почти два метра ростом и альфа? Санзу прикусил губу до металлического привкуса и, как всегда, проглотил эту боль. Так же, как делал это тысячу раз. Баджи там с каким-то отбитым шуры-муры крутил… Вся детская идиллия вмиг развеялась, как дым. Теперь осталась только реальность. А в этой реальности окружение Манджиро составляли совсем другие люди. А у Санзу — только незаживающая тяга к тому, что больше не принадлежало ему.А принадлежало ли когда-нибудь? Майки его не замечал. В какой-то момент Баджи не выдержал пренебрежительного отношения к своему отряду. — Ну и сколько это будет продолжаться? — рявкнул он, глядя на омегу со злостью и раздражением. Собеседник, напротив, как всегда, был спокоен. — Продолжаться что? — спросил он так, будто не имел ни малейшего понятия, о чём речь. — Харучие, — продолжил Баджи, не сбавляя нажима, — ты сюда зачем пришёл? Какая у тебя цель? Ответа не последовало сразу. Затем омега неспешно снял свою чёрную маску, давая возможность альфе увидеть выражение его лица.Его губы медленно изогнулись в тонкую, почти хищную улыбку — холодную и притягательную одновременно. — Моя цель — быть полезным Майки, а не тебе, — его голос был ровным, но в нём слышался яд. — Почему я должен молча смотреть, как ты сосёшься с этим Казуторой, и терпеть подкаты уебка, который называет себя твоим заместителем, Баджи? Баджи замолчал, не ожидая столь прямого ответа. В его взгляде промелькнуло замешательство. — Я ухожу из твоего отряда, — бросил Санзу, уже разворачиваясь. — К чёрту весь этот фарс. Он ушёл, не дожидаясь ответа. И Кейске не стал его останавливать — если ему здесь некомфортно, держать силой не было смысла. На следующем собрании весть о его уходе уже достигла главу. Санзу снова стоял перед ним — по стойке «смирно», с опущенной головой. Но на этот раз он чувствовал себя разбитым... Его сердце сжалось, глядя на того, к кому он столько лет пытался приблизиться. Выбор был скуден — и не радовал. Второй отряд был под началом Мицуи — единственного командира-омеги, увлечённого пошивом одежды. Санзу раздражала его мягкость, безмятежность, эта нарочитая вежливость. Тошнил от его миловидного вида. Хоть они и были оба омегами, уважения к нему Харучие не испытывал. Третий отряд — тупоголовый Па и Пейян. Санзу даже не рассматривал их. Четвёртый — пара отбитых близнецов, к которым подступаться было опасно для психики. — Ммм… куда бы тебя, такую буйную лошадку, определить... — протянул Майки, задумчиво почесав подбородок. — Муче! — окликнул он. — Возьми-ка Харучие к себе. Сможешь его приручить? Рядом проходивший альфа с гладко выбритой головой замер, услышав своё имя. Он обернулся, приподняв бровь, как будто уточняя — он ли это правильно расслышал. В его взгляде скользнула лёгкая насмешка, смешанная с интересом. Он перевёл глаза на Санзу, задержал взгляд чуть дольше, чем нужно, словно изучая, прикидывая — с чем именно ему предстоит иметь дело. — Ха, да я и не таких приручал. Если ты так хочешь, значит, у этого парня есть потенциал. «Значит… Майки отметил мою силу? Все мои старания в сражениях были не зря…» — подумал Санзу, и его губы дрогнули в почти незаметной улыбке, спрятанной под маской. Не зря дрался. Он видел. Он всё видел. — Да, Кенчин сказал, что дерётся средне, но крайне яростно. Тем более, он врезал заместителю Баджи за приставания. Что в детстве, что сейчас — остался таким же. Сердце забилось чуть быстрее. Ему было приятно слышать похвалу. От него. С Муче Санзу неожиданно нашёл общий язык.Тот оказался куда более адекватным, чем можно было подумать при первом знакомстве: спокойный, сдержанный, ценил дисциплину, держал дистанцию, не задавал лишних вопросов. И — что особенно важно — не пытался вламываться в личное пространство. Не смотрел на омегу, как на тело, которое можно взять и трахнуть. Санзу узнал, что Муче временно состоит в банде по просьбе Курокавы Изаны, который отбывал срок в колонии для несовершеннолетних. Майки взял Муче «на передержку» по просьбе Изаны — чтобы кто-то присмотрел за его младшим братом. Главной задачей Пятого отряда было выявление предателей. И они с этим справлялись блестяще. Муче оказался самым вменяемым из всей верхушки, если не считать самого Майки. Рядом с ним было по-человечески спокойно: без скрытых мотивов. Санзу нравилось ощущение уюта и надёжности, которое тот — сам того не зная — создавал. Он никогда не приближался слишком близко, не пытался коснуться без повода, не смотрел на него так, как остальные альфы смотрели на омег. Муче знал, зачем Санзу здесь, и не пытался претендовать ни на его тело, ни на сердце. И всё же... В глубине души альфу это немного огорчало. Быть влюблённым — но тебя не видят и не слышат. Он продолжал ждать. Надеяться. Верил: если Майки не интересуется омегами — значит, так и должно быть. Возможно, он просто не готов. Или боится. Или пока… не видит. Но когда-нибудь… когда-нибудь он обернётся. И заметит Харучие. Только вот… Когда Майки наконец обернулся, взгляд его был направлен не на него. А на другого омегу. Внутри что-то болезненно сжалось. Увы, влюбленный взгляд Майки Харучие увидел не на себе, а на другой омеге. И имя этого омеги Такемичи. Ханагаки Такемичи.