Легенда о красной нити судьбы

— Так значит, это и вправду ты, Ханагаки Такемичи? — маска, до этого скрывавшая половину его лица, была сброшена. Теперь ничто не мешало разглядеть язвительную ухмылку, что кривила его губы. — М? А… да, это я, — пробормотал он, пытаясь совладать с нахлынувшим смущением. Услышав неуверенный ответ, Харучиё усмехнулся еще шире, и его ухмылка стала откровенно язвительной. В этом смехе слышалось презрение и затаенная обида. — А ты кто такой? — нахмурившись, осмелился спросить Мичи, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Ты даже меня не запомнил? Неудивительно, — саркастично ответил собеседник. — Меня зовут Санзу Харучиё, был заместителем пятого отряда. А моей отличительной чертой, — он с насмешкой покрутил в пальцах снятую маску, — была маска. Как удар током, в памяти Такемичи вспыхнуло лицо незнакомого омеги, искаженное когда-то немой, но пронзительной ненавистью. От этого призрачного прикосновения прошлого по коже побежали ледяные мурашки, заставившие его едва заметно вздрогнуть. Но едва он попытался ухватиться за этот обрывочный образ, как его вытеснило другое воспоминание — куда более яркое, жуткое и одновременно интимное. Сознание отступило, уступая место ощущениям: он снова почувствовал обжигающее тепло губ Манджиро. А потом — тот самый, до боли знакомый леденящий холодок, медленно поползший по спине. В ту ночь, в глубине аллеи, стояла неподвижная фигура в маске. Ее молчаливое, упорное внимание было настолько плотным и тяжелым, что казалось почти осязаемым. И теперь, глядя в насмешливые, весенне-зеленые глаза Харучиё, Такемичи с ужасом, нарастающим с каждой секундой, осознавал страшную истину. Тот свидетель из прошлого, этот самоуверенный омега перед ним, — были одним и тем же человеком. Пазлы сложились в единую, пугающую картину, от которой перехватило дыхание. — И что тебе надо? — его голос прозвучал низко, без намёка на дружелюбный тон. Санзу не удостоил его немедленным ответом. Он сделал медленный, оценивающий круг, окидывая мужчину с головы до ног взглядом, в котором смешались презрение и плохо скрываемое любопытство. Язвительная улыбка не сходила с его губ, будто он нашел на улице какой-то забавный, но жалкий хлам. Сделав полный оборот, он внезапно сократил дистанцию, подойдя так близко, что Такемичи почувствовал легкий, терпкий запах его парфюма и феромонов. — Да, видок так себе, — просипел Санзу, и его голос стал сладковато-ядовитым. — Раньше хоть мордашкой с голубыми глазенками мог цеплять. А теперь… — он намеренно затянул паузу, наслаждаясь моментом, а затем преувеличенно втянул носом воздух, демонстративно принюхиваясь. — От тебя что-то совсем не пахнет, ты дефектный что ли? Эти слова, произнесенные с подчеркнутой брезгливостью, вонзились в Ханагаки острее ножа. В его груди что-то мгновенно закипело — горячая, слепая волна гнева подкатила к самому горлу, смывая всю первоначальную настороженность и оставляя лишь жгучее желание дать отпор. Из глубин души, из всех старых ран и унижений, поднялась ненависть. Не слепая, а зрячая. Она не кричала, а шептала, и ее шепот был слышнее любого вопля. Это был яд, медленно разливающийся по жилам, отравляющий каждую мысль, каждое воспоминание. Он чувствовал, как она пускает корни в его сердце, становясь его частью, его тенью. Прежние сомнения и страх сгорели дотла в этом новом, всепоглощающем пламени. Теперь у него была четкая цель, а вместе с ней — пугающая, абсолютная свобода от жалости и угрызений совести. — А тебе въебать в красивое личико, раз уж пиздеть начал? — выдохнул хрипло, не отводя горящего взгляда от насмешливого лица Санзу. Реакция не заставила себя ждать. Ухмылка на губах розоволосого не просто стала шире — она превратилась в откровенно торжествующую гримасу, обнажающую идеальные зубы. Он поймал эту вспышку ярости, этот клокочущий гнев, и это было именно то, чего он добивался. Его глаза блеснули удовлетворением, будто он получил долгожданное подтверждение своей власти над ситуацией. — Ого! Значит, попал в яблочко! Задело-таки, — взгляд скользнув вниз по чужой шее, намеренно задержался на кожаной полоске чокера. — Даже дефектного кто-то подобрал, — он прищурился, и ухмылка стала еще шире. — Или ты его сам купил, чтобы показать миру, что хоть кем-то занят? Выглядит дешево. Такемичи молчал, но его взгляд говорил сам за себя. Ненависть, горькая и беспомощная, клокотала в нем, отражаясь в потемневших глазах. Он ненавидел этого омегу, его наглость, его уверенность. Но сильнее всего он ненавидел то, как точно те слова попадали в цель, заставляя сжиматься сердце и сомневаться в себе. — Ладно, перейду к сути, — Санзу махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Хотел посмотреть на того, кто посмел бросить Майки в прошлом. Ничего особого в тебе не вижу. Посредственность серая. Да и ещё, — его губы искривились в презрительной гримасе, — дефектная. — Ну и? — сквозь зубы процедил Такемичи. — Посмотрел? А ты кем Майки приходишься, раз уж его упомянул? Именно этого вопроса Санзу, казалось, и ждал. Глаза блеснули. Он поймал Такемичи на крючок, и теперь медленно подтягивал его к себе, готовясь нанести последний, сокрушительный удар. Воздух сгустился, наполнившись предвкушением чего-то неминуемого и горького. — Я? — он выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Я его нынешний половой партнер. Даже скажу больше… мы встречаемся! — это была наглая ложь, вылетевшая с легкостью, но произнес это с такой искренней гордостью, что на секунду ему самому показалось, что это правда. Ему отчаянно хотелось быть в этой ситуации победителем, тем, кто занял место рядом с Майки. Такемичи молчал. Внутри у него будто что-то оборвалось, провалилось в пустоту. Значит, правда. Значит, у Майки действительно были — есть — другие омеги. Та боль, что он пытался подавить все эти дни, вырвалась на свободу, и ее горечь отозвалась в каждом уголке его тела. Её острая, жгучая волна прокатилась по всему телу, отозвавшись ноющим эхом в каждой клетке. Но почти сразу за ней, медленной и густой, как патока, пришло другое чувство — не столько гнева, сколько усталого, всепоглощающего разочарования. Оно было горьким осадком на дне души, и направлено было не столько на Майки, сколько на самого себя — на свою наивную веру. — Встречаетесь? — губы черноволосого искривила новая, горькая усмешка, в которой не было ни капли веселья. — Да! — парировал Харучиё, с вызывающей, почти детской гордостью. Он достал телефон, и яркий экран высветил фотографию: он сам сжимал в кофейне руку Майки. Снимок был свежим, датированным парой дней назад. По телу разлилось паршивое, тошнотворное чувство предательства, горькое и унизительное. Он смотрел на счастливое лицо Санзу на экране и нечитаемое выражение лица Манджиро. И из этой пустоты родился смех. Тихий, прерывистый, безрадостный смех, больше похожий на стон, вырвался из его груди. Он был не выражением веселья, а скорее последним выдохом рухнувшей надежды, звуком, который рождается, когда душа уже слишком устала для крика. Санзу, ожидавший ярости, слез или оправданий, застыл в полном недоумении. Его уверенная ухмылка сползла с лица, сменившись нахмуренным выражением растерянности. — Чего смешного? — розоволосый сбросил сладковатые, притворные нотки и зазвенел холодной сталью. Его терпение лопнуло, не выдержав этой странной, нервирующей реакции. — Отвечай, когда тебя спрашивают! Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, Такемичи поднял голову. И Санзу увидел, как преобразилось его лицо. Всего секунду назад в этих голубых глазах читалась лишь глубокая, почти детская боль. Теперь же они вспыхнули холодным, пронзительным огнём — в них горела отчаянная, почти безумная решимость. — Санзу, а ты знаешь, что твой партнер — шлюха? — он снова засмеялся, и этот смех звучал уже откровенно горько и вызывающе. — Ха-ха-ха! Внутри у Такемичи все разрывалось на части. Истерзанная болью сущность отчаянно выла, глядя на то, как ее хозяин, этот «тупоголовый» Ханагаки, своими же словами вонзает в себя нож. Он понимал, что эти грязные оскорбления рождены не правдой, а едкой обидой и беспомощной злостью. Раня Майки, он на самом деле калечил самого себя, разрывая остатки того светлого чувства, что еще теплилось в его сердце. — Как ты смеешь так называть Майки! — взревел Харучиё, его лицо мгновенно исказилось от чистой, неконтролируемой ярости. Все его тело напряглось, а руки сжались в кулаки, готовые обрушиться на обидчика. — Ты чё, не знаешь? — Мичи парировал с притворным удивлением, заставляя свою улыбку стать еще шире и язвительнее. — Он же меняет партнеров, как перчатки! Это очевидный факт. Как его «возлюбленный» ты должен об этом знать. Санзу резко замолчал. Ярость в его глазах сменилась на мгновение растерянностью. Он не стал оправдывать Майки. Но в его голове, словно тревожная вспышка, пронеслась мысль: Откуда он знает? Неужели Ханагаки снова в контакте с кем-то из «Тосвы»? Значит, нити, связывающие их с прошлым, не оборваны до конца, и всё ещё шепчут ему на ухо? — А-а-а, — тянул сидящий омега, ловя замешательство своего собеседника. — Так ты даже это не оправдываешь. Значит, знаешь об этом. В этих словах не было ни капли удивления — лишь горькое, окончательное понимание. И в тот же миг взгляд Такемичи преобразился. Вся боль и ярость, что клокотали в нем секунду назад, уступили место холодному, кристально чистому презрению. Но направлено оно было не на отсутствующего Майки, а на того, кто стоял перед ним. Он смотрел на Санзу с отвращением, презрением к его покорности, к готовности мириться с унижением, лишь бы оставаться рядом. Они поменялись ролями. Теперь уже брюнет, выпрямившись во весь рост, смотрел на него словно сверху — с высоты собственного, пусть и разбитого, но достоинства. Он видел перед собой не соперника, — а жалкого, ничтожного человека. Именно этот взгляд — полный не презрительного гнева, а почти что жалости — добил Санзу больнее, чем самое изощренное оскорбление. Чтобы хоть как-то восстановить позиции, ему нужно было немедленно нанести ответный удар, найти самое больное место. — Мне даже интересно узнать, кто же у такого, как ты, является партнером? М? Бракованный омега, — он снова «ткнул» взглядом в чокер, пытаясь вернуть себе ускользающее преимущество. — А это, — коснулся пальцами кожаный ремешок. На губах расцвела гордая, вызывающая улыбка. — Подарок от Манджиро~ Чего за своим половым партнером-то не следишь? Или он тебе ничего не дарил? — Что? — Санзу отшатнулся, будто от удара. Майки никогда не дарил ему подарков. Никаких. А этот чокер… являлся знаком принадлежности. Публичное заявление о том, что этот омега занят. И Майки подарил это Ханагаки. — Тебе повторить? — насмешливо, с издевкой в голосе, продолжил Такемичи, наблюдая, как рушится защитная стена Харучиё. — Подарок от Сано Манджиро. А тебе, смотрю, он ничего не подарил. Ни-че-го, — нарочито растянул последнее слово, вкладывая в него всю горечь собственных невысказанных обид. — Подарок… — розоволосый пробормотал, и его разум отчаянно защелкнулся, пытаясь найти опору. И в этот момент он с ужасающей ясностью вспомнил слова Майки, сказанные с ледяным безразличием: «Тебе всё равно не занять его место, понятно, Санзу?» — Ты лжешь! — выкрикнул Санзу, но даже ему самому слышна была фальшь в собственном голосе, пробивающаяся сквозь напускную уверенность тревожной дрожью. Сердце бешено колотилось, отказываясь верить в очевидное. — Майки не мог… — его взгляд снова прилип к чокеру, изучая каждую деталь, ища подвох, но находя лишь подтверждение страшной догадке. Затем он поднял глаза на Ханагаки. Взгляд, против воли, снова прилип к кожаному ошейнику на шее. Он изучал каждую деталь с отчаянной надеждой обнаружить подвох, фальшивку, хоть что-то, что позволило бы назвать это ложью. Но чем дольше он вглядывался, тем явственнее понимал: перед ним — качественная, дорогая вещь, выбранная со вкусом и явно намеренно. И это осознание лишь укрепляло страшную догадку, превращая её в неопровержимую истину. — Может. Выглядишь довольно жалко, — констатировал Мичи. — Чего растерялся? Как же так, Майки-кун и не подарил тебе ничего? Неужели ты ему настолько неважен? Ха-ха-ха! Между тем их напряженный диалог, полный страстей и язвительных выпадов, не мог остаться незамеченным в этом оживленном уголке парка. Мимо них то и дело проходили люди: парочки, сплетенные руками и поглощенные своим счастьем, семьи с шумными детьми, тянувшими родителей к аттракционам. Многие из них, заслышав повышенные, хотя и приглушенные голоса, замедляли шаг. Их взгляды, полные праздного или осуждающего любопытства, скользили по двум молодым людям, яростно выяснявшим отношения на публике. Некоторые прохожие, делая вид, что поправляют шнурки или выбирают ракурс для фото, намеренно задерживались поблизости, явно «грея» уши в надежде уловить пикантные детали этой ссоры. Чтобы потом рассказать друзьям историю о двух глупых омегах, устроивших драму на ровном месте. — Хватит врать! — закричал розоволосый, его нервная система была на пределе. — Майки тебя только поимел, и всё! Настоящего Майки же только я познал! Он выпалил это с надрывным убеждением, вкладывая в слово «настоящего» всю глубину своей болезненной одержимости. Для него существовал некий истинный, сокровенный образ Майки, доступный лишь ему, — образ, который он сам и создал в своём воображении. Это был образ, который Санзу тщательно лелеял, возводя вокруг него целый культ. Именно эта слепая вера в свою избранность и заставляла его цепляться за иллюзию, что лишь он один способен вынести и принять ту опасную, граничащую с жестокостью страсть, что таилась в Манджиро. Потому признание, что другой тоже прикоснулся к этой тайне, грозило разрушить весь хрупкий мир, который он так старательно выстраивал годами. — Настоящего? — Такемичи на мгновение задумался, а потом до него дошло. Его лицо вытянулось от изумления. — О чём ты? Ты о том, что в сексе любит избивать и насиловать? Санзу резко замолчал. Его как обухом по голове ударило. Майки… Майки действительно попытался открыться этому человеку. Не просто использовал его, а доверил самую сокровенную, тёмную и неконтролируемую часть своей души — ту самую, которую он боготворил. — И ты этого не выдержал? — с вызовом прошипел Санзу, и в его голосе слышалась отчаянная попытка вернуть себе крупицу достоинства. Он цеплялся за свой искажённый идеал, как утопающий за соломинку. — Таков настоящий Майки! Но вместо ожидаемой злости или оправданий он увидел нечто совершенно иное. Ханагаки медленно, с какой-то усталостью покачал головой. И в его глазах, прежде полных гнева и боли, появилось нечто, что ранило Харучиё куда сильнее, — жалость. Она была страшнее презрения, потому что обнажала всю глубину его жалкого положения. — Ты просто позволял его внутреннему зверю себя терзать? Ты ещё более жалок, чем я могу себе представить. Что ж, такие омеги-терпилы Майки по душе, я смотрю! Он глубоко вздохнул, и в этом вздохе слышалось окончательное опустошение. Вся борьба, всё напряжение разом покинули его, оставив после себя лишь горький осадок и ледяную, всепоглощающую усталость. Его голос, когда он заговорил снова, стал абсолютно ровным, почти безразличным, и от этого прозвучавшие слова оказались ещё страшнее. — Знаешь что? Можешь этого шлюхана забирать себе. На фразе «шлюхана» в Санзу что-то сорвалось, стало той самой каплей, что переполнила чашу терпения. Что-то окончательно и бесповоротно сорвалось. Вся накопившаяся ярость, вся горечь обиды, унижение и невыносимая боль слились в единый, слепой порыв. С криком, больше похожим на вопль раненого зверя, теряющего последнее, что у него есть, он бросился вперёд, отчаянно занося кулак. Но удар так и не достиг цели. Чья-то высокая и надёжная спина, решительно вставшая щитом между ним и Такемичи, приняла на себя всю силу его ярости и весь огонь ненавидящего взгляда. — Да как ты смеешь так к нему относиться! — проревел Санзу, поднимая глаза. Перед ним стоял Казутора. Кулак омеги встретил неожиданное сопротивление — твёрдые, как сталь, пальцы альфы обхватили его кулак, предотвращая ненужное кровопролитие. К счастью, при нём не оказалось ничего острого или колющего. В следующее мгновение к ним подбежали Чифую и Баджи, привлечённые криками. — Что здесь происходит?! — рявкнул Чифую, его взгляд сразу же наткнулся на блогера. — Ты охуел, на Такемучи руку поднимать?! Баджи, не утруждая себя словами, грубо схватил Харучиё за плечи, с силой встряхнул его, пытаясь не столько удержать, сколько вывести из состояния аффекта. — Санзу! Какого хуя ты творишь?! Схваченный в тиски, розоволосый, не в силах вырваться из железной хватки, вцепился в плечи Кейске в ответ. — Баджи! Вот ты мне как раз и скажи! — он почти кричал, теряясь в гуще своих эмоций. — Этот уёбок же врёт! Он врёт, что они с Майки… — Такемучи встречается с Майки, — холодно и чётко произнёс Баджи, прерывая его. — Это правда. Ладони, которые ещё миг назад крепко держали куртку Кейске, начали ослабевать. Пальцы разжались, а сам мужчина отступил на шаг назад, да и сам альфа не стал дальше удерживать. — А? В-встречаются? — проговорил он; тон его стал тоньше и растеряннее. Слова шли с трудом, будто наперекор тому чувству, что медленно разливалось по груди: удивление и растерянность. Он думал… он был до мозга костей уверен, что даже если Майки и позволял себе мимолётную слабость с Ханагаки, это не значило ровным счётом ничего. Мимолётная прихоть, способ утолить физический голод — не более того. Но это слово — «встречаются» — прозвучало как приговор. Оно означало нечто неизмеримо большее: признание, право находиться рядом не только в постели, но и в жизни. Ту степень близости, которой у него не было никогда и, как с жестокой ясностью осознал Санзу, никогда уже не будет. Он попытался сжать кулаки, впиться ногтями в ладони, чтобы через физическую боль заглушить боль душевную, остановить дрожь. Но тщетно. Предательская влага выступила на глазах. Майки никогда не удостаивал его таким предложением. Никогда не смотрел на него тем особым взглядом, в котором читалось не просто желание, а — то самое, настоящее, — о котором омега лишь мечтал. И его победил Ханагаки Такемичи. Дефектный омега. Тот, кого все считали посмешищем, пустым местом. Победило то самое «несравненное». — Чего такое лицо скривил? — раздался спокойный голос Такемичи. Тот уже стоял, слегка опираясь на Казутору, и смотрел на Санзу с безразличием. — Ты же рад должен быть. Майки будет тебя потрахивать и дальше. Санзу больше не мог этого выносить. Не сказав больше ни слова, резко развернулся, убегая прочь, чтобы сохранить остатки собственного разбитого эго, отказываясь верить в происходящее. Его гордая осанка сменилась сгорбленными плечами побеждённого. Чифую, проводив скрывшуюся в сумерках фигуру долгим, тяжёлым взглядом, медленно подошёл к своему другу. — Ты как? — мягко положил руку на плечо партнёра. — Я понял, кто это был. Этот шизик и в «Свастонах» был отбитым, помешанным на Майки чудиком. Не обращай внимания. Такемичи не отвечал. Он продолжал смотреть в пустоту, туда, где растворился Санзу, словно пытаясь разглядеть в сгущающихся сумерках призрак своего разбитого доверия. Наконец, он перевёл взгляд на Мацуно. Его глаза, обычно сиявшие тёплым, живым светом, теперь были иными. В них не было ни слёз, ни гнева — лишь глубокая, бездонная пустота, будто все чувства выгорели дотла, оставив после себя лишь холодный пепел. — Я расстанусь с Майки-куном, — тихо, но очень чётко произнёс он. Казутора и Баджи с удивлением и тревогой посмотрели на него. — Такемучи, — осторожно начал Баджи, тщательно подбирая слова. — Санзу всегда был… таким отбитым. Не воспринимай его слова всерьёз. — Майки же его трахал, да? — прямо спросил омега, взглянув на явно растерянного Кейске. Тот потупил взгляд и промолчал. Но его молчание было красноречивее любых слов. — Мне незачем быть с человеком, который мне изменяет, — голос Такемичи дрогнул. Он закрыл лицо руками, пытаясь сдержать подкатывающие слёзы. — Зря я тогда принял его предложение… Зря. — Последние слова прозвучали горько, полные самоедства и сожалений о том, что уже нельзя было вернуть. Чифую молча обнял его, притянув к себе. Он не произносил ни слова — не потому что не находил их, а потому что понимал: сейчас любые фразы, даже самые благонамеренные, будут звучать фальшиво. Его друг не нуждался в пустых утешениях. — Можно я… можно я поеду домой? — уткнувшись лицом в плечо друга, выдохнул Мичи. — Ты не хочешь побыть со мной? — тихо спросил Чифую, в глазах его читалась тревога. — Нет… я хочу побыть один, — покачал головой омега, не отрываясь от надёжного плеча.