Легенда о красной нити судьбы

Но даже после этого случая омега не переставал переживать за Майки. Вопросы не давали покоя, терзали ночами, превращали каждую минуту ожидания в пытку. Куда его увезли? В какую больницу? Можно ли его навестить? Эти мысли сплелись в тугой, колючий клубок, сжимавший его горло и сердце. Тревога стала невыносимой, физической тяжестью, гнавшей его вперед. Разум кричал о границах, о том, что он – никто, всего лишь навязчивый омега. Но сердце, израненное и упрямое, не слушало. Не выдержав пытки неизвестности, Санзу направился к дому Сано. Дверь открылась не сразу, словно тому, кто был за ней, потребовались силы, чтобы повернуть ручку. И когда она, наконец, отворилась, на пороге предстал Шиничиро. Вид старшего брата Майки был шокирующим. Он казался тенью себя прежнего. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие, синеватые тени, словно он не спал неделями. Губы были сжаты в тонкую линию. Но хуже всего был взгляд. Тяжелый, потухший, лишенный привычной жизненной силы. В этих глазах читалась не просто усталость – в них жила всепоглощающая, изматывающая боль. Боль брата. Теряющего брата. — Харучиё? — тихо произнёс он. Омега неловко переступил с ноги на ногу, ощущая, как земля уходит из-под ног под этим измученным взглядом. Его пальцы вцепились в рукав так сильно, что костяшки побелели. Комок в горле мешал говорить. — Я… пришёл узнать, что с Майки, — голос дрогнул, и он невольно начал перебирать руки от волнения. — Я беспокоюсь. Шин не ответил сразу. Он тяжело, с усилием втянул воздух, будто поднимая непосильный груз. Его взгляд, и без того потухший, словно окончательно угас, устремившись куда-то в пустоту за спиной Санзу. Казалось, сама мысль о необходимости объяснять, произносить вслух то, что творится с Майки, была для него пыткой. Его крик разрывал тишину палаты, пронзал уши, резал сердце. — Не надо! — орал Майки, откидывая голову назад и отчаянно дёргая руками. — Я не хочу! Пару крепких мужских рук держали его за запястья и плечи — санитаров было двое, и всё равно казалось, что сдержать его стоило им неимоверных усилий. Майки был худым, на вид хрупким альфой, но эта сила, рвущаяся наружу, была дикой — инстинкт выживания, желание сбежать, защититься. Он извивался, кусался, ногти оставляли красные полосы на чужих руках. Шиничиро стоял у двери, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он хотел подбежать, сорвать всё это, защитить брата, но понимал — иначе нельзя. Игла вошла в тонкую вену, и Майки закричал ещё громче, истошно. — С Манджиро… — сорвался с его губ шепот, полный невыносимой боли и осознания полного, абсолютного бессилия. — Он пока в больнице. — А когда он вернётся? — поспешно спросил Санзу, цепляясь за малейшую надежду. — Я мог бы его навестить. — Нельзя, — резко оборвал старший сын Сано, зачесав волосы назад, шагнул ближе к мальчику. — Аргх… Харучиё… — альфа положил руки на плечи, слегка сжав их. — Харучиё, у Манджиро обострилась та болезнь, что и тогда в детстве, когда вы играли. Для твоей личной безопасности, пожалуйста, не ищи встречи с ним. Понимаю, ты беспокоишься, спасибо, очень это ценю. Санзу замер, дыхание перехватило, но он кивнул. — Но почему? — голос Харучиё стал чуть резче, почти с отчаянием. — Почему та болезнь обострилась? Я не виню Майки! Он мой друг! И тогда Шиничиро не выдержал — просто притянул омегу к себе и крепко обнял. В этом объятии было всё: усталость, благодарность и безмолвное обещание, что он сделает всё, чтобы защитить и брата, и Харучиё. Старший брат Сано медленно отпустил его, держа за плечи на расстоянии вытянутых рук. Его лицо, ещё секунду назад искажённое мукой, попыталось преобразиться. Уголки губ дрогнули и потянулись вверх, пытаясь создать мягкую улыбку. — Спасибо, что поддерживаешь Манджиро, — сказал он искренне. — Очень рад, что у него есть такие заботливые друзья. Санзу чуть опустил глаза, не зная, что ответить. Его щеки горели от смущения и остаточного шока. Как можно было называть его «заботливым», когда он пришёл сюда, движимый эгоистичными чувствами? Он кивнул, сглотнув комок в горле, не решаясь встретиться с чужим взглядом. — Давай я тебя пущу к нам, хоть ненадолго, — предложил Шиничиро, слегка коснувшись его плеча. — Всё же ты не чужой нам. С этими словами он распахнул дверь шире, и они вместе переступили порог дома Сано. — Как Сенджю? — спросил он, расставляя кружки. — Давненько её не видел. Наверняка выросла прекрасной альфой. — Да, — Санзу чуть оживился. — Только… водится с Вакасой и Бенкеем. Ходят и выносят додзе. Шиничиро не удержался и рассмеялся. Это был негромкий, хрипловатый, но искренний смех, который на мгновение разогнал тени на его измученном лице. — Похоже на них, — а потом вдруг, будто между делом, бросил: — А парень у тебя есть? Омега тут же залился краской. Яркий румянец залил его щеки, распространился на шею и, что было особенно заметно, уши покраснели до кончиков, пылая алым на фоне его светлых волос. Взгляд метнулся в сторону, устремившись куда-то в угол кухни, да куда угодно, только не на Шиничиро. Санзу сдержанно улыбнулся и произнёс тихо, почти шёпотом: — Ну... есть человек, которого я люблю. Альфа отпил из кружки тёплого чая и ответил ровно, стараясь не выдать лишних эмоций: — Надеюсь, у тебя с ним всё получится. Тёплый чай в кружке внезапно стал горьким на вкус. У Санзу на лице застыла грустная улыбка. Она не была следствием неуверенности в себе — нет, он верил в свою силу, в свою красоту, в свою способность завоевать. Эта печальная улыбка, заставшая на его устах, была не оттого, что он не верил в себя, а потому что понимал: для Майки, того Майки, который сейчас боролся со своей сущностью в своей палате, он, Санзу Харучиё, пока что всего лишь пустое место в чужой жизни. Тишину разорвал резкий звук. Шиничиро поставил кружку на стол громче обычного. Фарфор гулко стукнул о дерево, выдавая бурю, кипевшую внутри альфы. Он не смотрел на подростка, его взгляд был прикован к тёмной поверхности стола. — Для Манджиро любовь оказалась крайне болезненной, — проговорил он, и в этом простом предложении звучала и жалость, и ярость. Жалость — бескрайняя, выстраданная, к брату, сломленному тем, что должно было возвышать. И ярость — слепая, всепоглощающая, направленная на того, кто эту боль причинил. Санзу нахмурился. Его брови сдвинулись, образуя складку над переносицей. Губы его дрогнули, прежде чем выплеснуть слова, которые он носил в себе: — Да он попросту использовал Майки! А тот попался в сети — сети омеги с голубыми глазками. Ханагаки наигрался и бросил его. — Но как же так можно было?! — стукнул недовольно по столу Шин. — Он к нему всей душой, а этот омега толкнул его в пропасть боли и отчаяния. Правильно Изана говорил, что эти отношения ни к чему хорошему не приведут. — Мне и самому обидно, что с Майки так поступили, — омега отпил чаю. Голос звучал искренне, но в глубине души Санзу испытывал странное облегчение. Инфантильный Ханагаки Такемичи наконец-то убрался с дороги. Эта мысль согревала. Однако след, оставленный Такемичи в сердце альфы, — бесила. Старший брат Манджиро сидел напротив. Он отставил свою кружку, больше не в силах делать вид, что пьёт. — Когда все друзья Манджиро пришли и спрашивали меня о его самочувствии, этот же даже и не пришёл. Вот такая «любовь», — выдохнул он, сжимая кулак так, что костяшки побелели. В его голосе звучало презрение, разъедавшее его изнутри. — Да… — кивнул Санзу, опустив взгляд. Он знал, что Такемичи переехал. Более того, Харучиё ловил себя на мысли, что ему нравится эта яростная, всепоглощающая ненависть Шиничиро к Ханагаки. Она была словно оправданием его собственных чувств. — Я и не знал, что эта болезнь прогрессировала с расставания. Он скрывал её проявления, чтобы не беспокоить нас. Если бы раньше словили, тогда обошлись бы меньшими жертвами, — слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камень. Альфа погрузился в пучину уныния, вина и бессилие грызли с каждым днём. Тяжёлое молчание, пропитанное горечью и гневом, повисло после слов Шиничиро о «любви» Такемичи. Санзу почувствовал, как необходимо что-то сказать, бросить хоть соломинку надежды в это болото отчаяния. Он вдохнул, пытаясь вложить в голос уверенность, и произнёс: — Всё будет хорошо, уверен в этом! — как ему же показалось, но это прозвучало слишком жалко. В кухню стремительно вошёл Вакаса, заполняя пространство своей мощной альфачьей аурой. Его взгляд скользнул по Санзу, оценивающе, сверху вниз. Задержался на мгновение — с лёгким, почти незаметным холодком. Это не было открытой враждебностью, но было явное презрение к «незваному гостю», вторгшемуся в семейное горе Сано. — Я тебя в гараже жду, а ты тут торчишь с… — он сделал паузу, пристально глядя на Санзу. — младшим братиком Такеоми? — Он пришёл разузнать о Манджиро, — пояснил Шиничиро, не поднимая головы. Вакаса без лишних слов подошёл к своему возлюбленному. И обнял его — не нежно, а крепко, властно: одной рукой обхватив плечи, а другой прижимая голову к своему животу. Таким образом мужчина пытался защитить и скрыть своего парня от внешнего жестокого мира. — Всё будет хорошо с Манджиро, — прошептал Вакаса. Очевидно, эти слова были предназначены только для одного человека в этом помещении. — Да мы просто проебали всей семьёй течение его болезни! Почему этот омега заставил его так мучиться?! Вакаса мгновенно встрепенулся. Его тело напряглось, как у сторожевого пса, уловившего опасность. Спокойствие исчезло, глаза стали острыми, как лезвия. Он не отпустил Шиничиро, но его взгляд метнулся к Санзу. Одним плавным жестом он показал на дверь. Не просто кивком головы, а чётким движением руки с вытянутым указательным пальцем. Он «говорил» яснее слов: Уходи. Сейчас. Он на грани. Это не просьба — это был приказ. — Я пойду тогда, — испуганный подросток резко встал, поспешив покинуть дом Сано. — Я провожу, — отчеканил Вакаса, неохотно отпуская своего парня, он поспешил за испуганной омежкой.

***

Прошло полгода. Полгода, в течение которых Санзу не видел Майки. Века казались. За это время Изана Курокава, подобно пауку, сплёл свою паутину, ловко и беспощадно прибрав к рукам Тосву. Когда Майки наконец вернулся, радость многих была искренней, но её омрачала тень «Поднебесья». Тесное, слишком тесное сотрудничество с Курокавой настораживало. Однако аргумент о братских узах между главами заставил недовольных замолчать, включая и основателей Тосвы. Страх перед Изаной и лояльность к Майки оказались сильнее сомнений. Но вернулся не тот Майки. Его длинные, когда-то такие яркие волосы были безжалостно сострижены, оставив короткую, дерзкую стрижку, подчёркивающую резкие черты лица. Но больше всего поражал взгляд. Глаза, некогда полные юношеской дерзости или глубокой тоски по своему возлюбленному, теперь были холодны и проницательны, как у хищника, выслеживающего добычу. Каждый раз, когда этот взгляд скользил в сторону Санзу, по щекам омеги разливался предательский румянец, а сердце бешено колотилось. Он видит меня, — ликовало что-то внутри Санзу. Наконец-то замечает! Эйфорию быстро омрачили слухи. Шепотом, с оглядкой, передавали из уст в уста: Майки спит с проститутками. С девушками, которых крышует Изана. Новость ударила Харучиё, как ножом, но вместо отчаяния разожгла в нём амбициозный огонь. Омега не отлипал от зеркала в своей комнате, долго вглядываясь в отражение. Идеальные, тонкие черты лица. Большие, выразительные глаза, розовые волосы. — «Я гораздо лучше, — думал он с внезапной дерзостью. — Я прекраснее любой из тех шлюх. Ах… А если…» Сердце забилось сильнее, посылая волны тепла по всему телу. А если он переспит с Майки? Номер телефона Майки он давно украдкой подсмотрел в телефоне Баджи. Цифры были выжжены в памяти. И если всё обставить правильно… Нужно действовать, — решил он, и в глазах зажёгся огонёк решимости. Вспомнилось лицо Ханагаки Такемичи. Омега с невинными голубыми глазами и милым, по-детски округлым лицом. — Что ж… Манджиро… — мысленно обратился Санзу к объекту своего желания. — Если тебе нравятся такие омеги, я смогу тебе показать гораздо выше уровень. День превратился в подготовку к охоте. Начал с косметических бутиков, скрупулёзно выбирая оттенки: румяна тёплого оттенка, чтобы подчеркнуть скулы; тушь для ресниц, придающую взгляду глубину и томность; блеск для губ с перламутром. Затем — поиск образа. Его выбор пал на дерзкий, но изысканный образ: узкие чёрные кожаные штаны, облегающие каждый изгиб, и топ из тончайшего чёрного кружева. Щедрый вырез открывал вид на соблазнительные ключицы, а спина оставалась обнажённой почти до поясницы. Образ получился откровенно соблазнительным. Завершила лук лёгкая бежевая куртка — погода не радовала теплом. Но кульминацией подготовки стал звонок. Санзу стоял, зажав телефон в ладони, глядя на зловеще светящийся экран с сохранённым номером. Нужно нажать. Палец дрогнул и коснулся стекла. Трубку взяли почти сразу. Голос Майки был низким, ровным, без эмоций, но узнаваемым до мурашек: — Ало? Кто это? — Привет, Майки. Это я, Харучиё, — ответил Санзу, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём проскользнула легкая дрожь волнения. — Что-то надо? — спросил Майки, его тон не предполагал светской беседы. — Можем сегодня вечером встретиться в сквере возле реки. Мне нужна помощь кое в чём, — Санзу сделал паузу, вкладывая в слова нужную нотку срочности. На другом конце провода — короткое раздумье: — М-ммм, что-то срочное? — Да, — подтвердил Санзу, сжимая телефон. — Хорошо, давай тогда в семь часов, — согласился Майки без лишних вопросов. — Хорошо, — успел сказать Санзу, прежде чем Манджиро отключился. — Наконец-то! Ура! Господи! — вырвалось у него, когда он отбросил телефон. Он подбежал к зеркалу, охваченный ликованием. — А теперь надо накраситься и надеть тот наряд! Весёлый ритм, захлестнувший комнату, подхватил счастливого подростка – его ноги сами пустились в пляс. В разгар сборов открылась входная дверь. На пороге — измученная Сенджу после тренировки, готовая рухнуть. Сквозь необычно громкую для этого дома музыку она, сбросив обувь, прокралась к её источнику. В комнате брата картина приковала взгляд: Санзу замер перед зеркалом, его образ почти готов — в тех самых облегающих кожаных штанах и соблазнительном кружевном топе. Даже незавершённый макияж не скрывал, насколько потрясающе это выглядело: черты его лица уже преображались, обретая выразительность. Выглядело шикарно. Сенджу остолбенела, широко раскрыв глаза. — Ого, ты... Так потрясающе выглядишь, — восторженно выдохнула она, почти крича, чтобы её точно услышали. Звук сестриного голоса вырвал парня из транса. Он дрогнул, отпрянув от зеркала и первым делом заглушил музыку. — Спасибо, — лёгкая улыбка тронула губы парня, и он тут же вернулся к зеркалу, продолжая выводить стрелки. — На свидание собрался? — спросила Сенджу, прислонившись к косяку. — Да, — ответил он, поворачиваясь к ней, и в его зелёных глазах горела непоколебимая уверенность. — В этот раз он не устоит передо мной. Девушка улыбнулась: — Муче будет в восторге! — она предполагала, что брат наконец-то решился дать шанс отношениям с тем самым Ясухиро. На что ответом было отрицательное покачивание головой. — Это не он… Альфа нахмурилась, непонимание читалось на её лице: «Тогда кто?» Санзу глубоко вздохнул. — Тебе этот выбор не понравится, но я сам так хочу. Сенджу поняла. Лицо тут же омрачилось. — Я бы хотела, чтобы это был Муче, но главное, чтобы ты был счастлив. Просто будь аккуратнее с Майки, — тихо сказала она, подходя ближе и осторожно обнимая брата. — Мне Вака рассказывал, что он спит со всеми подряд, а их семья и рада, ведь это позволяет контролировать болезнь, — в её словах звучала неподдельная тревога. Их взгляды пересеклись, и в его глазах ясно горела непреклонность. — Сенджу, я всё прекрасно знаю. Это мой выбор. Больше Сенджу не проронила ни слова. Её ответом был скупой кивок. Повернувшись, она скрылась за дверью, прикрыв её с тихим стуком. Санзу остался один на один со своим отражением и своей целью. Он был готов.

***

Сквер у реки тонул в красках заката. Небо пылало оранжевым и нежно-розовым — точь-в-точь как волосы Майки. Парень стоял, прислонившись к ограде, его стройная фигура чётко вырисовывалась на фоне огненного неба. Он смотрел на воду, окрашенную в те же тона, пытаясь унять дрожь нетерпения и волнения. Внезапно раздались чёткие, твёрдые шаги сзади.Омега узнал бы эти шаги из миллиона — тело развернулось рефлекторно. Майки стоял в нескольких шагах. Его взгляд скользнул по Санзу оценивающе, без тени смущения, задерживаясь на открытых вырезах топа, на линии ключиц, на обнажённой спине. В его обсидиановых глазах не было восхищения — лишь холодный интерес и вопрос. — Зачем звал, Санзу? — спросил он прямо. Он почувствовал, как под этим взглядом загорается его кожа. Сделал шаг навстречу, стараясь дышать ровно. — Как я тебе, Майки, — его голос прозвучал немного хрипло от волнения. Он невольно положил ладонь на собственную ключицу, как бы приглашая.Взгляд альфы скользнул ниже. Его глаза, подведённые тёмным, смело встретили бездонные «обсидианы» — эти глаза, казалось, пожирали его целиком. Альфа медленно приблизился, сокращая дистанцию до минимума. От него веяло теплом, уловимый лёгкий, едва знакомый аромат дорогого табака и чего-то ещё — дымный запах дерева, который, очевидно, являлся его феромонами. Взгляд альфы скользил по его лицу, шее, открытым плечам, задерживаясь на кружеве, приоткрывающем гладкую кожу груди. Он изучал Санзу так, как изучают вещь перед покупкой. Вдруг Майки взял его за руку чуть выше запястья. — Пойдём, Харучиё, — сказал он коротко, уже поворачиваясь, чтобы увести его из сквера. — Только один вопрос. Ты согласен? Вопрос был риторическим. Ответ был очевиден: его наряд так и кричал об этом, а глаза горели желанием. Но Майки требовал словесного подтверждения. Санзу почувствовал, как сердце готово вырваться из груди. — Да, — выдохнул он, и в этом одном слове была вся его надежда, вся его решимость, вся его победа над призраком Ханагаки Такемичи. Я смог! — ликовало что-то внутри него, пока они шли по тротуару в сторону знакомого Манджиро недорогого мотеля, где можно было снять номер на час.

***

Комната мотеля была унылой: дешевая мебель, выцветшие обои. Воздух в комнате был спертым, пропитанным запахом дешевого дезодоранта, запахом «дезинфекции», тщетно пытавшейся перебить запахи прошлых постояльцев. Санзу замер посреди убогого пространства.Тусклый свет пыльной лампы под бумажным абажуром бросал желтоватые, неровные тени на выцветшие обои с едва различимым геометрическим узором. Простая железная кровать с потертым покрывалом занимала центр, рядом – тумбочка без одной ножки, дешевое кресло с протертой обивкой. Окно было завешено плотной, не первой свежести шторой. Майки закрыл дверь на ключ и повернулся к нему. Он снова окинул омегу тем же оценивающим, холодноватым взглядом. — Красиво, — произнес он ровно, без интонации. Констатация факта. Ни восхищения, ни желания. Шаг вперед — и Харучиё ощутил, как воздух спёрло. Пространство схлопнулось вокруг, стало тесным, как клетка. Альфа был близко, слишком близко. Глаза закрылись сами собой в предвкушении поцелуя, который стал бы его окончательным триумфом над Такемичи. Его губы были слегка приоткрыты, накрашенные, готовые к тому самому моменту… Но поцелуя не последовало. Вместо него – холодное скольжение ладони по обнаженной спине. Та же рука спустилась вниз, без колебаний нашла застежку узких брюк. Ни секунды на прелюдии, ни намека на ласку – того, что дарят возлюбленным. Пальцы впились в металл, дернули – оглушительный звон молнии взрезал тяжелую тишину, звуча издевательски громко. Он вел себя так, будто делал это в сотый раз. Что, по сути, так и было. Взгляд Манджиро упорно избегал его глаз. Санзу, пытаясь сохранить иллюзию контроля и соответствовать образу «роскошной замены», отвечал на прикосновения. Только вот движения альфы казались немного механическими, лишенными той страсти, которую он воображал. Он искал в том взгляде отзвук собственного безумия и страсти, но встречал ледяное равнодушие или беглый осмотр, как товара на полке. Решительность Манджиро не знала промедления. Он прихватил омегу за шею, сдавил, прижал спиной к себе и резко поволок к кровати. Одна рука рванула брюки вниз, окончательно стаскивая их, а другая грубо впилась в волосы на загривке, высоко задирая голову и сминая пряди в кулаке. Жесткие пружины кровати заскрипели под их весом, нарушая тишину мерзким звуком, подчеркивая пошлость момента. Санзу закрыл глаза, пытаясь ухватиться за торжество момента: «Я здесь. С ним. Наконец-то». Выжигая из сознания убогую обстановку мотеля, ужасный запах, скрип кровати, сосредоточившись на ощущениях от близости Майки, на его феромонах. Но отсутствие поцелуя в губы висело между ними тягостной преградой. Это было негласное, но ясное правило: дозволялось тело, но запрещалась душа. Можно использовать, но не любить. Этот немой запрет ранил горше любого отказа. Он превращал желанную близость в унизительную уступку, где Харучиё был лишь инструментом, но не равным партнером. Все глубже в груди затягивалось ледяное кольцо пустоты. Эйфория, что плясала в крови секунду назад, смолкла, оставив горьковатый привкус истины на языке: он добился того, чего хотел, но это была пиррова победа. Кружевной топ взмыл в воздух следом за брюками. Разбитая мечта гноилась внутри, но тело покорно растекалось под альфой – как сука в течке. Он примет это тленное тело – в отличие от того святого Ханагаки. Вытерпит всё. Выгрызет крупицу мнимой близости – плату за право быть сожженным. Альфа даже не снял одежду, а просто расстегнул ширинку, вытащив свой член. Резко оторвал упаковку из-под презерватива, раскатав по всей длине. Опыт Харучиё? Безразлично. Физиология омег была удобна: естественная влага избавляла от лишних телодвижений с лубрикантом. Зачем усложнять? Функциональность — вот его приоритет. Именно так и думал альфа. Пара секунд – и омега ощутил, как легко, на первом же резком толчке, член вонзился в его прямую кишку. Толчки сразу были резкими, быстрыми. Заброшенное на талию альфы бедро лишь сильнее притягивало омегу, прижимая его таз вплотную. Внезапная резкая боль пронзила его тело, сразу за ним – жгучая волна. Неконтролируемые слезы хлестнули из глаз. Это было слишком мучительно без всякой подготовки. Вгрызаясь в губы, он глотал боль. Минута за минутой в аду ради призрака блаженства, о котором шептали другие омеги. И научился. Боль от любимого стала горьким нектаром, который он пил жадно. Ведь он поклялся себе принимать всё. Всё без остатка, с преданностью до конца. Омега наслаждался и жаждал большего, одна ладонь с плеча двинулась дальше к трапециевидной мышце, цепляя ногтями кожу – и тут же наткнулась на недовольный рык: «Прекрати!». Альфа явно не желал видеть следы на своей коже, как и сам никогда не оставлял их на телах партнеров. Толчки сбивали ритм, боль заостряла каждое чувство. В душной комнатке стало невыносимо жарко, воздух пропитался запахом похоти. Омега стонал нарочито громко – вульгарно, ему нравилось быть громким. Он хотел, чтобы их услышали, намеренно добивался этого. Резкий толчок – и следом череда таких же: быстрых, глубоких, бьющих точно в простату. Сквозь непрерывную дрожь прорывались мощные, неконтролируемые судороги, сотрясавшие всё тело. На каждой из них Харучиё надрывался в крике, забывая о вдохах и выдохах. Крепкая рука впилась в шею, пригвоздив затылок к кровати. Теперь вместо стонов вырывался лишь приглушенный скулеж, тонувший в хриплых вздохах и влажных звуках толчков. На грани осознанного блаженства и бессознательной разрядки все чувства обострились до предела, вытесняя любые мысли, кроме одной: как же нестерпимо, чертовски хорошо. Трепещущая слабая ладонь легла поверх душащей руки – не чтобы сопротивляться, а прижимая сильнее к собственной шее. Захлебываясь слезами, покорно позволял использовать себя как угодно. Омега, почти теряя сознание, сорвался на приглушенный вопль и кончил – так и не дотронувшись до себя. Альфа вжимал его шею в матрас, намеренно растягивая оргазменные конвульсии – в этом состоянии тело омеги сжималось особенно сладко. Санзу, с широко открытым ртом, слабо постанывал от истощения под непрекращающимися толчками, судорожно глотая и без того скудный воздух. Но воздуха стало еще меньше – пальцы Майки вновь сомкнулись на его горле. Непрекращающиеся удары по простате не давали опомниться, лишь наоборот заставляя наливаться кровью член. Слишком быстрые и мелкие толчки замедлились, альфа остановился, сминая кожу бедра в ладони, и надрывисто рыча излился в презерватив, так и не дав оргазмировать второй раз своему партнеру. Еще одно обстоятельство терзало Санзу: Манджиро никогда не простит себе незащищенный секс.Лишь много лет спустя он снимет эту преграду – и только для своего возлюбленного Такемичи Ханагаки, любимого всей душой. Все кончилось – Майки тут же отстранился. Сдернул презерватив, бросил в мусорку у кровати. Уселся на краю, дыхание быстро приходя в норму. Потянулся за сигаретами, игнорируя Санзу. В свете зажигалки его профиль казался еще более одиноким, отстраненным. Дым заклубился в спертом воздухе, смешиваясь с другими запахами. Санзу так и остался лежать на спине, глядя в потолок с осыпающейся штукатуркой. Его идеально уложенные розовые волосы растрепались, макияж, вероятно, размазался. Ощущение опустошенности накрывало его, как холодная волна. Физическое возбуждение угасло, оставив после себя лишь горечь и острое, щемящее осознание. «Это всё?» Он добился того, чего хотел – физической близости с Майки. Но вместо триумфа над призраком Такемичи он почувствовал себя... использованным. Призрак Такемичи, омеги с голубыми глазами, не был побежден. Он, Санзу, стал лишь еще одной строчкой в длинном списке тех, кого Майки использовал, чтобы заглушить боль и болезнь, оставленные тем самым Ханагаки. И в холодной унылой комнатке мотеля, под безликим светом лампы, Харучиё Санзу начал понимать разницу между обладанием телом и обладанием сердцем. Победа обернулась горьким поражением. Он лежал в осколках своих иллюзий, слушая, как Манджиро затягивается сигаретой, уже мысленно уйдя отсюда, в то время как Харучиё оставался пленником этой убогой комнаты и своего разбитого ожидания. Хищнический взгляд Майки, который так сводил его с ума, теперь казался взглядом существа из другого мира, до которого он так и не смог, и, возможно, никогда не сможет дотянуться по-настоящему. Однако вырваться из плена этой больной любви он не был в состоянии.