Легенда о красной нити судьбы

Решение далось нелегко, но Такемичи решил всё же перестать жить у Чифую. Он хотел, чтобы тот провёл с альфами наедине время. Они заслуживали своего пространства, своей жизни, без его вечной, нависающей тени проблем в виде него. Болезненная часть причины жгла сердце: ему нужно было вернуться в ту самую квартиру. Квартиру, что когда-то дышала теплом и смехом, запахом кофе по утрам и тихими разговорами за полночь… А теперь стала мёртвой, пыльной гробницей их отношений, не успевших толком начаться. Он готовился тем самым к встрече с ним. Мысль о том, что Майки снова переступит этот порог, заставляла сердце биться чаще — от страха и слабой, назойливой надежды. Холодильник встретил его трупами забытых продуктов: почерневшими морковками, йогуртами с зеленоватой плесенью, несколькими ланч-боксами. Майки делал заказ и специально составлял ланч-боксы для него, зная, что Такемичи может забыть поесть. Теперь их содержимое было безнадёжно испорчено, покрыто слоем липкой слизи. После уборки первой его покупкой стала еда быстрого приготовления — лапша, хлеб, пара дешёвых консервов. Он скучал по обычной еде, по их совместным ужинам… но не мог заставить себя тратить деньги Майки. Теперь это казалось неправильным. Когда они жили вместе — всё было общим, естественным. Он давно привык к скромной еде. Когда-то умел питаться на копейки и не жаловаться — привычка, родившаяся ещё со времён, когда перебирался с одной съёмной квартиры на другую, на подработках и случайных заработках. Но теперь еда казалась другой. Пища была безвкусной и пустой, как и его нынешнее существование. Он заметил, что снова потерял вес. Штаны болтались на бёдрах, свитер стал слишком свободным в плечах. Такемичи смотрел на себя в зеркало — долго, с какой-то тупой обречённостью. Отражение не радовало. Перед ним стоял молодой человек с бледной, почти прозрачной кожей, с обострившимися скулами, как у кого-то, кто давно не спал и питался кое-как. Волосы торчали в разные стороны — он уже не помнил, когда нормально причёсывался. А глаза… они потускнели. В них не осталось того тёплого, светлого блеска, что был раньше, когда он ещё верил, что всё можно исправить. Основной проблемой оставались таблетки. Он принимал их мало, но когда накрывало, мог съесть ещё несколько, лишь бы не было приступа. Приступов паники, удушающей тревоги, чёрной, липкой пустоты, которая накатывала внезапно и смывала все остатки сил. Приём таблеток успокаивал сущность, ту самую хрупкую, испуганную часть его души, что не могла справиться с реальностью. Но вместе с успокоением сущности сам хозяин страдал: сонливость, вечная усталость, как будто по телу пустили свинец вместо крови. Иногда — лёгкую тошноту. А бывало — и тремор, когда пальцы дрожали так, что сложно налить чай. Он понимал: это не лечение. Временная мера. И месяц такой жизни давал о себе знать. Он перестал улыбаться. Желания и стремления — всё растворилось в серой пустоте. Даже мысли о встрече с Майки теперь приносили не надежду, а тупую, безжизненную боль, тяжёлым камнем оседающую в груди. Такемичи снова поднял взгляд на зеркало. Отражение смотрело на него чужим, холодным взглядом — словно перед ним стоял не он сам, а кто-то другой. Что хуже? Если у Майки действительно есть омега, рядом с которым он проводит время сейчас… или если всё дело в той бездне, что таилась внутри его личности? Омега не знал, какой вариант лучше. Оба казались тупиками. Оба разбивали ему сердце по-своему. А что, если верны оба? Что, если Майки просто боялся сказать ему правду — что такой омега, как он, ему не нужен? Слишком слабый, слишком надломленный, слишком «испорченный». Что он ищет кого-то проще… того, кто не будет напоминать о прошлом и требовать слишком многого от измученной души. Тогда зачем он выбрал именно его? — пальцы сами собой скользнули к чокеру на шее. Тот самый подарок Майки, символ принадлежности, обещания, чего-то большего, чем просто слова. Зачем вся эта показушность? Нежные признания, ночи, проведённые вместе, планы на будущее… Неужели всё это оказалось лишь иллюзией? Игрой? Мгновением безумия, которому суждено раствориться в пустоте? Ханагаки вздохнул. Глубоко, сдавленно. Воздух, казалось, не наполнял лёгкие, а давил на них. — Ну и мысли… — прошептал он бледному отражению в зеркале. Его голос звучал хрипло, устало, обречённо. Весть об отъезде Такемичи Чифую совсем не порадовала. Зато Казутора и Баджи встретили её куда более спокойно, даже с тенью оптимизма. Казутора развалился на диване и усмехнулся своей знаменитой кошачьей ухмылкой. Баджи лишь коротко хмыкнул в знак согласия, не отрывая взгляда от потолка. Но обоим пришлось выслушивать тираду Чифую. Тот, скрестив руки на груди, стоял посреди гостиной и буквально излучал скепсис. Его омега-инстинкты, переплетённые с почти болезненной опекой над Такемичи, рисовали в Майки исключительно угрозу. Баджи же продолжал хранить молчание. Он верил в друга — потому что знал правду. Знал о той внутренней борьбе, что пожирала его изнутри; о сущности, с которой тот неустанно боролся; о боли, толкающей его на отчаянные поступки. Но это была не его тайна. Не его признание. Это была клетка, в которой жил Майки, и ключ к ней был только у самого хозяина. — Вы ведь меня не избиваете! — воскликнул Мацуно, тыча пальцем в себя и бросая взгляд то на одного, то на другого альфу. — Ну, мне ещё надо послушать мнение Майки, возможно, ситуация не так однозначна, — развёл руками альфа. Он посмотрел на Баджи, ища поддержки. — Баджи, ты вообще не вступаешь в разговор! — Зачем? — буркнул он, не отрывая взгляда от потолка. — Майки и Такемучи сами разберутся. Его позиция была простой: не лезть в чужую драму. — Чтобы успокоить нашего омегу, — настаивал первый, чуть раздражённо. — Вот увидите, как он потом резко побежит к другой омеге, — его голос стал язвительным, полным горькой иронии. — Ведь Такемучи его не устраивает, а признаться ему стыдно! Взял ответственность, показал себя истинного и теперь, поджав хвост, сбежал. Кейске не хотелось вспоминать, когда Майки овладевала сущность. Он становился неуправляемым. Жестоким, холодным, разрушительным. В голове Баджи закралась страшная, глухая мысль, от которой сжалось сердце: «А если омега не примет его? Если испугается? Если однажды просто уйдёт?» Хотя Такемичи довольно спокойно к этому отнёсся. Значит, Майки нечего бояться? — Я уже больше не хочу ничего слышать об этом, время всё расставит, — резко заявил он, вставая. Его лицо было мрачным. Он не мог больше выносить эти спекуляции, не имея права раскрыть правду. — Расслабься ~ — мягко, почти насмешливо протянул Казутора, обняв Чифую за плечи. Тот всё ещё сидел с обиженным видом, надутый, как ребёнок, которого не позвали в игру. — Не трогай меня, — буркнул Мацуно, но отстраняться не стал. — Может быть, на днях тогда сходим в парк? — предложил он, резко меняя тему. Голос его стал лёгким, даже чуть игривым. — Давненько там не были, а то всё работаем и работаем, — и посмотрел на Чифую, широко распахнув глаза, как тот самый кот из «Шрека» — с наигранной невинностью и мольбой, будто умолял о пощаде. — Тебе лишь бы повеселиться, — буркнул омега, недовольно отворачиваясь. Щёки слегка порозовели, но сопротивление становилось всё менее убедительным. Он пытался сохранять видимость недовольства. — Такемичи тоже пригласим, — Ханемия обвил руками Чифую и прижался крепче, словно боялся, что тот вырвется. — Тогда ты согласишься же? Чифую вздохнул, сдаваясь. Ему и правда хотелось посмотреть, как чувствует себя его лучший друг. — Ладно, — кивнул он сдержанно, но уголки губ уже дрогнули. Чифую написал сообщение Такемичи. Он тут же достал телефон. Пальцы сами собой пробежались по холодному стеклу экрана, отстукивая сообщение. Чифую: «Пойдёшь в парк завтра?» Ответ не заставил себя ждать. Такемичи: «Хорошо, давай!» Чифую: «Тогда заеду за тобой вечером в 16:00». Такемичи был рад. Его обстановка в квартире всё же напрягала. Тишина здесь была слишком громкой, а стены помнили слишком многое. Он ловил себя на том, что постоянно проверял телефон. Каждый звук уведомления заставлял его вздрагивать, а сердце — бешено колотиться впустую. Это было совсем не от него. И тогда его осенило: а почему бы не сделать первый шаг самому? Мысль созревала медленно, как будто пробиваясь через толщу сомнений. Что, если… написать Майки? Легко, как бы между делом, сообщить, что завтра он идёт в парк с Чифую. И предложить присоединиться. Необязывающе, без намёка на отчаяние или особые ожидания. Это был идеальный повод. Он долго составлял сообщение. Стирал, переписывал, искал нужные слова, которые скроют его настоящую, тщательно скрываемую надежду. Такемичи: «Пойду завтра в парк с Чифую, скорее всего он пойдёт также с Казуторой и Баджи. Может, ты тоже хочешь?» Майки аж подскочил, когда увидел сообщение от омеги. Его телефон чуть не выпал из рук. Он уставился на светящиеся строки, перечитывая их снова и снова, пока буквы не поплыли перед глазами. Но первым чувством, пронзившим его вслед за удивлением, была отнюдь не радость. Это был острый, ядовитый укол ревности, моментально разлившийся по жилам жгучей досадой. — А зачем с ними? — тихо, почти по-детски обиженно пробормотал он в пустоте комнаты. — Если можно было просто вдвоём… Кислый, едкий привкус ревности подкатил к горлу, заставляя Майки невольно стиснуть зубы. Острая, почти животная потребность не делить Такемичи ни с кем — особенно с этой вечно болтающей, надоедливой компанией, которая будет назойливо маячить перед глазами, — сжала его сердце холодными тисками. Он с силой выдохнул, пытаясь с этим справиться, и его пальцы потянулись к телефону. Набирая ответ, Майки старался, чтобы каждое предложение «звучало» нейтрально. Майки: «Не смогу, буду занят. Давай послезавтра встретимся вечером?» У Такемичи от этих слов сердце совершило двойной удар: сначала от резкого, щемящего укола отказа, а затем — от внезапной, сладкой и тревожной надежды. Встретиться наедине?.. Уже так скоро? — пронеслось в голове, и по телу разлилось тепло, смешанное с лёгкой паникой. Мысли тут же метнулись в сторону: «Надо будет что-нибудь обязательно приготовить». Такемичи: Хорошо, жду^^ Глупая, бесконтрольная улыбка расползлась по лицу Майки. Он лыбился, как подросток, вновь и вновь перечитывая эти два простых слова, в которых угадывалось столько тепла и согласия. Он поймал себя на том, что уже представляет их встречу, возможность наконец-то… И тут эйфорию будто ножом срезало. Её место мгновенно заполнил холодный, липкий, до тошноты знакомый страх. Как? Как он посмотрит в эти честные глаза и будет рассказывать? Как описать чёрную, вязкую пустоту, что пожирает его изнутри? Как произнести вслух, что внутри него дремлет чудовище, готовое в любой момент вырваться на свободу с жаждой разрушения? Эта «сущность», этот позорный, больной зверь, которого он сам боится больше всего на свете… Примет ли его Такемичи таким? С этой гнилью, въевшейся в самую душу? Или, увидев его истинное лицо, он в ужасе оттолкнёт? Счастливая улыбка медленно сползла с лица, растворившись в маске отчаяния. И тут резкий, требовательный, до боли знакомый звонок вновь вогнал его в суровые рамки реальности. На экране высвечивалось имя — Кисаки. И его тонкий, ядовитый голос в трубке не предлагал, а требовал: немедленно. Идти. Работать.

***

Такемичи наконец был готов. Долго стоял перед зеркалом, тщетно стараясь придать себе более приличный вид. В конце концов остановился на простых тёмных джинсах и свободной белой футболке, поверх которой накинул тонкий кардиган мягкого, пастельно-голубого оттенка. Одежда была удобной, но только сильнее подчёркивала его худобу: кардиган висел мешком, открывая угловатые ключицы и слишком тонкие запястья. Лицо казалось бледным, с резким лихорадочным румянцем на скулах; под глазами пролегли глубокие, синеватые тени — следы бессонных ночей и общей слабости. Волосы он безуспешно пытался уложить, но они так и остались безжизненными, лишёнными былого блеска. На секунду ему показалось, что он выглядит… неплохо. Он поднял телефон и сфотографировался — для Майки. Улыбнулся, неуверенно, с попыткой казаться бодрее, чем было на самом деле. Но, взглянув на получившийся снимок, он увидел лишь тощую, измождённую фигуру и вымученную улыбку. Сердце неприятно сжалось от стыда и разочарования. Пальцы дрогнули… и он всё-таки выключил телефон, не отправив фото. Сунул его в карман и вышел. На улице уже ждала машина. Чифую, сидевший за рулём, окинул его быстрым взглядом — словно проверял, в порядке ли друг. На секунду взгляд зацепился за свободный кардиган, подчёркивающий худобу, но омега тут же отвернулся. — Мило выглядишь, — сказал он, стараясь сделать голос ровным, чтобы скрыть заметное. Казутора, развалившийся на заднем сиденье рядом с Баджи, тут же встрял: — Надо будет кукурузу купить в парке. Любишь кукурузу, Такемичи? — Не против, — тихо ответил тот, устраиваясь на пассажирском месте. Парк встретил их шумом — визгом детей, нестройным хором смеха, навязчивой музыкой, доносящейся от аттракционов, и густым, почти осязаемым воздухом, в котором смешались запах сладостей, сахарной ваты и перекалённого масла. Едва они переступили за ворота, как Казутора, словно заведённый, рванул к ближайшей палатке со сладкой кукурузой, бросив на ходу: «Стоять тут всем, я для всех куплю!» — Он покататься на аттракционах хочет или пожрать? — спросил он, глядя вслед удаляющейся фигуре Казуторы. — И то, и другое, — крикнул Ханемия и растворился в толпе. Такемичи посмеялся над их диалогом. Вскоре вернулся Казутора, пробиваясь сквозь толпу с торжествующим видом завоевателя. В руках он сжимал четыре гигантских початка кукурузы, от которых валил густой, согревающий пар, пахнущий жареным маслом и крупной солью. Они двинулись дальше по аллее, уничтожая щедрую «добычу». Такемичи, к собственному удивлению, справился со своей порцией до конца и с удивлением обнаружил на дне лёгкий, почти забытый голод. Он отстал от ребят и купил себе таяки — хрустящую рыбку со сладкой пастой из красной фасоли. Тёплый, сладковатый запах мгновенно вызвал в памяти острый, почти физический укол ностальгии. Майки такие обожал. Он мог бы съесть их штук пять подряд. Такемичи откусил кусочек хрустящего теста. На языке растёкся сладкий, бархатный вкус бобовой пасты. Но вместо ожидаемого утешения в груди заныла знакомая, горько-сладкая тоска, такая же густая, как и эта сладость. Она вытеснила мимолётную радость воспоминания, заполнив собой всё пустое пространство внутри… Они медленно шли по главной аллее, и с каждым шагом Такемичи чувствовал себя не в своей тарелке. Его то и дело задевали прохожие, а громкий хохот Казуторы и Баджи, которые шутили и толкались, как дети, отдавался в его висках глухой болью. Он пытался улыбаться в ответ на их шутки, но его взгляд постоянно блуждал по толпе, бессознательно выискивая в ней кого-то, кто здесь явно не мог быть. Чифую, шедший рядом, заметил его отрешённость. — Всё нормально? — тихо спросил он, наклоняясь к нему так, чтобы остальные не услышали. — Выглядишь бледнее обычного. — Да-да, всё отлично, — поспешно ответил Такемичи, заставляя себя выпрямиться и сделать вид, что с интересом наблюдает за вращающейся каруселью, уносящей в небо пёстрых лошадок и восторженные крики. — Просто… немного шумно. И вот их уже поглотила стремительная волна аттракционов. Сперва — головокружительный спуск с горки, когда воющий ветер вырывает дыхание, заставляя в висках стучать кровь и пальцы судорожно впиваться в холодные поручни. А следом — бешеная карусель, закрутившая мир в вихре цвета и звука, где земля уплывала из-под ног, стирая границы между небом и землей. Ветер бил в лицо, вырывая из груди смех и крики — самые что ни на есть невольные и оттого бесконечно искренние. Наконец, спрыгнув с подрагивающей платформы на твердую, но всё ещё плывущую землю, они остановились, едва переводя дух. Несколько секунд ушло на то, чтобы просто постоять, покачиваясь в такт затухающему в теле головокружению, с глупыми и счастливыми улыбками. На щеках Такемичи пылал румянец, а в обычно таких сдержанных глазах стоял непривычный, живой блеск. Он ловил ртом воздух, пытаясь удержать внутри остатки этого упоительного, щекочущего нервы кайфа. Именно в эту секунду безмятежности прозвучал настойчивый звонок телефона лучшего друга. — Мне надо ответить, — бросил он уже на ходу, отворачиваясь и поднося трубку к уху. — Деловое. Казутора тут же подхватил: — Я с тобой, а то ты, курица, опять вляпаешься в какую-нибудь историю. Не теряйтесь тут, — крикнул он через плечо Баджи и Такемичи, уже устремляясь вслед за Чифую. — Опять мне написывают насчёт поставок корма. Вот время нашли, — проворчал Мацуно, уткнувшись в телефон и хмуря брови. Его пальцы быстро стучали по стеклу экрана. — Вечно эти вопросы, как назло, в самое неподходящее время всплывают. — М-да уж, — Ханемия, стоявший рядом, лишь пожал плечами и решил скоротать время за просмотром ленты новостей в собственном телефоне. — Ты уже закончил? — бросил он через некоторое время, не отрывая взгляда от экрана. — Ну почти, — процедил омега, всё так же полностью поглощённый перепиской. — Осталось только этому придурку внятно объяснить, что если он опоздает с отгрузкой корма, я его лично на мясо переработаю. Чифую с облегчением выдохнул: деловая переписка была окончена, и он убрал телефон в карман, с наслаждением ощущая наступившую тишину. Но она длилась ровно мгновение: Ханемия, вертевшийся рядом, как нетерпеливый щенок, буквально сунул под нос экран своего телефона. — Удивительно, опять новости о бьюти-блогерах, — пробормотал он, пролистывая ленту. — Хаа, и что там? Опять кто-то с кем-то начал встречаться? — быстро допечатал и отправил сообщение. — Я закончил. Казутора решил быстро прочесть последнюю новость. И тут его взгляд зацепился, а глаза расширились. Лёгкая, ленивая улыбка мгновенно слетела с его лица. Он смотрел на что-то с большим удивлением, почти с шоком. — Что за… — М? Ты чего? Ну-ка, покажи мне, — его омежье чутьё уловило перемену в настроении партнёра. Он быстро посмотрел в телефон к альфе. На экране красовался заголовок: «Блогер Санзу был замечен с гонщиком Сано Манджиро. У них роман?!» И внизу фотография, где в том кафе Санзу положил свою ладонь на руку Майки. Снимок был сделан скрытой камерой, но лица были узнаваемы. Повисло молчание. Чифую вырвал телефон у Казуторы, чтобы приблизить. — Какой же он гнида! Это вообще что такое?! Стой, ты же говорил о каком-то Санзу? Получается, это он и есть? Казутора не отвечал. Он был в ступоре. Что-то не сходилось. Майки? И этот… этот павлин? Это было невозможно. Чифую сразу же решил пробить этого «блоггера Санзу» в интернете. Его пальцы летали по экрану. И он вспомнил, что действительно в «Тосве» бегал такой, только носил маску. Он помнил, как тот с завистью поглядывал на Такемичи с Майки. Да, это был он. Тот самый ядовитый, надменный взгляд. Уж что-что, а такой взгляд не мог скрыться от взора Мацуно. — Не можешь своего дружка больше оправдать? — бросил он Казуторе. — Я только одного не пойму. — Чего? — Майки столько страдал по Такемичи, чтобы в итоге проебать его на «это»? — он ткнул пальцем в экран. — Да у него к этой омеге большое отвращение! Кукла для ебли — и всё. — Что делать с Такемучи… — прошептал он, и вся его ярость сменилась леденящим страхом за друга. — Не показывай ему, — сказал он резко, хватая Чифую за запястье. — Что?! Мы друзья! Почему не должен?! — возмутился омега, пытаясь вырваться. — У него испортится настроение. И сам заметил, что он больно худой и нездоровится? — его взгляд стал серьёзным, почти суровым. Чифую замолк. — Этим, — указал он на телефон, — ты ввергнешь его в отчаяние. Их отношения и так еле-еле держатся. Я завтра поговорю с Майки. — Что?! — не поверил он своим ушам. — Мне кажется, это недоразумение, и всё. Если окажется, что он действительно ему изменяет — расскажешь. — Не думаешь, что твой дорогой Сано Манджиро может тебе соврать? — язвительно спросил он. — Мы уже давно знакомы, нет смысла. Уверен, Майки устроит довольно «весёлый» разговор с этой куклой для ебли, — покачал головой Казутора. Чифую стоял и не знал, что делать. Притвориться, что он этого не видел? Проглотить эту новость? Но… Казутора был прав. Если его партнёр узнает об этом сейчас, в своём нынешнем состоянии… будет катастрофа. — Вот теперь я надеюсь, что он ему не изменял, — тихо выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала мольба. Но, глядя на эту фотографию, мало верилось. Снимок был слишком красноречивым. Ему было плевать на Майки — лишь бы не страдал Такемичи. Казутора подошёл, обнял Чифую. Его объятие было крепким, успокаивающим. — Ты очень хороший друг, Чифую. А я, как твой заботливый муж, разберусь, чтобы твой друг и мой друг не страдали. После он взял его за руку и повёл обратно к Такемичи и Баджи. Те уже их заждались. Такемичи заметил, что Чифую был чем-то огорчён. — Что-то случилось? — спросил он с лёгкой тревогой. — Да, не успели кукурузу купить, вот и надулся, — он беззаботно потрепал Чифую по волосам. — А теперь пойдёмте на тот аттракцион, — и потащил всех за собой, не оставляя времени на вопросы. После они покатались ещё на нескольких аттракционах и пошли в тихое место отдыхать. Такемичи устал и сидел на лавочке. Энергия, подаренная адреналином, улетучилась, оставив после себя привычную усталость. Казутора был ещё готов на несколько аттракционов пойти — так же, как и Баджи. А Чифую был довольно тихим и постоянно оправдывался работой, уткнувшись в телефон с мрачным видом. Омега не понимал: неужто за такой короткий период на Чифую свалилось столько работы? Ему стало грустно за друга. — Не голоден? Хочешь чего-нибудь? — спросил он, подсаживаясь к Такемичи. — Нет, я тут посижу, а вы, если хотите, сходите, прикупите что-нибудь. Устал жутко, — он слабо улыбнулся. — Ладно~ — легко согласился тот и, подмигнув, взял и потащил как Чифую, так и Баджи за собой, оставив Такемичи ненадолго одного. Тяжёлый взгляд Мацуно, полный неподдельной грусти, встретился с взглядом Ханагаки. И, словно уловив это настроение, Мичи в ответ улыбнулся ему — тепло, по-дружески, пытаясь развеять печаль. Чувствуя эту искреннюю поддержку, не удержался и сам слегка улыбнулся в ответ: уголки его губ дрогнули почти неуловимо. Такемичи, откинувшись на спинку скамьи, целиком отдался вечернему умиротворению. Сумерки постепенно сгущались, окрашивая небо в глубокие лиловые тона. В воздухе, напоённом ароматом скошенной травы и доносящимся откуда-то издалека запахом жареного мяса, повсюду зажигались фонари; их свет отбрасывал на землю длинные тени. Прикрыв глаза, он глубоко вздохнул — и на мгновение ему стало почти спокойно. Это хрупкое спокойствие было нарушено внезапно появившейся фигурой, которая возникла из сгущающихся сумерек, будто порождение самой ночи. Это был Санзу. Узкие чёрные брюки, бархатный пиджак цвета спелой вишни, из-под которого виднелась дорогая шёлковая рубашка с замысловатым принтом. Его лицо скрывала стильная чёрная маска с блёстками. А глаза… большие, цвета первой весенней листвы, но в них сейчас светился холодный, язвительный блеск. Из-под маски выбивалась прядь волос неестественно яркого, ядовито-розового цвета. Он бесшумно подошёл и остановился перед лавочкой, окидывая Такемичи насмешливым, оценивающим взглядом, в котором читалось скорее любопытство к неодушевлённому предмету, чем к живому человеку. — Ого, кого я тут нашёл~ — его голос, прозвучавший из-под маски, был нарочито сладок и певуч, но каждая нота в нём была отточенной иглой, пропитанной язвительностью и неподдельным удовольствием от этой неожиданной встречи.