Легенда о красной нити судьбы

После той встречи отношения между Санзу и Майки приобрели новый и странный характер. Они стали иногда заниматься сексом. Альфа звонил, и они в этот же день встречались в тех же унылых номерах с выцветшими обоями и скрипучими кроватями. Сценарий не менялся: функционально, быстро, без поцелуев в губы, без разговоров после. И парадоксально, омеге нравилась такая модель отношений. Она давала иллюзию близости, контроля. Он был нужен, хоть и в таком формате. Каждый звонок заставлял его сердце бешено колотиться — предвкушение, смешанное с нервной дрожью. Он был на крючке, и эта зависимость, хоть и болезненная, была лучше полного отсутствия Манджиро в его жизни. Внешний мир менялся. Тосва через какое-то время была расформирована. Великая банда Тосвы, овеянная легендами, стала историей. Каждый член банды пошёл по своему пути. Одни ушли в бизнес, другие растворились в тишине обычной жизни. Эпоха закончилась. Санзу нашёл свой путь. Он начал смотреть видео по косметике и скупать множество наборов. Полки в его комнате ломились от палеток теней, кистей, хайлайтеров, блесков. Чтобы при каждой встрече со своим кумиром выглядеть идеально, — это был его священный долг, его броня и оружие одновременно. Он часами оттачивал макияж перед зеркалом, создавая безупречный образ — естественно, для одного единственного парня. И как-то раз сестра предложила ему снять на видео обзор косметики. Она наблюдала за его фанатичной подготовкой и его растущей коллекцией самых разных баночек. Её альфачья практичность подсказала: почему бы не монетизировать это увлечение? А на ком он бы красил, была сама Сенджю. Они сняли видео. Это было что-то спонтанное, домашнее. Харучиё, увлечённый процессом, забыл о камере, его голос звучал уверенно и увлечённо, а Сенджю, обычно такая буйная и неусидчивая, сидела невероятно терпеливо, лишь изредка вставляла смешные комментарии. И это видео залетело. Виральность была неожиданной. Людей покорила их динамика: харизматичная, сильная альфа-сестра и её невероятно красивый, талантливый брат-омега, превращавший её лицо в произведение искусства. Комментарии пестрели восторгом: фанаты восхищались «Бесподобной» Сенджю Кавараги и «Непревзойдённым» Харучие Санзу. Так постепенно они начали развивать свой блог брата и сестры. Идея оказалась золотой жилой. Такеоми помог монетизировать контент. Его деловая хватка и связи превратили канал — с кучей рекламной интеграции косметики и растущей армией подписчиков. Харучиё погрузился в этот мир с головой. Здесь он был звездой, а его талант признавали, им восхищались. Это был его оазис, его убежище от сложностей реальной жизни. Но одна реальность оставалась незыблемой. Сенджю ничего не говорила по поводу отношений Майки и Санзу. Она видела, как брат замирает при звуке определённого звонка, как он бросает всё и мчится на встречу. Видела пустоту в его глазах, когда тот возвращался. Видела его навязчивую зависимость. Она молчала. Да и можно ли это было назвать «отношениями»? Для неё это выглядело иначе: её брат, подобно собаке, когда того звал Майки, прибегал к нему. Это зрелище вызывало у неё не злость, а глубочайшую жалость и разочарование. Он позволял себя использовать, терял достоинство в этих односторонних «отношениях». Было жаль Муче. Верного, доброго Муче, который всегда смотрел на братца с обожанием, который был рядом и, возможно, любил его по-настоящему. Видя, как Санзу пренебрегает им ради этих унизительных свиданок с Манджиро. Она не выдержала. Однажды вечером, застав Ясухиро одного в его же кофейне, когда он закрывался, — сжав кулаки в карманах, потом шагнула ближе, и слова сами сорвались с губ: — Зря ты не стал сражаться за сердце Харучие с Майки, — выпалила она. Мужчина не сразу ответил. Его плечи чуть опустились, будто под грузом слишком тяжёлых мыслей. Он долго смотрел в тёмную витрину своего же кафе, потом повернулся к девушке. — Пока он его всем сердцем любит, я ничего не смогу сделать. Остаётся лишь ждать, — произнёс Ясухиро, глядя куда-то сквозь неё, будто слова обращал не к собеседнице, а к самому себе. В нём было смирение человека, который выбрал не бороться, а терпеть, будто иного пути у него никогда не существовало. С Муче Санзу действительно не порвал связей. Они продолжали общаться — как раньше, но и не совсем. В их дружбе появилась трещина, но она всё же держалась, проверенная годами: общие секреты, драки плечом к плечу, то особое понимание, когда и слов не нужно. Ясухиро никогда не задавал лишних вопросов. Не давил, не осуждал. Его спокойствие было тем якорем, за который Санзу всё ещё держался. В его присутствии он мог просто молчать, и это молчание было тёплым, не давящим. И, пожалуй, именно поэтому розоволосый ценил его больше, чем открыто признавался. Иногда он даже показывал это. Как тогда, когда вдруг, между делом, упомянул его кофейню перед фанатами, разрекламировал так, будто это было лучшее место в городе. Встречи с Майки всё продолжались. Мотели сменялись другими мотелями. Очередной номер ничем не отличался от предыдущих: ободранные обои, потёки на потолке, зашумевший кондиционер, который больше гнал пыль, чем прохладу. Пахло сигаретами и влажностью. Санзу лежал на спине, до пояса прикрывшись тонким серым одеялом. Его взгляд скользил по трещинам в потолке, но мысли были далеко. Майки уже встал. Он стоял и курил возле окна: сигарета в пальцах, мерцающий огонёк и сизые клубы дыма, которые тут же растворялись. Свет уличного фонаря выхватывал его профиль, делая его лицо резче, холоднее. — Майки. Тот не повернулся. Только ещё раз глубоко затянулся, щурясь, будто хотел скрыться в этом дыме, раствориться в нём. — М? — отозвался лениво. Санзу медленно повернулся на бок, упираясь локтем в матрас. Он смотрел на его спину, на угловатые плечи, на одинокий силуэт. — Почему мы не целуемся в губы? Майки медленно повернулся. Его лицо оставалось в полутьме и оттого казалось ещё менее читаемым. Лишь чёрные глаза отражали тусклый свет, скользя по лицу напротив. — Не бери в голову. Тебе разве не нравится и без них? — он сделал ещё одну затяжку, дым стелился между ними, как дымовая завеса. Опустив взгляд на смятую простыню, Санзу почувствовал, как внутри всё болезненно сжалось. Он слышал эту фразу — отговорку — слишком часто. — Всё прекрасно, но… — голос предательски дрогнул, он тут же замолк, прикусил губу, словно боялся. Слова застряли в горле, тяжёлым комком, который не протолкнуть ни воздухом, ни силой. Но этого мало. Но я хочу большего. Но почему ему нельзя меня поцеловать? Он чувствовал, как пальцы сжимаются в одеяле, ногти впиваются в ткань — и всё равно это не приносило облегчения. Альфа снова бросает взгляд обратно в окно. Глаза, в которых отражались огни ночного города, оставались пустыми. — Эма, — имя сестры звучит непривычно мягко. — Мне, будучи мелкой, рассказывала, что целовать в губы можно лишь того, кому раскрываешься полностью, — он задержал дыхание, словно выбирал слова, а потом продолжил с едва заметной усмешкой, в которой не было радости. — Звучит по-детски. Но у меня есть и другая причина, более серьёзная. Её я не буду озвучивать. — Но мы уже так давно встречаемся в мотеле, разве ты мне не доверяешь? — в его глазах скопилось столько горечи, что слова прозвучали почти как крик, хотя он едва шептал. Он слишком ясно помнил другое. Воспоминания вонзались в него острыми, как ножи. Майки и Ханагаки. Их поцелуи — полные любви, искренних чувств... Тот смех Ханагаки, сорванный губами Майки. Его рука, уверенно скользящая в светлые пряди. Они целовались так, будто принадлежали друг другу целиком. Сколько раз Харучиё это видел? Сколько раз отводил взгляд, сжимая кулаки до боли, чтобы не выдать себя? Но ответа не последовало. Только тлеющая сигарета и Манджиро, который смотрел в дождливую ночь, словно там был кто-то другой, важнее, чем он. Молчание било сильнее любых слов. Он докурил и затушил окурок о сколотый кирпич подоконника. — Я пойду. Санзу не пытался его удержать. Он просто лежал, прислушиваясь к звукам: звяканье ключей, шаги по линолеуму, щелчок захлопнувшейся двери. И потом — в тишину. Холодную, липкую, гулкую. Она облепила тело так же, как это мерзковато-полусырое одеяло. После этой встречи мысли в нём роились, как насекомые. Они уже так долго это практиковали… Больше десятка встреч. Сотни часов. Бесчисленные мотели. Он знал тело Харучиё, возможно, лучше, чем он сам. Знал, как заставить стонать. Знал, как быстро добиться своего. «Раскрываешься полностью»… Он раскрылся ему. Тому, с голубыми глазами. Тому, кто ушёл. Ему было можно его целовать. Можно было раскрыться. Ему — нет. Никогда. Он брал его тело. Но губы… Губы оставлял для призрака. Для памяти. Для того, кто сломал его, но так и остался единственным, кому он доверился по-настоящему. Санзу вложил в это столько сил. Столько надежд. А он… он даже поцеловать не мог. Он опустил лицо в ладони. Плечи мелко дрожали. Звук, похожий на сдавленное рыдание, сорвался из груди и тут же тонул в гулкой, вязкой тишине брошенного номера.

***

Солнце садилось, отбрасывая на асфальт длинные причудливые тени. В прохладном воздухе чувствовалась свежесть приближающейся грозы. Был вечер, и улицы были ещё пустынны. Большинство людей были на работе, а многим приходилось оставаться сверхурочно, чтобы заработать на жизнь. Лекарства для альф и омег стоили очень дорого, и молодёжь часто работала именно на то, чтобы купить себе или родным необходимые подавители. Но эта суровая реальность обошла стороной розоволосую омегу по имени Санзу. Ему с самого начала невероятно повезло: он получил и работу, и внешность, о которых другие омеги могли только мечтать. Сейчас он возвращался со съёмок для рекламы популярного бренда. Закутавшись в лёгкое пальто, он нёс сумку с новыми образцами косметики. С самого утра мужчина снимался для рекламы какого-то популярного бренда. Естественно, многие компании заметили прекрасную внешность омеги и были готовы биться за популярную модель. Омега свернул в переулок, чтобы сократить путь. Его шаги отдавались эхом в пустоте, и он вдруг остро ощутил, что здесь слишком тихо: ни голосов, ни шума машин, только редкое капанье воды из проржавевшей трубы и шелест ветра. Он мечтал лишь об одном — о горячем чае в своей комнате, о том, чтобы задернуть шторы и спрятаться под одеяло, отрезавшись от мира. Именно здесь, в этом безлюдном месте, его и увидел. Он стоял, прислонившись к стене, а плечи были напряжены, взгляд устремлён в никуда. Но не это бросилось в глаза Санзу в первую очередь. Он был довольно бледен. Не обычной бледностью, а мертвенной. Под глазами залегли глубокие, синеватые тени, словно он не спал несколько ночей подряд — скорей так и было. — Привет, а я уже соскучился по тебе~ — пропел омега, насильно вкладывая в голос игривые нотки, подходя к альфе. Не хотелось выдавать своё волнение напрямую, дабы не нервировать своего идола. Обсидиановые глаза, обычно столь острые и ясные, сейчас были мутными, наполненными болью. Он смотрел пристально, но этот взгляд был… неосознанным. Не человеческим. Скорее — как у зверя, которого загнали в угол, но тот ещё не решил, будет ли нападать или просто затаится до последнего. Санзу видел, как зрачки Майки то сужаются в точки от света заката, то неестественно расширяются, поглощая радужку. — Чёрт, — сдавленный стон, вырвавшийся из самой глубины. Он резко поднёс ладонь ко лбу, вдавливая пальцы в висок. — Санзу, прошу, уйди от меня, сегодня точно нет, — голос был хриплым, в нём звучала настоящая, искренняя мольба. Он боялся себя. Боялся того, что может сделать. Всё было не так, как обычно: ни его поведение, ни манера речи. Омега всё понял. У него вновь началось. Приступ. Тот самый, что гнал его в объятия случайных людей, чтобы заглушить адскую боль. Но странно — его это не пугало. Напротив, по спине пробежал холодок предвкушения. Он знал, что его внутренний альфа обожает секс, чувствовал это каждый раз — в той сдерживаемой, едва ли не яростной силе, с которой набрасывался на него в мотелях. Всегда в сексе чувствовалось, что сам Майки сдерживается, тогда как внутренняя сущность желала большего. Вместо того чтобы отступить, он сделал пару шагов вперёд. Уверенно подошёл к нему и взял за руку. Пальцы Харучиё легли на запястье — крепко, с какой-то безрассудной смелостью, — и он сразу почувствовал, как под тонкой кожей бьётся бешеный пульс. — Майки, я всё знаю про болезнь, не стоит сдерживаться, если тебе хочется, — сказал он тихо, но очень чётко, глядя прямо в его страдающие, помутневшие глаза. Манджиро ожидал всего, чего угодно. Что Санзу попятится, отвернётся, закричит и убежит, как делают все, кто видит эту тень безумия в его глазах. Но омега не сделал ни шага назад. Взгляд альфы изменился мгновенно — и омега это увидел. В глубине тёмных глаз вспыхнул тот самый безумный огонь, голод и ярость, которые альфа так долго держал внутри. Чистая, хищная потребность, в которой не было ничего от нежности, только сжигающая до дна одержимость. Он рванул его к себе с такой силой, что Санзу едва успел вскрикнуть — от неожиданности. Это был не поцелуй. Это было нападение. Жестокое, рваное столкновение губ, зубов. Санзу почувствовал, как острые зубы прикусывали его нижнюю губу, как на языке мгновенно расплылся металлический вкус крови. Воздух вырвался из его лёгких вместе с тихим стоном. Нечто в прошлом уже случалось подобное… Жаркий летний день. Маленький, яростный Манджиро, который в порыве злости схватил его и точно так же, резко, грубо, прижался губами к его губам. Та же сила, та же неистовость, тот же детский, неосознанный гнев, смешанный с чем-то ещё. Он его поцеловал так же, как и тогда, когда они были маленькими детьми. Только теперь в этом была не детская ярость, а взрослая, животная потребность и боль. И тогда что-то внутри него сорвалось с цепи. Их путь до мотеля был стремительным. Деньги за номер Майки бросил на стойку без слов, даже не глядя на скучающую девушку за ресепшеном и не дожидаясь сдачи. Дверь номера захлопнулась, и мир сузился до четырёх стен, пропахших чужими грехами. И этот крайне горячий секс был не похож ни на один из предыдущих. Альфа не снимал с него одежду — он рвал её. Пуговицы пальто отлетели, тонкая ткань рубашки с треском разошлась по шву. Его пальцы впивались в плоть омеги не для ласки, а чтобы пометить, присвоить, ощутить под собой живое тело. Они оставляли на белоснежной, холёной коже синяки — сначала кроваво-красные отпечатки, которые к утру обещали расцвести густыми, фиолетово-лиловыми пятнами на его бёдрах, запястьях, боках. Следы, которые будут ночь напролёт пылать на его теле, как клеймо. И Санзу отдавался этому урагану. Боль смешивалась с головокружительным, почти экстатическим наслаждением от этой полной потери контроля. Он видел самого настоящего, дикого Майки. И он принимал его. Каждый синяк, каждый кровавый засос был для него не раной, а вознаграждением, доказательством его права быть тем, с кем Манджиро может не сдерживаться. В этой бурной, болезненной близости он почувствовал себя ближе к нему, чем когда-либо прежде…

***

Утренний свет, бледный и косой, пробивался сквозь щели в шторах, освещая убогий номер мотеля. Пылинки танцевали в лучах, словно не в силах усидеть на месте после ночного «урагана». Воздух был густым, тяжёлым, пахнущим сексом, потом и табаком. Манджиро лежал на спине, глядя в потолок с ясным, почти равнодушным взглядом. Голова была непривычно ясной и пустой, без привычного свинцового тумана и давящей боли в висках. Тишина была густой, нарушаемой лишь ровным, чуть слышным дыханием рядом. Ясный взгляд блуждал по потолку, скользя по трещинам и желтоватым пятнам. И тогда он повернул голову на подушке, в нос ударил запах — лавандовый стиральный порошок. Он смотрел на чужое тело, покрытое синяками и кровавыми засосами. Картина была устрашающей: на фоне фарфоровой кожи проступали зловещие фиолетовые и багровые пятна — отпечатки его собственных пальцев на тонкой талии, на бёдрах. А на шее, у ключицы, красовался самый заметный и жестокий кровавый засос — тёмный, почти чёрный, с запекшейся корочкой по краям. — Эммм… — выдавил он, не находя никаких слов. Горло сжалось, язык не слушался, будто сам отвергал возможность оправдания. Санзу проснулся не сразу: сначала было лёгкое движение плеч — он сладко, по-кошачьи потянулся, зажмурившись от удовольствия. Только спустя несколько секунд он моргнул и раскрыл глаза, увидев взгляд Майки, мягко улыбнулся, словно не замечая собственного изуродованного тела. — Всё хорошо, Майки, — сказал он спокойно, и в этом голосе не было упрёка. — Главное, тебе стало легче. Ты был невероятно горяч, — он приподнялся на локте, и тонкое одеяло тут же соскользнуло вниз, обнажив ещё больше синяков, багровых пятен на коже. Только в его зелёных глазах читалось не страдание, а скорее... гордость? Майки действительно полегчало после их секса. Адская головная боль, сжимавшая виски тисками, отступила. Внутренний зверь успокоился, и не надо было пить таблетки. Однако это облегчение смешивалось с гнетущим чувством вины. Он смотрел на Санзу, а тот улыбался. Эта безмятежная улыбка на фоне его собственных зверств казалась нелепой и пугающей. И фраза «невероятно горяч» резанула ухо. Она звучала так, будто тот говорил о страстном любовнике, а не о человеке, который едва не разорвал его в клочья в приступе безумия. Как будто тот наслаждался всем процессом. — Значит, тебе было хорошо? — спросил он, в нём говорило недоверие и лёгкая тревога. Он вглядывался в чужое лицо, пытаясь найти хоть тень лжи, страха или отвращения. — Да! — ответ раздался мгновенно, без тени колебаний, будто вопрос был глупым. Глаза омеги сияли так искренне, что у альфы внутри похолодело. — Больше со мной не сдерживайся. Я способен принять тебя «настоящего». Майки молча поднялся с кровати. Простыня со шорохом соскользнула с его тела, Харучиё успел заметить, как на спине напряглись мышцы. Он закурил у окна, глядя на грязный переулок. Эта фраза «Принять тебя настоящего» напугала его. Что это за «настоящий»? Тот, кто калечит? Кто теряет контроль? Тот, в ком живёт зверь, требующий боли? Он — монстр? И этот омега... он хочет этого монстра? Наслаждается им? Мысль была пугающей и совершенно непонятной. Горечь табака не заглушала мысли, лёгкие чуть ли не жгло от долгой затяжки. Монстр. Именно это он и есть. И рядом — этот омега. Харучиё. Он видел всё, чувствовал всё на себе — и всё равно… хочет этого? Хочет его? Даже такого? А за спиной Санзу уже видел совсем другое. Для него всё произошло наоборот. Он лежал в постели, прикрывшись одеялом, и смотрел на силуэт у окна с каким-то умиротворением. В каждом синяке, в каждом багровом следе на своём теле он видел доказательство. Доказательство, что они стали ближе. Что Майки наконец-то позволил себе раскрыться. Доверил свою тёмную сторону. Ему нужно только время. Ещё немного встреч, ещё несколько ночей — и он непременно забудет этого Ханагаки Такемичи. Забудет его смех, его прикосновения, его поцелуи. Всё это останется в прошлом, растворится, как сигаретный дым. И тогда его сердце раскроется по-настоящему. Не перед призраком с голубыми глазами, а перед тем, кто рядом сейчас. Перед ним — Харучиё Санзу. После этого действительно Майки стал звать встречи: с Баджи и Казуторой посидеть. Это были редкие, но стабильные встречи в баре. И на этих встречах Санзу всё время намеренно показывал, как же они близки с альфой. Он вешался на него, обнимал сзади. Апофеозом стало то, что он сидел прямо на его коленях и обнимал его, игнорируя любое личное пространство. Казутора лишь иногда закатывал глаза от столь откровенной наглости, но молчал, уважая выбор друга. Баджи же ворчал что-то под нос, но тоже не вмешивался. Сам Манджиро терпел подобное поведение.

***

Солнце клонилось к закату, вытягивая их тени по асфальту — две фигуры рядом, но такие разные: несвойственный высокий рост для омеги и низковатый альфа. Знакомая дорога до мотеля снова вела молодых людей в обитель похоти. Только в этот раз им было не суждено дойти незамеченными. Судьба, часто казавшаяся равнодушной, на этот раз приготовила им неожиданную встречу. Из тёмной, пахнущей сыростью подворотни неспешно, погружённый в свои мысли, вышел задумчивый Шиничиро. Он был один, его фигура казалась чуть сгорбленной под грузом невидимых забот. Он что-то обдумывал, его брови были сдвинуты, взгляд отсутствующий. Он сделал всего пару шагов по тротуару, поднял голову и... Столкнулся лицом к лицу с братом. Шиничиро замер. Его собственные тяжёлые мысли мгновенно испарились, уступив место шоку от неожиданной встречи. — Ах! Вы выглядите так органично! — воскликнул он, и его лицо, обычно такое усталое, озарилось искренней, тёплой улыбкой. Он видел их вместе, видел, как Харучиё смотрел на его брата, и это наполняло его надеждой. Омега сразу засмущался, опустив взгляд, сделал вид, что поправлял рукав своей куртки, но внутри он ликовал. Это было признание! — пронеслось в его голове вихрем, заглушая все другие мысли. Признание со стороны старшего брата! — Манджиро, у нас сегодня ужин вместе с Изаной, поэтому, Харучие, также сегодня приходи. Младший Сано чуть приподнял брови. Взгляд скользнул на розоволосую омегу, потом обратно на брата, будто проверяя: он это серьёзно? — Хорошо, вместе с Санзу приду, — кивнул брату Манджиро. — Тогда жду вас! — он кивнул и ушёл, оставив их в лёгком недоумении. — Давай тогда просто прогуляемся вместо мотеля? — предложил он, глядя куда-то в сторону. — Давай, — легко согласился омега, счастливый просто быть рядом. Они шли по аллее, утопающей в золоте заката, и для случайного прохожего они выглядели со стороны для всех как парочка. Но Санзу никогда не мог понять, о чём же думал Майки. Тот шёл молча, его лицо было невозмутимым. Они шли рядом друг с другом. Близко — настолько, что рукав куртки Санзу иногда почти касался рукава косухи Майки. Близко, но в то же время далеко. Пропасть между ними была не физической, а душевной, и омега чувствовал её каждой клеткой своего существа, каждый раз безуспешно пытаясь её преодолеть. Только тишину и напряжённое раздумье разорвал вихрь беззаботного веселья. Двое малышей пробежали мимо них. Два сорванца лет пяти-шести, гоняющиеся за мячом. Мяч катился по асфальту, и они, визжа от восторга, кинулись за ним. Но один споткнулся о выбоину и с грохотом рухнул на землю. Раздался звонкий плач — такой живой, отчаянный, что пробирал до костей. Майки повернулся и пошёл поднимать его. А второй малыш также пытался помочь братику подняться. Харучиё остановился чуть поодаль. Он видел, как заплаканное лицо ребёнка сморщилось, как грязные ладошки тянулись ко взрослому альфе. От этого зрелища внутри всё сжалось — не от жалости, а от отвращения. Грязь, слёзы, сопли. У него даже губы скривились. — Я грязный, хныык, — всхлипывал мальчик, разглядывая свои испачканные ладошки. — Вот не надо было бежать так! — строго сказал второй, но в его глазах читалась забота. — Хныыык, — разрыдался сильнее грязный мальчишка. — Всё хорошо, не плачь, — голос Манджиро звучал непривычно мягко. Аккуратно подхватил ребёнка за локти, помогая встать на ноги, смахнул с коленки землю и пыль, задержав взгляд на маленьком испуганном лице. Омега наблюдал за этим издалека. Он не мог понять, отчего его так колотит: раздражение от грязного ребёнка смешалось с тоской и едва заметной завистью к тому, как легко он проявляет заботу к кому-то другому. Но ему всё равно не хотелось подходить, касаться, пачкаться. Он стоял в стороне, руки в карманах, держа дистанцию, и внимательно следил за Манджиро, который так естественно и тепло обращался с чужими детьми. Только сейчас альфа мог рассмотреть зарёванного ребёнка. Мальчик с чёрными волосами и небесными голубыми глазами стоял перед ним, широко раскрытые глаза блестели от слёз. Они были такие ясные, такие чужие и одновременно странно знакомые… как если бы у них был ребёнок и тот унаследовал черты Такемичи. Сердце Майки сжалось от призрачной боли. Рядом стоял второй малыш — со светлыми, почти золотистыми волосами, напоминая того, коим был Майки когда-то в детстве. Он тянулся к брату, будто пытался защитить. Вскоре появилась омега — их мать. Мальчишки бросились к ней, и их смех снова наполнил улицу звуками. А Майки казалось, будто эти дети его, и они побежали к Такемичи. Краткая, ослепительная и совершенно нереальная картина мелькнула перед его взором и рассыпалась в прах, оставив после себя лишь горькую пустоту. Санзу заметил, как смотрел на это Майки. Он не понял глубины его переживаний, но уловил задумчивость. И его собственный ум тут же заработал. Ах, если Майки хочет детей. Решение пришло мгновенно, простое и гениальное, как ему казалось. Он подарит их ему. Логика была железной: если они будут это делать без презерватива, омега быстро забеременеет. Он уже видел себя с небольшим животиком, видел, как Майки, наконец, привяжется к нему навсегда. Когда они дошли до дома Сано, Санзу заметил знакомые детали: заросший сад, слегка потёртая краска на воротах… После смерти Мансаку дом достался Шиничиро, и теперь они жили там вместе с Вакасой. На ужине царила удивительно спокойная, домашняя атмосфера. Стол ломился от яств: аромат свежей рыбы смешивался с лёгким дымком жареных овощей, в воздухе витала смесь соевого соуса и свежего хлеба. Все сидели за столом, смеялись, перебрасывались шутками, и на первый взгляд казалось слишком мирно. Санзу ловко поднёс кусочек рыбы к губам Майки. Альфа приоткрыл рот, безразлично принимая всё, что отдавал омега. Наблюдавшего за этой сценой Шиничиро тронуло до глубины души: он широко улыбался, глаза светились радостью и гордостью, видя брата и Санзу идеальной парой. Изана, наоборот, пристально за этим наблюдал. Его фиолетовые глаза скользили между ними, будто он разгадывал сложную шахматную партию. Он не видел идиллии. Он видел нежность Санзу — искреннюю, болезненную, отчаянную. Но он также видел и отстранённость, тень в глазах брата. Он видел, как взгляд Майки тут же ускользнул в сторону, в никуда, словно ища спасения от этой показной близости. — Ах, Манджиро, вы с Харучиё такая милая пара. Не хотите завести малышей? — От тебя старик Мансаку не дождался, а чего хочешь от них? — парировал сидящий рядом с Шином Вакаса с лёгкой усмешкой, но без злобы. — Но мы вообще-то альфы! — фыркнул тот, но тоже улыбнулся. — Эма вышла замуж за Кенчина, думаю, уже вскоре нас оповестят о её беременности, — ответил он уклончиво, переводя тему на сестру. — Ах, у Эмы будут милые детишки, — Изана всегда говорил с нежностью о своей сестре. Один из самых грозных и опаснейших альф всегда смягчался, стоило упомянуть любимую и единственную, самую любимую звёздочку семьи Сано. — Согласен, — кивнул Манджиро. — Если Майки захочет, я готов вынести малышей. Недавно проходил обследование, здоров, мне уже советуют беременеть, — посмеялся и взглянул на Майки, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Майки же смотрел безразлично, так, как будто Санзу сказал чушь. Он отхлебнул чаю, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за пределы стола и этого разговора. Эта тема, казалось, не вызывала в нём ни малейшего отклика. Он не видел этого будущего. Не видел детей с Санзу. Образы, вызванные теми мальчишками на улице, были связаны с другим человеком, с другим прошлым, которое никогда не станет настоящим. После ужина они решили закончить день в мотеле, как и планировали ранее. Они вышли на улицу, и ночной воздух обжёг лёгкие своей свежестью, такой контрастной душной атмосфере за столом. Санзу держал Майки за руку. Его пальцы — ухоженные, с идеальным маникюром, — собственнически обхватывали запястье альфы. Такое право он «получил» благодаря сегодняшнему вечеру, той иллюзии близости, что видел Шиничиро. Он был полон надежд и планов, которые строились в его голове с головокружительной скоростью. Образы будущего — больше не тайного, а признанного, где он, наконец, займёт место рядом с Майки не только в убогой мотельной комнате, но и в жизни, — кружились в нём, как искры. Он уже видел себя постоянным гостем в доме Сано, желанным, принятым. Сам Манджиро будто был в прострации. Он шёл, почти не чувствуя его прикосновений, погружённый в свои мысли.

***

Тишина в мотельном номере после секса была густой, наполненной лишь звуком их дыхания и далёким гулом города за окном. Но в голове у Санзу стоял оглушительный гул. После секса речь о детях всё никак не выходила из головы у Санзу. Картины будущего, такого ясного и желанного, проносились перед его внутренним взором: он с округлившимся животиком, Майки, наконец-то неотрывный, заботливый, их ребёнок с розовыми прядями и обсидиановыми глазами... Они уже продолжительное время занимаются сексом. Шиничиро признал их пару. Может, тогда… Уже начать официально встречаться? Мысль жгла изнутри. Нет смысла Майки ходить налево, ведь Санзу может дать всё втройне. Он был красивее, преданнее, готовый на всё. Они подходят друг другу. Это казалось таким очевидным! Майки вновь курил у окна. Его силуэт на фоне ночного города был отстранённым и недосягаемым. Дым сигареты клубился вокруг него, создавая дымчатую стену. Сердце Санзу бешено колотилось. Он сделал глубокий вдох, набираясь смелости. — Майки. — М? — он не обернулся, лишь издал короткий, вопросительный звук. — Давай встречаться как самая настоящая пара? Мы уже достаточно близки с тобой, — голос предательски дрогнул. На что альфа повернулся. Его лицо в полумраке было невозмутимым и всё таким же непричастным к жизни. — А? — в его интонации не было ни злости, ни радости — лишь лёгкое, искреннее недоумение, будто он не понял вопроса. — Если хочешь детей, я готов понести от тебя. Майки затушил сигарету о подоконник и присел на кровать со стороны Санзу, матрас прогнулся под его весом. Он смотрел прямо на него. — Харучие, буду с тобой честен: чтобы встречаться как пара, нужно иметь чувства. У меня их к тебе нет. Мне приятно с тобой заниматься сексом — и всё. Мир Санзу рухнул в одно мгновение. Воздух будто перестал поступать в лёгкие. Его грудная клетка сжалась в тисках невидимой руки. Он попытался вдохнуть, но смог издать лишь короткий, судорожный, беззвучный вздох, как рыба, выброшенная на берег. Кислородное голодание вызвало лёгкое головокружение. Его разум, отказываясь верить, лихорадочно пытался переиграть, переосмыслить услышанное. Это должна быть шутка. Проверка. Что-то, что он неправильно понял. — А…? Но… Я люблю тебя! — отчаянно вырвалось с губ омеги. — Прости, но этих слов не могу тебе сказать, — его голос был твёрдым, но не жестоким. В нём была усталая правда. По его спине пробежали ледяные мурашки, а ладони стали ледяными и липкими от холодного пота. Сперва это было просто жжение в глазах, резкое и нестерпимое, будто в них брызнули кислотой. Он зажмурился, пытаясь силой воли сдержать их, сжать веки в тщетной попытке запереть боль внутри. Но тело его не слушалось. Слёзы начали наворачиваться, преодолевая сопротивление. Он цеплялся за обломки своих иллюзий. Его разум, отказываясь принять эту чудовищную реальность, лихорадочно хватался за любую соломинку, за любой обрывок сказанного, который можно было бы истолковать иначе. Единственной реальностью, которую он был готов принять, был тот самый, жалкий клочок правды, который Майки бросил ему как подачку. — Ты можешь не любить меня! Ты же сам сказал, что тебе приятно со мной заниматься сексом, мы уже так близки, почему не хочешь стать парой? — Харучиё… — он произнёс его имя с лёгким удивлением, впервые увидев истерику омеги. — Знаю, что ты спишь со многими, но признай: я самый благоприятный вариант для тебя, — он почти кричал сейчас, его голос срывался. — Шиничиро нас признал. Я полностью здоров и готов вынести от тебя дитя. Мы уже так долго вместе, что уже, можно сказать, встречаемся! — он хватался за его руку, пытаясь вложить в свои слова все свои чувства, уговорить на выгодную «сделку». И тогда, от отчаяния, совершил роковую ошибку. — С тем же Ханагаки у вас были просто детские отношения, их нельзя назвать даже отношениями! — Что?! — он вскочил с постели так резко, что кровать заскрипела. Его лицо исказилось от гнева, которого Харучиё никогда раньше не видел. — Не смей за мои чувства к Такемичи отвечать! Это как раз и были самые настоящие отношения! Брови сдвинулись в одну резкую, грозную линию, ноздри расширились, обнажая зубы в оскале, который был больше похож на гримасу боли, чем на злость. В его тёмных глазах, обычно таких пустых, бушевал настоящий адский огонь. Он защищал не просто воспоминания — он защищал часть своей души, самое светлое и самое разрушенное, что у него когда-либо было. — Но он же тебя бросил, тебе не обидно? — омега пытался ткнуть его в больное место. — Я себя вёл как мудак с ним! Логично, что он меня бросил, я заслужил это, — эти слова прозвучали с такой горькой, выстраданной ясностью, что Санзу стало физически плохо. Его собственная истерика мгновенно схлынула, уступив место леденящему ужасу и тошнотворной пустоте. Он ждал чего угодно — гнева, отрицания, презрения к Ханагаки. Но не этого. И в этой безжалостной самокритике, в этом признании собственной вины заключалась такая сила и такая боль, что все упреки Харучиё мгновенно показались мелкими, ничтожными, детскими. Он пытался ранить булавкой, а в ответ получил удар кувалдой. Перед ним стоял человек, сломленный собственными ошибками, осознавший свою вину и принявший свое наказание как должное. И Санзу со своей мелкой, эгоистичной любовью и ревностью на её фоне выглядел жалким и ненужным. — Почему ты его так защищаешь? — выкрикнул он, и в его словах звучала не просто боль, а уничижительное презрение, попытка растоптать, принизить то, что он не мог понять и чем не мог обладать. — Это был просто инфантильный омега с голубыми глазками! И тогда что-то в Майки переломилось. Волна слепого гнева, заставившая его вскочить с кровати, схлынула так же внезапно, как и накатила. Её сменила тяжелая, всепоглощающая усталость — усталость от необходимости что-то доказывать, от необходимости защищать самое дорогое и самое больное, что у него осталось. — Харучиё… — его голос внезапно стал тихим. — М? — прошептал он, всё ещё надеясь. Но надежда была разбита вдребезги следующими словами, которые прозвучали с леденящей, абсолютной ясностью. Майки не кричал. Он просто констатировал факт. — Я до сих пор люблю Такемучи, и тебе его места не занять. Дети мне от тебя не нужны, ибо уже видел, как мой собственный отец заделал Эму на стороне, а после разбирались моя мама, дедушка и Шиничиро. Сано видел, к чему приводят нежеланные связи, не основанные на настоящей любви. Не понаслышке понимал, к чему приводят отношения. И он никогда не допустил бы этого снова. Особенно с тем, кого не любил. — Не знаю, кто тебе о болезни моей рассказал, видимо, Шиничиро, но если таков мой путь, так сказать «блядуна», буду идти по нему. — Почему ты не попытался вернуть Ханагаки…? — Потому что слишком поздно осознал это. И если бы я и хотел иметь детей, то только лишь от него, — он отвернулся, глядя в стену. — Даже если у него сейчас уже есть муж и дети? Ты себя сам слышишь? — это был крик полного отчаяния и непонимания. — Это жизнь, я сам виноват, что упустил его. В убогой мотельной комнате, пропахшей чужими телами и отчаянием, наступила тишина. Густая, давящая, как саван. Слёзы уже не текли ручьями — они высохли, оставив после лишь стянутую, солёную кожу и опухшие, горящие веки. И теперь его разум, очищенный от истерики, начал холодно и беспристрастно анализировать произошедшее. Харучиё думал, что победил образ этого омеги. Все эти месяцы, все эти тайные встречи, весь его тщательно выстроенный образ, его макияж, его одежда, его готовность принять любую боль. Он сражался с невидимым образом, пытаясь доказать, что он лучше, красивее, преданнее, что он достойнее. Он сидел и смотрел в пустоту, и его охватывало леденящее душу осознание — он абсолютное ничтожество в глазах своего кумира. Его никогда не пустят в самое святое — в ту часть души, где жила настоящая, вечная любовь к Ханагаки Такемичи. — Давай перестанем тогда заниматься сексом, если тебе это причиняет боль. Я думаю, ты найдёшь себе гораздо лучший вариант, нежели чем я. — Нет, я хочу с тобой! — голос сорвался на отчаянный, почти детский вопль. Он продолжал цепляться за него, не в силах перерезать единственную нить, соединяющую их. Сано огорчённо вздохнул. Он молча оделся и, прежде чем выйти из номера, остановился у двери и, не оборачиваясь, сказал: — Номер оплачен до утра, поэтому спокойно находись здесь. Но я думаю, что нам пока нужно сделать перерыв в общении. После этого Санзу был разбит вдребезги. Он лежал на смятой постели, пахнущей сексом и сигаретами Майки, и рыдал, пока не уснул от изнеможения. Из этой депрессии ему помог выйти Муче. Он нашёл его через пару дней в полнейшем упадке — опустошённого, не мывшегося, лежащего в темноте и не отвечающего на звонки. Муче не стал читать нотации. Он просто принёс еды — горячей, домашней — и, сев на край кровати, выслушал. Молча, без осуждения, позволяя тому выговориться, излить всю свою боль, всю свою ярость и унижение. Их первый секс произошёл спонтанно. И что заметил Санзу — Муче к нему относился с трепетом, добротой и лаской. Его прикосновения были нежными, неторопливыми, они словно спрашивали разрешения. Он держал его после, не торопясь уйти, как делал это Манджиро. Его сильные, надёжные руки обнимали его, гладили по волосам, а губы что-то шептали утешительное. И вот, в этой тишине, под это размеренное, успокаивающее поглаживание к омеге стало подступать странное, щемящее чувство. Оно подкатывало к горлу тёплым, плотным комом, заставляя глаза снова наполняться влагой. Но это были не те горькие, обжигающие слёзы отчаяния и отверженности. Нет. Это была нежность. Та самая, чистая, безусловная нежность, которой он так жаждал от Майки. Жаждал её в каждом взгляде, в каждом прикосновении, в каждой ночи, проведённой вместе. Надеялся, что своей преданностью, своей готовностью на всё он сможет её заработать. И получил от другого. Просто так. Без необходимости что-то доказывать или за что-то бороться. Муче просто... дарил её. В тишине комнаты, нарушаемой лишь ровным дыханием спящего Санзу, Ясухиро понимал. Санзу до сих пор любил Майки. Эта любовь была как болезнь, как лихорадка, выжигающая его изнутри, делающая слепым ко всему остальному. Ему хотелось, чтобы Майки и Ханагаки снова сошлись. Чтобы розоволосый наконец-то ушёл к нему. Вот в чём заключалась жестокая ирония. Чтобы сердце освободилось от этой разрушительной зависимости, ему нужно было увидеть окончательный, бесповоротный крах своих надежд. Ему нужно было увидеть Майки счастливым с тем, кого он по-настоящему любил. Только тогда эта рана, наконец, могла бы начать затягиваться. И только тогда он мог бы, возможно, однажды — уйти к нему…

***

Его отражение было безупречным: идеальный макияж, уложенные волосы, дорогой халат. Он был непревзойдённым для тысяч подписчиков. Идеальной картинкой. Объектом желания и восхищения. Но так и не смог добиться взаимности с горячо любимым мужчиной. Горечь наполняла его. Она подступала к горлу терпким, тошнотворным комом, заставляя сжиматься желудок. Он провёл пальцем по своему идеальному отражению, словно пытаясь стереть его, обнажив того настоящего, неуверенного, несчастного омегу, который прятался под слоем косметики. И в этот самый момент, когда горечь грозила полностью поглотить его, Санзу приходит уведомление на телефон с новостью. «Блогер Санзу был замечен с гонщиком Сано Манджиро, у них роман?!» И внизу фотография, где в том кафе омега положил свою ладонь на руку Майки. Папарацци поймали тот самый момент… Омега улыбнулся. Даже если Майки не любит его, они всё равно продолжают заниматься сексом вместе, хоть теперь после того разговора он уже изредка зовёт в мотель. Факт их физической близости, вынесенный на всеобщее обозрение, стал его маленькой, убогой победой. Мысль о Ханагаки Такемичи стала для Санзу навязчивой идеей, паразитом, въевшимся в мозг. План созревал в его голове, отравленный ревностью и болью. Хотел доказательств того, что та первая любовь Майки уже с кем-то там трахалась и имела детей, чтобы тот удостоверился окончательно — поезд ушёл, Ханагаки счастлив без него. Живёт своей жизнью и предал их «настоящую любовь». Он хотел втоптать этот образ в грязь. Уничтожить тот идеал, что жил в голове у альфы. Это была его навязчивая идея. Его больная, извращённая миссия. Он не просто хотел занять место рядом с Манджиро, а жаждал стереть, уничтожить, переписать самое важное чувство в его жизни. Он жаждал совершить акт эмоционального вандализма, осквернить самый светлый алтарь в душе того, кого любил. Хотел доказать, что его собственная, неразделённая, болезненная любовь значила больше, чем та, первая, что сломала Майки и сделала его тем, кем он стал. И ради этой победы он был готов на всё. На самую настоящую жестокость. На то, чтобы вскрыть старые раны Майки и посыпать их солью, лишь бы выжечь из них память о другом.