Легенда о красной нити судьбы

Воздух между тремя друзьями сгустился, становясь почти осязаемым, пропитанным напряжением, что висело в пространстве, как густой туман. Тяжёлое, гнетущее молчание нарушалось лишь прерывистыми, слишком громкими вдохами Такемичи — каждый из них давался ему с видимым усилием, будто что-то мешало поглощать воздух. Казалось, одно неловкое слово, один неосторожный взгляд — и он сорвётся в бездну отчаяния, из которой уже не будет возврата. Чифую, стоявший рядом, сжал его плечо чуть крепче, чем собирался, — в этом прикосновении сквозила беспомощная попытка удержать друга, передать ему хоть частицу своей силы, своей веры в лучшее. Он боялся отпустить, боялся, что стоит ослабить хватку — и партнёр просто исчезнет, растворится в собственной боли. Страх за него сковывал движения, обжигал грудь, заставлял сердце биться неровно и тяжело. — Может… ты останешься у нас? — тихо произнёс Мацуно, и его голос дрогнул; в нём слышалась тревога и искренняя мольба. — Я просто думаю, что тебе сейчас лучше не оставаться одному… — Отвезите меня… к этому ублюдку домой, — он сделал паузу, и в ней слышалось окончательное решение, принятое где-то в самых потаённых глубинах израненной души. — Хочу побыть один. Казутора по своей натуре всегда был человеком, которому далеко не всё равно на душевные терзания друзей — эта забота о близких составляла основу его характера. Он ценил друзей не меньше других; его обычный способ проявления заботы был таков: слова, дающие мотивацию, или же он искал способ решить проблему. Однако на этот раз он лишь безучастно пожал плечами — жест вышел слишком уж безэмоциональным, словно он нарочно отгородился от происходящего. Равнодушие Ханемии на самом деле не было настоящим безразличием — оно служило маской, надёжно скрывающей истинные мысли. Ему хотелось спрятать свои опасения, которые он не хотел выносить сейчас, чтобы не усугубить ситуацию ещё больше. — Один так один, — равнодушно бросил альфа. — Хорошо. — Казутора! — резко оборвал его Чифую, и в его глазах вспыхнул огонь возмущения, смешанного с недоумением. — Как можно быть таким бесчувственным? Но Ханемия, не удостоив даже взглядом, уже развернулся к машине. Сейчас инстинкты его омеги кричали внутри, разрывая на части: волна заботы о друге переполняла, смешиваясь с желанием защитить. Слишком много эмоций — тревога, страх потери… Было глупо ругаться из-за такого пустяка, выяснять отношения в этот момент, когда рядом стоял человек в шоковом состоянии: глаза его были пустыми, а лицо — бледным, без единой эмоции. Неизвестно, какая реакция последует. — Пойдёмте к машине, — добавил он. Чифую тяжело выдохнул, словно пытаясь вытолкнуть из груди нарастающее чувство бессилия. Он бросил короткий взгляд на Такемичи — тот всё ещё оставался безразличным к компании. Молча, не обменявшись ни словом, они направились к машине. Мацуно сел за руль, а Ханагаки забрался на заднее сиденье, устроившись у окна, и тут же отвернулся к стеклу. Через некоторое время машина тронулась с места, двигатель тихо заурчал, медленно вливаясь в поток вечернего Токио. Город за окном оживал в своём привычном ритме, но для троицы внутри он казался слишком чужим. Улицы, освещённые неоновыми вывесками и фонарями, мелькали в окнах, создавая калейдоскоп света. Высокие здания с яркими рекламными щитами, на которых мелькали улыбающиеся лица и призывные слоганы, контрастировали с мрачной атмосферой в салоне. Прохожие, спешащие по своим делам, растворялись в толпе — их фигуры становились размытыми силуэтами в свете. Иногда мимо проносились мотоциклы, их рёв на мгновение заглушал гул двигателя, напоминая о далёком прошлом. Мужчина, крепко держа руль, бросал украдкой взгляды в зеркало заднего вида, пытаясь поймать отражение лица друга. Тот сидел неподвижно, прижавшись лбом к холодному стеклу; его глаза следили за мелькающими огнями, но взгляд оставался отрешённым. Не выдержав этой тишины, что давила на него грузом, он решил попытаться пробиться через стену молчания партнёра. Только вот Ханагаки упрямо молчал. Он сжал руль сильнее — так, что костяшки пальцев побелели. Молчание пугало его гораздо больше, чем если бы тот разразился истерикой. Истерика была бы понятной, предсказуемой реакцией, которую Мацуно знал, как встретить: он мог бы обнять друга, выслушать, дать выплеснуть эмоции. Но эта холодная, непроницаемая тишина была словно пропасть, в которую он не знал, как заглянуть — не говоря уже о том, чтобы вытащить оттуда. Он бросил взгляд на сидящего рядом Казутору, надеясь на поддержку, но тот лишь смотрел прямо перед собой; его лицо оставалось непроницаемым. Машина продолжала двигаться по ночной Японии, и пейзаж за окном постепенно менялся. Они выехали на более тихую улицу, где суета центра уступила место спокойствию жилых кварталов. Фонари отбрасывали мягкие жёлтые круги на асфальт, а редкие деревья, высаженные вдоль дороги, шелестели листвой под холодным вечерним ветром. Наконец, они подъехали к дому Манджиро. — Такемучи! — выкрикнул Чифую, высунувшись из машины. Его голос дрогнул от беспокойства, сорвавшись на высокой ноте, полной отчаяния и мольбы. — Я завтра позвоню, слышишь? Если не ответишь — я приеду сам! Ты же… — он запнулся, не находя слов, чтобы выразить всё, что рвалось из груди: страх за друга, желание защитить, надежду удержать его от необдуманных шагов. Такемичи остановился на полпути; спина напряглась, словно он боролся с самим собой, решая, стоит ли обернуться. Но всё же решился — повернулся, и в его глазах, освещённых слабым светом, мелькнула тень усталой решимости, смешанной с благодарностью. — Чифую, спасибо за заботу, но дай мне самому решить мои же отношения, — в этих словах не было ни злости, ни раздражения — только спокойная, но непреклонная решимость, которая резанула Мацуно по сердцу острее любого крика. Он снова развернулся, не добавив больше ни слова, и направился домой. В чужой дом. Баджи, всё это время наблюдавший, присвистнул сквозь зубы и покачал головой. — Майки ожидает полный пиздец, — пробормотал он, и слова эти вырвались с тяжёлым выдохом, словно он пытался вытолкнуть из себя накопившееся раздражение. — Этот ебаный фанатик Харучие, блять… Губы, плотно сжатые, искривились в горькой гримасе, выдавая смесь раздражения, разочарования и беспомощности, которые боролись внутри него. Баджи всегда был человеком действия, привыкшим решать проблемы кулаками или громкими словами, но сейчас он чувствовал себя зажатым в угол, неспособным просто ворваться и исправить всё, как в старые времена. Это бессилие разжигало в нём гнев, направленный не только на ситуацию, но и на того, кого он считал виновником — Харучие, чьё даже имя звучало как проклятье. — Слушай, ну та фотография… она прям реально на что-то наталкивает, — сказал Ханемия, бросив взгляд на омегу. Кейске нахмурился, отрываясь от своих мыслей. — Какая ещё фотография? — спросил он недоумённо. Чифую, не говоря ни слова, достал из кармана телефон. Он разблокировал экран, быстро пролистал галерею и протянул телефон Баджи, не встречаясь с ним взглядом. На экране высветилось то самое фото: сидящие в кафе Санзу и Манджиро. — Это не фотошоп? — скептически спросил Кейске. На что омега фыркнул, качая головой. — Дурак, что ли? Это настоящая фотография, — ответил он резко, после чего ещё раз качнул головой и отвёл взгляд к входу в многоквартирный дом, где только что скрылся его партнёр. Казутора кивнул, подтверждая подлинность снимка. — Либо Майки играет на двух фронтах, — нахмурил брови один из альф, — либо, как ты и сам сказал, этот ебаный фанатик Санзу его жестоко подставил в глазах Такемичи. Он слишком хорошо знал своего друга — знал его хрупкость, скрытую за внешней стойкостью. Его способность держаться даже в самые тёмные моменты, когда «мир» рушился, а он стоял, сжимая зубы, не давая слабости прорваться; и его привычку прятать боль за улыбкой — фальшивой и вымученной, или молчанием, скрывающим бурю внутри. Губы сжались в тонкую линию, выдавая не только тревогу, но и глубокое чувство вины за то, что он не смог уберечь друга от этой боли. — Боюсь, всё это доведёт Такемичи до больницы, — вздохнул омега, принимая свою бессильность перед ситуацией. — Он слишком много подавителей выпивает. Баджи молчал, уставившись в тёмное окно машины, где отражались далёкие огни города. В его мыслях крутились мрачные картины: вместо Такемичи в больницу мог угодить сам Майки, если срыв накроет его внезапно, как неумолимая буря, разрывая всё на части. Казутора, уловив всю серьёзность ситуации, незаметно достал свой телефон из кармана и быстро набрал сообщение Майки: «Надо завтра срочно встретиться, приходи в кафе по адресу ***** в 10:00». Он не стал оглашать это при Чифую — сейчас было не время добавлять масла в огонь, когда эмоции и так кипели, грозя перерасти в конфликт; лучше подождать, действовать осторожно. Ханемия убрал телефон обратно, скрестив руки на груди, и бросил быстрый взгляд на любимого, маскируя беспокойство нейтральной улыбкой, пока внутри бушевала тревога за всех них.

***

Тем временем Такемичи переступил порог пустой квартиры. Владельца давно не было здесь — его присутствие, когда-то наполнявшее это место теплом и знакомым ароматом, теперь растворилось, оставив лишь холодную пустоту. Для него это место было теперь лишь временным убежищем, лишённым тепла и знакомых ароматов, что только усиливало внутреннюю пустоту. Он разулся у входа, аккуратно поставив ботинки на резиновый коврик. Опершись о холодную стену, Такемичи медленно сполз вниз, усевшись на пол. Его колени подогнулись, а спина прижалась к твёрдой поверхности, словно он искал в ней опору, которой так не хватало в этом безжалостном мире. Обхватив колени руками, пальцы сжались, словно пытаясь удержать ускользающее тепло в теле. Омега не знал, что делать дальше — его мысли кружились в вихре смятения, не давая ухватиться за мысль. Их отношения с Майки и без того трещали по швам в последнее время — полные недосказанностей, молчаливых обид, которых слишком много накопилось. А теперь ещё эта горькая правда: у Майки есть любовник. Любовник, которого Майки трахал с жестокостью, не знающей границ — с той дикой, почти звериной страстью, которая была частью его альфа-сущности, неукротимой и пугающей. Такемичи представлял, как Манджиро, с его холодными глазами и резкими движениями, отдаётся этой страсти, не сдерживая себя, позволяя своей истинной натуре вырваться наружу. Он видел в воображении сцены, полные животных инстинктов: сильные руки гонщика, сжимающие запястья Санзу, оставляющие красные следы, засосы… Эта жестокость, которую Такемичи испытал однажды… но для этого розоволосого, судя по всему, она была желанной, почти священной. Любовник, который покорно принимал всё — удары, синяки, засосы, — словно они были доказательствами их связи. Мичи закрыл глаза — перед ним возник образ: бледная кожа, покрытая багровыми отметинами, следы зубов на шее, синяки, и этот розоволосый, возможно, улыбающийся сквозь боль, принимающий её как дар. Но мысль о том, что кто-то другой принимал эту жестокость с такой готовностью, разрывала его сердце, заставляя чувствовать себя чужим, ненужным, словно его место рядом с Манджиро было украдено. Любовник, который слепо обожал его альфу, даже когда тот уходил к другим омегам, не тая своих измен. Он знал о неверности Майки — знал о его мимолётных связях, о случайных омегах, которые появлялись и так же быстро исчезали. Теперь же оно обрело лицо — в виде Санзу, чья улыбка на той фотографии была одновременно нежной и вызывающей, полной уверенности в своей роли. Этот человек, судя по всему, не просто мирился с изменами альфы, но принимал их как часть его натуры, как цену за право быть рядом. Такемичи почувствовал, как в горле встаёт ком, а глаза жгут непролившиеся слёзы. Он не мог понять, как можно любить так безоглядно, так безнадёжно, позволяя Манджиро возвращаться снова и снова, несмотря на причинённую боль. Любовник, который принимал его «истинного» — ту первозданную, неукротимую сущность, которую Ханагаки так боялся увидеть в полной мере. В нём жила тьма, дикая и необузданная, которая проявлялась в редкие моменты, когда он терял контроль. Мичи видел её лишь мельком… Эта сущность пугала, заставляя сердце сжиматься от страха. Безусловно, он любил Манджиро, но боялся этой его части — боялся, что она поглотит всё, что между ними было. А этот любовник, судя по всему, не только не боялся, но и обожал эту тьму, принимая её как неотъемлемую часть, как его истинное «я». И эта мысль была невыносимой — она заставляла его чувствовать себя слабым, неполноценным, словно он никогда не сможет дать Майки того, что давал ему этот другой. — Получается, ему недостаточно меня одного, — прошептал он в тишь огромной квартиры. Он любил Манджиро за нежность, что возвращала его к давно забытому чувству безопасности. За заботу, что проявлялась в каждом его жесте — от лёгкого касания плеча до внимательного взгляда, улавливающего малейшие тени грусти. За искренность, что светилась в его глазах, таких глубоких и честных, что в них хотелось раствориться, доверяя всё без остатка. За умение быть рядом молча, не требуя слов, но наполняя тишину ощущением, что всё на своих местах. За силу, что не выставлялась напоказ, но давала уверенность, что в их маленьком мире есть место для любви и покоя. Но ярче всего помнил, как Манджиро вытащил его из пучины тяжёлой течки. Когда жар и боль сливались в кошмар, а инстинкты заглушали разум, альфа не отвернулся. Он остался. Ухаживал: приносил воду, укрывал одеялом, когда омегу знобило, и осторожно гладил его по волосам, пока тот не засыпал. В те моменты он смотрел на него так, словно тот был единственным светом во тьме. Ему казалось, что они наверстывают те упущенные двенадцать лет разлуки, шаг за шагом строя мост через бездну времени. Но теперь всё это предстало в ином свете: Ханагаки Такемичи — всего лишь трофей в коллекции, красивый экспонат, легко заменимый на другого. Он чувствовал себя ненужным, лишним, словно его любовь, его преданность, его жертвы были ничем. Кто-то другой был достоин — тот, кто принимал его тьму, его измены, его жестокость без вопросов, без страха. Омега всё ещё сидел на холодном полу пустой квартиры, прижавшись спиной к ледяной стене, которая, казалось, была единственным, что ещё удерживало его от падения в бездонную пропасть отчаяния. Полумрак комнаты обволакивал его в своих объятиях и тихонько убаюкивал. Пальцы невольно потянулись к шее, расстёгивая чокер. Он взял его в руки, разглядывая, словно ища в простом аксессуаре ответы на мучившие вопросы. Зачем Майки подарил его? Что он значил для него? Была ли в этом хоть капля искренности? Слёзы медленно скатились по щекам, тёплые и неудержимые, размывая грани реальности и оставляя солёный привкус на губах. Он прижал чокер к груди так крепко, что ткань впивалась в кожу, словно пытаясь удержать невидимую нить, всё ещё связывающую его с Майки — ту тонкую, хрупкую связь, которая, как ему казалось, была сильнее любых уз. Такемичи верил, что их связь — нечто большее, чем просто узы альфы и омеги, чем инстинкт. Но теперь эта вера рассыпалась, как песок сквозь пальцы, оставляя лишь после себя пустоту. Каждая крупица этой веры — воспоминания о нежных прикосновениях, о заботе во время течки и после неё, о тёплой улыбке, обещаниях, что всё будет хорошо, — медленно растворялась. Его недавно построенный идеальный мир рушился слой за слоем. Он потерял не просто идеального альфу — Сано Манджиро, а спасителя, свет во тьме, того, кто мог исцелить все раны. Грудь сдавило в тисках, дыхание перехватывало, а тело казалось тяжёлым, неподъёмным. Он свернулся калачиком на полу, всё ещё сжимая чокер, и в этот момент квартира вокруг стала ещё холоднее, слишком чужой. За окном Токио жил дальше, но для Такемичи время остановилось, заморозив его в этой боли, где одиночество было единственным спутником, а слёзы — единственным выражением того, что осталось от его сердца. Внутренняя сущность затихла, словно притаилась в глубинах сознания. Хозяин мог подумать, что она умерла — тишина внутри стала оглушительной, пульс сущности замедлился. Но вместе с сущностью умирает и хозяин тела: без неё омега и альфа не могут жить, их связь — как корни дерева, питающие ствол, — разрыв приведёт к увяданию, медленной агонии, где тело слабеет, а разум мутнеет от потери. Сущность может уснуть долгим сном, погрузившись в забытие, как медведь в зимнюю спячку, ожидая пробуждения от внешнего толчка — феромонов, опасности или каких-то сильных эмоций, — но не умереть. — Ну вот… бракованный омега оказался недостаточно хорош, — прошептал он, и в голосе сквозила бесконечная усталость, смешанная с самоиронией. Сердце сжалось от этой мысли, а мир вокруг потускнел ещё сильнее. Такемичи мечтал о простом счастье — о любви, о мирном будущем с тем, кто видит в нём не объект, а равного партнёра. Но если его возлюбленный — безумный насильник без тормозов, жаждущий множества омег, то как найти в этом место для себя? — Я что… должен присоединиться к этому «недо»-гарему и смотреть, как твоя любовь с кем-то ебётся, лишь бы ему хорошо было?! А потом принимать его «истинного», когда он тебя ни во что не ставит?! Слова с криком вылетели из горла, полные ярости и отчаяния, и Ханагаки ударил кулаком по полу. Холодный паркет отозвался глухим стуком, но это не принесло облегчения. Злость теперь бурлила в нём, как кипящая лава, выжигая слёзы, оставляя лишь жгучее чувство несправедливости. В его глазах идеальный Санзу вдруг предстал жалкой тряпкой — покорной, безвольной, готовой на всё ради крох внимания Манджиро. Его желудок сжался от отвращения, как будто он проглотил что-то горькое, и он отвернулся от воображаемого образа, сжимая кулаки: ногти впились в ладони, оставляя следы. Эта картина разрывала душу — видеть, как кто-то, кого он поначалу посчитал достойным соперником, на деле оказался покорной игрушкой в руках Майки, — это было унизительно не только для Харучиё, но и для него самого, для их всех. Такемичи не хотел такой участи, не хотел становиться частью этой извращённой игры. — Да лучше уж перебиваться подавителями, чем быть куклой для траха. Но воспоминания о заботе Майки всплывали непрошено. Они приходили одно за другим, яркие и болезненные: нежные прикосновения, когда его пальцы скользили по коже с такой осторожностью, словно он был хрупким сокровищем. Он помнил, как альфа обнимал его, как руки обхватывали талию, притягивая ближе, а дыхание теплило шею, а после нашёптывал нежные слова. Такемичи вытер слёзы рукавом, пытаясь собраться. — Ах, я ведь просто хотел быть счастливым, — вздохнул он, и в голосе сквозила тоска, бесконечная и глубокая, как океанская бездна, где тонули все мечты. Слова вырвались тихо, почти шёпотом, но в этой тишине они прозвучали как крик души, эхом отразившись от пустых стен и вернувшись к нему же, полные горечи. Ханагаки опустился на корточки, обхватив голову руками: пальцы впились в волосы, спутывая их, словно пытаясь вырвать из головы эти мысли. Если он не сыграет роль «хорошей» куклы, его просто выкинут из этой квартиры, отобрав всё, что дал Майки — от крыши над головой до иллюзии стабильности. Но подчиняться? Нет, это было выше его сил — цепи, которые он не готов надеть. Он, конечно, боялся ту самую тёмную сущность альфы — зверя, сидящего в нём, — ту первозданную тьму, что иногда мелькала в чёрных глазах. Этот зверь пугал его до дрожи, заставлял сердце замирать в груди, потому что в нём была неконтролируемая ярость, жажда доминирования… Но одновременно он был готов её принять без сомнений, если бы Майки открылся ему полностью, доверился, показал эту сторону как часть себя. Мичи любил его целиком и без остатка, даже спустя столько лет, и в глубине души он верил, что мог бы укротить этого зверя, стать для него якорем. Только вот тот сам не хотел ему полноценно открыться, излить душу, поделиться той болью, что таилась в глубине. Вместо этого, как оказалось, Харучиё принимал всё — знал о его тёмной части, купался в ней. А как Ханагаки только-только коснулся этой тьмы, альфа моментально закрылся и не посчитал нужным поговорить нормально, объяснить, довериться. Эта закрытость ранила глубже, чем измена. Манджиро должен смотреть только на него. Быть верным только ему. Он должен жить только ради него. Одержимость накрыла его внезапно, как волна, смывая остатки разума, оставляя лишь первозданную нужду — обладать своей парой полностью, без остатка, без делёжки с кем бы то ни было. Альфа должен жить ради него — просыпаться с мыслями о нём, дышать им, существовать только в его мире, где нет места Санзу, нет места другим омегам. Он знал, что это безумие — требовать такого от Сано, альфы, чья натура была свободной, дикой, как ветер, — но не мог остановиться. В его идеальной жизни этот завидный гонщик становился его собственностью, цепью, что он сам накинет, чтобы удержать, чтобы не потерять снова те двенадцать лет, что разорвали их. Одержимость шептала: «Он твой, только твой, и, если нет — уничтожь всё, что стоит между». Это пугало его самого. Но одно он понимал точно: Манджиро должен быть его — полностью, без остатка, или ничего не будет вообще. — Просто съеду к Чифую… — подумал он вслух, но апатия уже охватила его целиком, заставляя хотеть лишь лечь и ждать той встречи, где всё решится окончательно. Боль внизу живота подступила тихо, а потом накрыла с головой, напоминая о хрупкости тела, о его природе омеги, что всегда была его слабостью и проклятием. Такемичи встал, пошатнувшись слегка; его ноги подкосились, как у пьяного, а рука инстинктивно прижалась к животу, пытаясь унять спазм. Комната качнулась перед глазами, стены поплыли, но он заставил себя двигаться, шаркая ногами по паркету. Он не помнил, как оказался в ванной. Зеркало отразило его бледное лицо с красными глазами и растрёпанными волосами; даже в полутьме он смог рассмотреть себя в ужасающем виде. Рука потянулась к аптечке на полке, роняя какие-то коробки, пока не нащупала пузырёк с таблетками — подавителями, что стали его спасением и ядом одновременно. Он проглотил сразу несколько, не считая, запивая водой из-под крана, что текла холодной струёй, обжигая горло. Таблетки были горькими, как его мысли, но он заставил себя проглотить их, чтобы заглушить не только физическую муку, что пульсировала внизу живота, но и душевную пустоту. То колье из чёрного бархата, украшенное тонкой чёрной лентой в качестве одного из ремешков и украшающее посередине металл, державший маленький белый кристалл, всё ещё находилось в крепких пальцах одной из рук омеги. Таблетки, проглоченные впопыхах, уже начали растворяться в желудке; их горький привкус всё ещё стоял во рту, смешиваясь с солёным вкусом слёз и металлическим оттенком крови от прикушенной губы. Они начнут действовать скоро — через минуты, может, полчаса, — притупляя боль внизу живота, что пульсировала, как напоминание о его хрупкости, о ужасной природе, что всегда предавала его в моменты слабости. Но он знал, что это лишь временно. Такемичи оторвался от раковины, его руки соскользнули по холодному фаянсу, оставляя влажные следы, и он медленно, шаркая ногами, направился в спальню. Он не включил свет — не было сил, да и зачем? Полумрак был его союзником, скрывающим заплаканное лицо. Апатия заставляла его хотеть лишь одного — лечь хотя бы на кровать. — А может, вызвать его сейчас? Но быстро понял: не готов. Он хотел позвонить, выплеснуть всё — боль, злость, любовь, что жгла изнутри… Он не готов — не готов услышать правду, что может разрушить всё, или, хуже, ложь, что продлит эту пытку. Нужно время — хоть немного, чтобы собраться с силами и принять неизбежное. Тело перевернулось на бок, подтянув колени к груди, словно ребёнок, ищущий защиты, и прижал чокер к губам, вдыхая его запах — слабый след Майки, что был одновременно призрачным утешением и мучением. Он хотел быть сильным, хотел надеть маску уверенности, но сейчас, в этой холодной квартире, он чувствовал себя лишь тенью себя прежнего — разбитого, но всё ещё цепляющегося за надежду. Однако руки сами потянулись к телефону, лежащему в кармане его джинс. Тело как будто действовало отдельно от разума, подчиняясь той одержимости, что не давала покоя даже в апатии. Это было инстинктом, что прорвался сквозь усталость — нужда услышать его голос. Сопротивляться сил на это не было, да и желание было слишком сильным. Он вытащил телефон: экран засветился в темноте голубоватым сиянием, освещая его бледное лицо. Пальцы скользнули по экрану, набирая номер гонщика. Сердце заколотилось чаще; он прижал телефон к уху, где гудки пошли — один, два, три… — Алло? Ну как прошёл поход в парк? — раздался бодрый голос Сано на другом конце. В его тоне сквозила лёгкость, почти игривость, как будто ничего не изменилось, как будто мир не рухнул для Ханагаки Такемичи всего несколько часов назад. Он молчал, а на лице появилась слабая, горькая улыбка. Майки позвал снова; его голос в трубке стал чуть настойчивее, выдавая лёгкую тревогу: — Алло? — Отлично, — прошептал тихо, почти неслышно. Омеге не хотелось поддерживать общение, не хотелось притворяться, лгать или выплёскивать правду — просто хотелось услышать голос того, кто его предал. Не больше, ни меньше. Альфа на том конце линии тоже замолк. Он и сам не знал, о чём же спросить: слова застревали в горле, интуиция подсказывала беду, но разум цеплялся за нормальность, за ту иллюзию, что всё в порядке. — Всё ли хорошо, Такемичи? — спросил он наконец с беспокойством; тон его стал серьёзным, полным заботы, а главное — он был искренним. — Да, замечательно. Узнал кое-что новое, — ответил своему собеседнику ровным, безэмоциональным голосом, словно читая по бумажке. — Обязательно на встрече расскажу. Ты же придёшь, да? — Конечно, мы же договаривались, — ответил альфа. И снова повисло молчание. — Зачем ты мне подарил чокер? — вдруг спросил брюнет, не давая времени даже ответить; слова полились потоком. — Знаешь, он для меня подобен ошейнику. Думаешь, я твоя личная собачка на привязи? Тяф-тяф, Манджиро… Он посмеялся в трубку, но смех вышел горьким, язвительным, с привкусом боли, что разъедала горло, — резкий, надломленный звук смеха, больше похожий на всхлип, чем на радостный. Этот смех был сарказмом, маской, что скрывала бурю внутри, но он вырвался непроизвольно — как крик души, что не могла больше молчать. Всё ещё помня о Санзу — идеальном, красивом, безупречном, с его покорной улыбкой на той проклятой фотографии, где он был рядом с Майки, там, где должен был быть Такемичи. — Я не опущусь до уровня собаки, что принимает все побои от хозяина, — продолжил омега. — Спокойной ночи, Манджиро. Надеюсь услышать ответ на свой вопрос на встрече — что значит для тебя этот чокер. Он сбросил звонок, не дожидаясь ответа. Улыбка ещё мгновение держалась на его губах, пытаясь обмануть самого себя, но затем зарыдал, крепко сжимая чокер в руке — бархатный, с холодным металлом и мерцающим кристаллом, впивающимся в ладонь, оставляя красные следы на коже. Дождь за окном усилился, громко постукивая по стеклу, как эхо его собственного горя, синхронизируясь с ритмом его рыданий. Такемичи зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить рыдания, но они прорывались. В этой пустой квартире, где одиночество стало его единственным спутником, он чувствовал себя разбитым, но всё ещё цепляющимся за чокер, за эту хрупкую связь, что связывала его с Манджиро. Майки в это время сидел в полной растерянности, уставившись на телефон. Что произошло? Этот вопрос кружился в голове, как вихрь, не давая ухватиться за ответ. Неужели Чифую вбил ему в голову какие-то мысли? — Что значит «Я не опущусь до уровня собаки, что принимает все побои от хозяина»? — прошептал он сам себе, и в этот момент почувствовал себя монстром. Монстром, который отчаянно пытается залатать дыру в сердце, но лишь рвет ее шире, не ведая, как остановить этот хаос.