Легенда о красной нити судьбы

Неуклюжесть его была вопиющей, почти трагикомичной. Шёл, спотыкаясь о ровную поверхность, как будто под ногами у него постоянно разбрасывали невидимые камешки. Движения – какие-то дёрганые, нескоординированные. Словно тело его живёт отдельной жизнью. И это – омега? Да где ж тут грация-то? Волосы — как будто выжжены солнцем. Сухие, ломкие, неопрятные, торчащие в разные стороны, как антенны у расстроенного приёмника. Просто неопрятная солома на голове. Одежда? Да это же мешок из-под картошки! На нём какой-то безразмерный балахон цвета заплесневевшего цемента – сидит, будто на вешалке. Из-под капюшона выглядывало вылинявшее, серое худи, на пару размеров больше. А джинсы... джинсы болтались на худых бёдрах, будто вот-вот свалятся, подпоясанные каким-то дешёвым ремешком. Где тут изящество? Где это омежье кокетство, умение подать себя? Никакого намёка на достоинство. Прямо хоть в помойку его, вместе с этим тряпьём. Запах? А какой запах? Феромонная пустыня. То, что есть – ветреный призрак запаха, бледная тень, едва уловимая, как запах пыли на заброшенном чердаке. Аномалия. Оскорбление для нюхательного восприятия любого нормального альфы или омеги. И вот этот — этот самый посредственный омега… Почему? Неужели Майки действительно повёлся на эти голубые глазки… И это его миловидное личико?! Да что в них было такого?! Он резко отвернулся от зеркала, но снова бросил взгляд на своё отражение. Шёлковистые волосы, острые скулы, густые ресницы — разве это не идеал? Санзу знал, что выглядит эффектно, даже вызывающе. Так почему же Майки даже не посмотрел в его сторону? Харучиё зубами скрипел от злости. У него же всё было: лицо, фигура, харизма – достаточно было пальцем щёлкнуть, и альфы сами валились к ногам, как спелые яблоки. А этот... Этот серенький замухрышка, Ханагаки! Как он, спрашивается, умудрился подцепить самого Манджиро?! Неужели тот, грозный Майки, реально повёлся на эти дурацкую, до ушей, улыбку и на эти глаза – большие, наивные, как у потерянного щенка?! Но больше всего Санзу выбешивало даже не это. А то, что этот идиот-омега вообще не врубался! Не видел, как Майки смотрит на него – не отрываясь. Не замечал, как альфа замирает, когда тот шаркающей походкой проходит мимо, как его длинные пальцы непроизвольно сжимаются в кулак, белея на костяшках. Как будто сдерживаясь, чтобы не схватить. «Почему он такой слепой, тупой?!» – яростно крутилось в голове. Разве можно это не видеть?! Муче стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и наблюдал. Скрестил руки на широкой груди, и в уголках его губ играла едва заметная ехидная усмешка. Он видел, как Санзу дергается, как на иголках, как его красивое лицо искажает гримаса злобы всякий раз, когда Такемичи мелькнет в поле зрения. — Почему такого слабака приняли в Тосву? — прошипел Санзу сквозь стиснутые зубы, глотая воздух. Его кулаки впились в ладони, ногти оставляя красные полумесяцы. Муче лениво перевёл взгляд с бесящегося Санзу на мирно копошащегося вдали Такемичи, потом обратно. Плечом оттолкнулся от стены. — Майки сам решает, кого принимать, а кого — нет, — равнодушно бросил Муче, но в низком голосе явственно звенело развлечение. От этого ответа омега лишь недовольно цыкнул. Вот уже прошёл год, как он в Тосве. Харучиё стал заместителем командира пятого отряда и мог бывать уже на собраниях верхушек. Его всё ещё бесила верхушка — кроме Майки, конечно... И Муче, с его вечными подколками, ещё можно было терпеть. Но вот этот... Этот выпендрёжник — Баджи! Он просто сводил с ума! У Баджи теперь новый заместитель — омега, Мацуно Чифую. Омега недолго радовался подобным изменениям, ведь пришедший на пост новобранец свёл с ума двоих похотливых альф. Смотря на то, как Казутора при всех начинает засасывать Чифую, а после подходил и целовал демонстративно Баджи, у Санзу просто подкатывала тошнота. С приходом этой ебанутой омеги группировка всё больше походила на логово недотраханных подростков. Но хуже всего было видеть этого сопляка-новобранца, Ханагаки, приходящего на сходку верхушек. Только потому, что Майки захотел, чтобы его «солнышко» посидело рядом? Как будто без его тупого, растерянного лица заседание не начнётся. — Итак, нам надо будет разъебать одну банду, — подал голос Доракен. — И вот знаешь, Такемучи, а потом… — наклонился так близко, что его дыхание коснулось уха омеги, — шёпот низкий и бархатистый, но отлично слышимый в внезапно наступившей тишине. Такемичи не знал, как реагировать. Он ерзал на месте, краснел и украдкой поглядывал на остальных, но Майки, кажется, вообще забыл, что вокруг люди. Его пальцы нервно теребили край старой толстовки. Краем глаза он метнул панический взгляд по сторонам: Доракен с каменным лицом продолжил доклад, Баджи прикрыл глаза и еле сдерживал смешок, а Санзу... Санзу смотрел на них так, будто готов был перепрыгнуть стол и вцепиться Такемичи в глотку. Но альфа, кажется, абсолютно растворился в своём омеге, забыв, что они не одни, а среди жёстких пацанов. Ему прямо сейчас, немедленно, хотелось поделиться своими мыслями именно с Такемичи. — Майки… — Рюгуджи перестал говорить о чужой банде и смотрел прямо на лидера, тяжёлый взгляд не сулил ничего хорошего. — М? — глава неохотно отвёл глаза от Мичи. В его тёмных глазах мелькнуло удивление, даже лёгкое раздражение — кто посмел прервать? Он только сейчас, кажется, заметил, что на него смотрят все остальные, и что заместитель явно ждёт ответа или хотя бы внимания. Доракен глубоко, со свистом втянул воздух через нос, сжав челюсти. И вот прошло время. Месяца два, не больше. Этого омегу запихнули в отряд Баджи, где тот на удивление быстро подружился с его заместителем. Друзья под стать. Два лузера, нашедших друг друга. Санзу ловил себя на мысли, что их смех резал слух хуже ножа по стеклу — настолько ему были неприятны эти недоразумения, что называли себя омегами. Теперь на собрании, помимо заместителя, Ханагаки всегда стоял подле Манджиро. Конечно, всё внимание забирал новоиспечённый. Его прозвали «любимчиком Тосвы». Только один Харучиё не понимал, чем цепляла эта ошибка природы. А затем Санзу узнал, что они всё же стали встречаться. Сквозь листву старой сакуры, сбрасывающей последние лепестки, он увидел их. Майки и Такемичи. Они шли по аллее, держась за руки. И Майки... Он улыбался. Не той привычной ледяной усмешкой, что резала воздух перед дракой или леденила кровь на собраниях. Взгляд. Всю нежность и любовь можно увидеть в этом взгляде. И в этих всегда таких тёмных, как обсидиан, глазах сейчас... тлел огонь. В этом взгляде читалось всё: нежность и любовь, которую Санзу никогда не видел, направленной на себя. Так смотрели на человека, в ком видишь весь целый мир. На того, ради кого готовы не просто «положить мир к ногам», а перекроить этот мир, разломать его до основания и выстроить заново. Такемичи что-то лопотал, размахивая свободной рукой, его щёки порозовели. Манджиро неожиданно рассмеялся. Звук был низким, грудным — как мурлыканье большого хищника, пригретого у ног. Эта картинка врезалась в мозг влюблённой до безумия омеге. Они встречались. Новость выбила землю из-под ног. Он не помнил, как добрался до своей безупречно чистой квартиры. Ваза взметнулась к стене и рассыпалась звёздным дождём. Смахнул со стола аккуратно расставленные статуэтки, книги, папки. Заорал что-то бессвязное. В груди клокотало что-то горячее и горькое, слёзы текли ручьями, смешиваясь со злобой, душили. Его идеальный мир треснул по швам. Когда силы покинули его, он рухнул на колени, среди осколков и смятых бумаг. — Почему он... а не я?... — вырывалось сквозь спазмы в горле. — Я же... я же всё... Сенджю проникла в опочивальню хаоса. — Харучиё, — её нежные руки коснулись чужих плеч. Но он дёрнулся, как ошпаренный. — Тебе надо отвлечься. Не стоит зацикливаться на этом, — настойчиво говорила Сенджю, стараясь не смотреть на разгром. Её руки дрожали. — Ты не понимаешь! — голос сорвался на надрывный, истеричный крик. Санзу вскочил, шатаясь, лицо было опухшим от слёз. — Все вокруг твердят, что я красивый, что у меня запах обалденный, но почему же... Тот, кого я люблю, влюбился в какое-то дерьмо?! — Может, посмотришь на Муче? Он хороший альфа. Всегда рядом с тобой… — осторожно предложила она. — Вот помнишь, как он тебя недавно угощал чизкейком в кофейне? Мы ж потом с тобой дома готовили его…

***

В банду Тосвы её приняли даже без испытания — хватило одного слова от Муче, когда тот заглянул к ним домой за Санзу. Для неё это стало неожиданностью. Ведь ни с Майки, ни с Баджи у неё не было прямого контакта, и путь в банду казался закрытым. — Серьёзно? Мне не надо будет никому рожу бить? — она склонила голову набок, приподняв бровь и скрестив руки на груди, будто проверяла, не шутит ли он. — Я наслышан о тебе. Королева подпольных боёв В-20, — его голос был ровным, а в глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — Оу~ А ты не дите, значит, Муче, — она хмыкнула, усмехнувшись краешком губ, и нарочито медленно скользнула по нему взглядом с ног до головы, будто прикидывала, насколько он «опасен». — Я и не такое знаю, — ответил спокойно, но в его тоне явно читался скрытый подтекст. Но Сенджю появлялась у них редко — слишком редко, чтобы кто-то всерьёз считал её частью их банды. Она не горела желанием вливаться в их тусовку, предпочитая держаться особняком: у неё хватало своих дел, своих забот и своих разборок. Видя подавленное настроение брата, Сенджю решила вытащить его из дома прогуляться в торговый центр. Она знала, что лучше всего Санзу отвлекает простая вещь: пройтись по магазинам, накупить косметики, новой одежды, подурачиться над странными аксессуарами. Это всегда немного возвращало его к жизни. Альфа щеголяла в облегающих кожаных штанах и массивных ботинках на платформе, её стройная фигура подчёркнута полупрозрачной сетчатой водолазкой, поверх которой была накинута укороченная косуха. Её макияж — дымчатые тени, подведённые стрелки и тёмно-бордовая помада — создавал образ опасной и соблазнительной кошки. Санзу же предпочитал элегантную минималистичность: чёрные узкие джинсы, безупречно сидящие на его стройных ногах, свободная белая рубашка с расстёгнутым воротом, приоткрывающим ключицы, и кожаный жакет. Его образ дополняли серебряные серьги-гвоздики и тонкие кольца на пальцах. После долгих блужданий по магазинам, гружённые пакетами, Сенджю вдруг заявила, что хочет мороженого. Санзу только закатил глаза, но всё же направился с ней к автомату. В торговом центре было шумно, пахло сладкой ватой и свежей выпечкой, рядом у автомата уже кто-то топтался. Паренёк выглядел так, будто случайно забрёл сюда с другой планеты. Полная противоположность их образу — потертые широкие джинсы, мятый полосатый свитер выглядел так, будто его вытащили из корзины для стирки, а кроссовки… Кто-то явно носил их до него. В руках он нервно теребил пакет с какой-то дешёвой бытовой химией. Санзу почувствовал, как что-то горячее закипает внутри. «Почему эта дрянь вообще решила прийти сюда?» — злобно мелькнуло в голове. Маски на нём не было, поэтому всё его недовольство было видно — сжатые губы, сузившиеся глаза и лёгкая дрожь в уголках рта. А Сенджю заметила его сразу — этого парнишку-омегу невозможно было не выделить из толпы. Его запах был едва уловимым — сладковатым, с нотками ванили и чего-то неуловимо тёплого. Личико было миловидным — пухлые щёчки, аккуратный носик, слегка растрёпанные светлые волосы. Выглядел он как заблудившийся щенок, и это сводило её с ума. Ах, когда он повернулся и взглянул на неё своими голубыми, как летнее небо, глазами, её сердце ёкнуло. В голове пронеслось: «я обязана сделать его своим». — Ах, не знаю, что и выбрать, какое можешь посоветовать? — начинает действовать, нарочито кокетливо прикусывая нижнюю губу. — Я обожаю "шоколад с мятой", — улыбнулся он, и в его глазах загорелись искорки. — Ха? Шоколад с мятой? "Прохладное" и "сладкое" не очень-то сочетаются, не? — Сенджю склонила голову, приподняв бровь. Но в её голосе не было насмешки — только любопытство, будто она разглядывала редкую диковину. Санзу от этой сценки едва не выругался вслух. Пальцы непроизвольно вцепились себе в бока, словно он удерживал собственную злость руками, а взгляд стал ядовитым. И вот опять. Эти чёртовы голубые глаза, — подумал он, — цепляют кого угодно. Даже его сестру. — Тогда куплю нам троим мороженого со вкусом шоколада и мяты! — бодро заявила девушка, и прежде чем кто-то успел возразить, с размаху всунула купюру в автомат. Такемичи моргнул, ошарашенный — явно не такого ответа он ожидал. Санзу же посмотрел на сестру так, будто она только что предложила съесть тарелку грязи. Губы скривились, и на лице застыла гримаса чистого, без прикрас отвращения. Он ненавидел этот вкус. Сенджю только улыбнулась шире, выхватила из автомата три порции мороженого. Сенджю первая испробовала. Прохладная сладость растекалась по языку, оставляя после себя приятное мятное послевкусие. — Вкуснотень! — пискнула она, зажмурившись от удовольствия. Санзу попробовал следом — и тут же скривился, будто откусил лимон. Губы поджались, нос слегка сморщился. — Тебя как звать? — не обращая внимания на реакцию брата, внимательно разглядывая мальчишку. — Ханагаки Такемичи, а тебя? — робко улыбнулся он. — Кавараги Сенджю~ — пропела она, а потом вдруг резко наклонилась к нему, так что их лица оказались опасно близко. — А теперь я хочу, чтобы ты стал моим, милашечка! — её свободная рука схватила его ладонь, и она рывком подтянула ближе к себе. Такемичи покраснел, его уши буквально загорелись алым. — Что?! — голос Санзу прозвучал резко. Такемичи покраснел, щёки залились алым, а кончики ушей буквально загорелись. — У меня уже есть парень... — пролепетал омега, отводя стыдливо взгляд. — Что?! — Сенджю резко отпустила руки Такемичи, шагнув на пару шагов назад. — Эх, уже кто-то такого милашку себе забрал. — Её губы растянулись в хищной улыбке. — Мооожет, мне отбить тебя у него? Омега тут же схватил сестру за локоть, его пальцы впились в кожу так, что она скривилась: — Сенджю, хватит! — Не надо! — замахал руками Мичи. — Моё сердце уже отдано ему, так что не получится. Харучиё фыркнул, уголок губ приподнялся — вышла кривая, неприятная усмешка. — Что смешного? — нахмурился Такемичи, его голубые глаза сверкнули обидой. — Не думаю, что у вас что-то серьёзное, — ядовито протянул Санзу, лениво закручивая на палец прядь своих волос. — Все мы пока юны и неопытны. Ты уже можешь завтра полюбить кого-то другого, или же твой партнёр... — он сделал театральную паузу, — полюбит кого-то иного. Сенджю, словно разрубая сгущающуюся напряжённость, игриво подмигнула Такемичи: — Надеюсь, что и твой партнёр готов тебе также отдать своё сердце, — затем резко дёрнула брата за рукав. — А ты, братец, бяка! — Пока-пока, милашечка! — Сенджю махнула рукой, а её звонкий смех ещё секунду звенел в воздухе, пока они с Санзу не растворились в толпе. Они удалились, оставив Такемичи в замешательстве. Паренёк не сомневался в своих чувствах к Майки, но не понимал одного — почему этот красивый омега смотрел на него с такой ненавистью? Будто Такемичи украл у него что-то бесценное. По пути Санзу с размаху швырнул недоеденное мороженое в урну. — Ну и зачем ты его выбросил? — возмутилась девушка. — Отдал бы мне, оно же вкусное! — она почти надула губы, как ребёнок, которому не дали любимую конфету. — Что, Сенджю, тоже повелась на глазки этой дряни? — язвительно спросил парень, останавливаясь посреди торгового центра. — Что? — она фыркнула, откинув волосы за плечо. — Ты чего так о нём высказываешься? Миловидный парнишка, — она причмокнула губами. — А ты, видимо, знаком с ним? Санзу резко развернулся всем корпусом, и их взгляды встретились: — Сенджю, вот скажи мне, кто лучше — я или он? — его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. – Ну конечно, ты, – не раздумывая, ответила альфа. – Но он же тебе понравился! Повелась на его ебало! – Санзу почти кричал, привлекая внимание прохожих. – Вкусы у вас с Майки совпадают! Сенджю замерла, и вдруг её глаза расширились от понимания. – Неужели этот парнишка встречается с Майки? – она прикрыла рот рукой. – Ах, бедняга! – Чего это он бедняга?! – взвизгнул Санзу. Сенджю выдохнула и посмотрела на брата уже серьёзно: – Харучиё, скажу честно. Майки – нестабильный альфа. Честно, я была рада, что он на тебя не обращает внимания и с кем-то там начал встречаться. Парнишку мне жаль, ведь тот может пострадать. Как и ты тогда в прошлом. Санзу хотел было разозлиться на сестру, но её грустное лицо остановило его. Он сглотнул. Внутри будто что-то щёлкнуло, и воспоминание накрыло его, как холодная вода: тот день, когда Майки, ослеплённый яростью, бил его снова и снова, пока всё вокруг не превратилось в красный туман боли. Она волновалась за него. Он понимал, что это не норма — быть влюблённым в того, кто тебя избил жестоко в детстве, но ничего не мог поделать. Сестра действительно волновалась за него. И это раздражало и успокаивало одновременно. Он понимал, что нормой нельзя назвать любовь к тому, кто однажды чуть ли не оставил на тебе шрамы. Кто однажды сломал тебя. Но что бы он ни делал, никуда не деться от этой тянущей, болезненной привязанности. Он уже собирался сорваться — сказать что-то резкое, оттолкнуть её заботу, спрятаться за злостью, как делал всегда. Но вдруг остановился. – Сенджю... – его голос вдруг стал тихим. – Хочу, чтобы ты познал любовь, – мягко сказала она, гладя брата по спине, – но не с таким человеком, как Майки. После этого они больше не возвращались к этой теме. А когда Санзу узнал о расставании Такемичи и Майки, его лицо впервые за долгое время озарила улыбка. Альфа же лишь тихо вздохнула, почувствовав странное облегчение — по крайней мере, тот милый паренёк теперь в безопасности. Однажды вечером Сенджю всё-таки решила прийти на собрание «Тосвы». Её не влекло желание быть «в теме», а лишь грядущая битва после неё. Но что-то было не так. С самого начала собрания в поведении Майки ощущалось что-то тревожное. Он сидел чуть отстранённо, взгляд был слишком острым — как у хищника, который искал повод напасть. После собрания Сенджю металась по всему храму в попытках найти своего братца, но тот куда-то исчез вместе с Ясурихо. Очевидно, альфа заблудилась, и уже оставив попытку найти Харучиё, попыталась вернуться назад. Завернув за угол храма, она остановилась, услышав знакомые голоса. Девушка ненароком застала разговор Доракена и Майки. Заглянув за угол, она заметила Майки, сидящего на холодной каменной ступеньке, сгорбленного и странно неподвижного. Рядом стоял Доракен — мрачный, с привычно скрещёнными на груди руками. – Слушай, – начал Доракен, наклонившись к другу. Майки резко поднял голову. Зрачки его были неестественно расширены, взгляд — стеклянный и опасный: – Заткнись, просто уже хочу кому-нибудь навалять, – он провёл языком по своим сухим губам. Рюгуджи присел рядом: – Ты какой-то агрессивный в последнее время. Майки вдруг рассмеялся слишком неестественно. Смех звучал чуждо, почти болезненно. – Голова постоянно болит, забей, – отмахнулся он, резко вставая. Не дожидаясь ответа, ушёл прочь. Доракен, тяжело вздохнув, встал и пошёл за ним. У Сенджю будто земля из-под ног ушла. Такую же фразу Майки говорил и в детстве, а после…

***

Воздух на поле боя был густым от пыли, пота и металлического привкуса крови. Его ухмылка... Широкая. Липкая от слюны и брызг крови. Дёсны оголились. Глаза не фокусировались. Зрачки расширены в чёрные пустоты. Это не улыбка победителя. Это оскал. Голодного шакала, наткнувшегося на падаль и не желающего от неё оторваться. Вот он поймал запястье нападавшего. Парень даже не успел сообразить, что произошло. Одно мгновение он замахивался на Майки, а в следующее — его рука оказалась в чужой хватке, такой цепкой, что казалось, будто в кожу вонзились железные когти. Пальцы Манджиро легли на кость, словно мерили её форму. Тонкие, но жилистые, с чуть ободранными костяшками — они сомкнулись сначала мягко, обманчиво бережно. Было в этом что-то неестественно спокойное. Парень дёрнулся. Но глава Тосвы даже не шевельнулся. Только чуть прижал запястье вниз — и в суставе что-то щёлкнуло. Послышался громкий хруст сломанной кости. Майки начал сжимать сильнее. Медленно. Методично. Как будто ему нравилось ощущение того, как кость поддаётся давлению. Парень заорал. Чёрные обсидианы смотрели на оппонента без эмоций. Он смотрел прямо на лицо своей жертвы, чуть склонив голову. Парень захлебнулся криком, дёрнулся, но Майки держал железной хваткой. Запястье начало выворачиваться в сторону, в которую не должно. Кожа побелела, натянулась, под ней выпирали края сломанной кости. – МАЙКИ! ОСТАНОВИСЬ! – кто-то орал сквозь толпу. Сиплый, сдавленный ужасом голос пытался образумить главу. Но широкая, нечеловеческая ухмылка не сходила с его лица — оскал голодного волка, нашедшего стаю овец. Кто-то продолжал отчаянно кричать его имя. В этом звуке было всё: мольба, страх, попытка дотянуться до него из-за завесы безумия. Глава Тосвы даже не повернул головы. Он не был здесь. Альфа провалился куда-то глубоко, в ту чёрную, выжженную пустошь внутри себя. Манджиро поднял окровавленный кулак, глядя, как капли стекают по нему, и его ухмылка стала ещё шире, ещё безумнее. Только разрывные звуки сигнала полицейских машин заставили обе банды дать дёру. Но Майки не двигался. Он всё ещё стоял среди тел — со своей оскаленной улыбкой. Только когда Доракен, Баджи и Казутора кинулись к нему разом, стало ясно: иначе его не увести. — Майки! — голос Доракена сорвался, но тот даже не моргнул. Они схватили его за руки, за плечи. Трое альф тянули, пытаясь вытянуть этого безумца из его состояния. — Чёрт… держи его! — прорычал Казутора. В глазах Майки всё ещё бушевала та же чёрная бездна. Но трое альф держали его мёртвой хваткой — почти силком потащили прочь с поля боя. – Майки просто невероятен, да, Сенджю? – голос Санзу дрожал от восторга. Его глаза блестели — почти фанатично. Сенджю посмотрела на брата, и её губы дрогнули. – Харучиё… Ты не видишь?... – Не вижу чего? – нахмурился он. – Он проявил себя, как подобает лидеру. Как альфа. Она вздохнула, но спорить не стала. Что толку? Он любит его. Слепо. А вот она — больше не могла. После того, что увидела, выступать под командованием такого человека было выше её сил. Сенджю ушла из банды после той безумной битвы. А Санзу всё продолжал твердить: «Майки стал лучше после расставания. Он обязательно заметит меня. Настанет день, когда он посмотрит на меня так, как я желал». В очередную битву произошло то, чего никто не ожидал. Глава сорвался и впал в безумство, начав избивать на поле боя как своих, так и чужих. Верхушка пыталась его остановить. Кто-то кричал его имя сорванным, отчаянным голосом. Кто-то бросался под его руки, хватал за запястья, за плечи. Но каждый, кто подходил слишком близко, тут же получал от него. Баджи сплюнул кровь, отшатнувшись после удара в челюсть. Доракен, схвативший Майки за руки, — рухнул на землю, получив вертушкой в висок. Казутора пытался зайти сбоку — и тоже полетел, согнувшись от удара в живот. И только Харучиё смотрел на это не со страхом, как остальные. Нет. Его глаза блестели, а дыхание участилось — это был трепет. Восторг. Обожание. – Наконец-то! – выдохнул он, почти срываясь на смех, делая шаг вперёд. – Ты проявил себя. Истинного! Майки, я всё время ждал этого момента! Альфа шёл прямо к нему. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки всё ещё были сжаты так, что костяшки побелели. Снова шаг. Второй. У Харучиё замерло сердце, чувствуя, как всё внутри наполняется сладким ожиданием. Полностью уверенный, что тот снова подойдёт и поцелует, омега выпустил феромоны, как и тогда, только… В тех самых обсидиановых глазах, о которых омега годами грезил, — тех, что видел в снах, в бреду, в каждом своём желании, — вспыхнуло нечто абсолютно чужое. Не любовь. Не страсть. Даже не ярость, которую он хоть как-то понимал. Это была абсолютная, бездонная пустота, в которой тонули последние искры того Майки, которого он знал. Это был не человек. И прежде чем Санзу успел что-то сказать, нога Майки со свистом рассекла воздух. Удар ноги пришёлся внезапно. Тьма накрыла Харучиё. Он очнулся на чём-то мягком — запах старого табака, дешёвого моющего средства и чего-то знакомого, родного. Потолок был чужим. – Что… что случилось? Где Майки?! – сипло прошептал он, чувствуя, как язык липнет к нёбу. Муче сидел рядом, небрежно развалившись на стуле. В руке дымилась сигарета — тонкая спираль дыма тянулась к потолку. Он бросил короткий взгляд на омегу — тяжёлый, усталый, с примесью раздражения и какой-то странной заботы. – У Майки гон. Его увезли куда-то врачи. Шиничиро и Изана еле-еле сдерживали его. У него башню снесло. – Он щёлкнул пеплом в пустую кружку, глядя, как серый пепел осыпается на дно, и только потом перевёл взгляд обратно на Санзу. – Ты чего к нему подошёл-то? На что, блядь, надеялся? Харучиё попытался приподняться, но мир качнулся перед глазами. Голова гудела. – Я… Почему он не… – Санзу, – резко перебил его Ясурихо. – М? – Харучиё посмотрел на своего капитана. Он никак не мог собрать мысли в кучу, не понимая такую странную реакцию. Муче выдохнул дым и скривился: – Ну и дурак же ты. Когда он тебя вырубил, блядь, я так хотел ему врезать, но не смог. Сука, мелкий, но такой сильный — до жути. Санзу моргнул. Его удивило, как в голосе Муче прозвучало не только раздражение, но и… Беспокойство. Это осознание обожгло теплом, медленно растекаясь по его груди. Харучиё опустил взгляд, чтобы скрыть нахлынувшие чувства, но уголки его губ едва заметно дрогнули. И от этого чувства становилось чуть страшно… Но и спокойно.