Легенда о красной нити судьбы

Телефонный разговор вышел неприятным. Альфа, думая о том, что наконец-то они оба созрели для серьёзного разговора, смогут проговорить всё спокойно, без криков и обвинений, но, судя по состоянию омеги, это было невозможно. Голос Такемичи в трубке был надломленным, полным боли. Он представлял, как они сядут лицом к лицу, разберут всё по полочкам, но теперь эта идея казалась наивной, как детская мечта. Слова омеги глубоко засели в голове и крутились целую ночь, не прекращаясь, как заезженная пластинка, что царапает иглой по нервам. Резкая перемена отношения возлюбленного в агрессивное наступление не предвещала ничего хорошего. «Я не опущусь до уровня собаки, что принимает все побои от хозяина», — эти слова эхом отдавались в сознании. Они почему-то делали больно. Под ребром неприятно закололо, потому что слова слышались искренне: в них таилась обида и боль, что копилась слишком долго, как яд в венах. Его Такемучи видел в нём тирана, хозяина с плетью. Почему именно до уровня собаки? Он никогда не считал своего любимого собакой. Никогда не хотел его бить и обращаться как с животным. Скорее, это сам Майки был схож на дикую псину, вцепившись мёртвой хваткой в «хозяина», в Мичи, как в спасение от своей тьмы, не отпуская ни на миг, даже если это душило их обоих. Он почувствовал себя ещё большим монстром — тем, кто цепляется за свет, но гасит его своей хваткой. — Чифую… Не в свои дела лезешь! — отозвался в тиши комнаты грозный голос, низкий и рычащий. Естественно, этот идиот что-то нашептал своему другу о нём, особенно в эти дни, когда они на время рассорились. Гнев вспыхнул в нём, горячий и неконтролируемый, переключаясь на Мацуно, как на удобную мишень. Если окажется, что его всё же оклеветали, альфа не будет терпеть и на этот раз разобьёт ебало Чифую, несмотря на его вторичный пол и на то, что он являлся парнем его друзей. Весь его негатив и гнев переключился на Мацуно только потому, что больше не на кого было подумать. Веки постепенно тяжелели, заставляя хозяина тела всё же провалиться в сон, несмотря на бурю в голове. Рано или поздно усталость даёт о себе знать: даже человек, страдающий бессонницей, рано или поздно засыпает — тело сдаётся, унося разум в забытье. Майки провалился в беспокойный сон, где реальность смешалась с воспоминаниями, а комната растворилась в безбрежном просторе их особенного места — того самого синего моря, что стало символом их связи, места, где, по его мнению, всё окрепло, стало неразрывным. В этом сне он стоял на тёплом песке, босые ноги утопали в мелких зёрнах. Небо купалось в ало-золотых красках заката, солнце медленно погружалось за горизонт, окрашивая волны в кроваво-оранжевые блики, что переливались, как жидкое золото, а воздух был густым, пропитанным солью и чем-то неуловимо сладким — ароматом их прошлого, когда всё было просто. Волны накатывали на берег с тихим, гипнотическим шёпотом, пенясь у ног, отступая и возвращаясь. Омега стоял по колено в синей воде, спиной к альфе, его силуэт чётко вырисовывался на фоне закатного неба — стройный, хрупкий, но полный той тихой силы, что всегда притягивала Майки. Такемичи смотрел на уходящее за горизонт солнце, его волосы слегка развевались на ветру, а вода плескалась вокруг ног, оставляя круги на поверхности, что расходились. Сердце сжалось от знакомой нежности — той тёплой, что всегда накрывала его при виде Мичи: желание защитить, обнять, удержать навсегда. Он хотел крикнуть, позвать его по имени, чтобы омега обернулся, улыбнулся, как раньше, но почему-то не мог: горло сдавило, голос пропал, как будто невидимая сила держала его на месте, заставляя лишь смотреть, мучиться от расстояния. И тогда омега обернулся сам, словно почувствовав взгляд. Его лицо было нечётким, размытым, но альфа видел его улыбку — ту самую, наивную и безоговорочно добрую, что освещала его тьму, делала мир ярче. Чужие губы зашевелились, произнося слова, но шёпот волн превратился в гул, в грохот, который поглощал каждое слово. Пытаясь сквозь шум морской пучины уловить звук самого дорогого голоса, Майки напрягся. Альфа изо всех сил потянулся к нему: мышцы рук напряглись до предела, вены на предплечьях вздулись синими жилами под кожей, а пальцы правой руки вытянулись вперёд. Сердце колотилось бешено, отдаваясь в висках тяжёлыми ударами, дыхание стало прерывистым и хриплым. Он сделал шаг, но песок под ногами вдруг изменился, становясь вязким, как трясина, липнущим к ступням. Левая нога увязла по щиколотку, песок неумолимо тянул вниз. Правая нога выдергивалась с чавкающим звуком, песок будто цеплялся за кожу, но он не останавливался: пот лился по спине тонкими струйками, глаза жгло от усилий и слёз, что подступали, но не проливались, а в голове крутилась одна мысль — дотянуться, коснуться, не дать уйти, заглушая рёв волн, заглушая страх, заставляя тело двигаться вопреки всему. Голос Ханагаки, полный презрения, зазвучал громче, прорываясь сквозь рёв волн: — Я ненавижу тебя… В руке он держал чокер — тот самый, подаренный с любовью, символ их связи. Рука рванулась вперёд, локоть выпрямился с хрустом, пальцы мгновенно разжались, чокер полетел по дуге, блеснув в лучах заката, и утонул в синеве тихим, почти неслышным плеском, исчезнув в пучине мгновенно, поглощённый водой — прямо как их любовь, без следа, без шанса на возвращение. Волны сомкнулись над ним сразу, бурля и пенясь белой пеной, что закружилась на месте падения вихрем, потом утихла — вода стала гладкой и будто равнодушной. А лицо Ханагаки исказилось в гримасе боли и отвращения: брови сдвинулись резко, хмуро, образуя глубокие складки на лбу, губы скривились в презрительной усмешке. Глаза, полные слёз, до боли прекрасно блестели. Весь облик омеги стал чужим, далёким — черты заострились, улыбка исчезла навсегда. Он отвернулся медленно, плечи поникли, фигура растворилась в закатном свете, оставляя Манджиро одного в вязком песке: ноги увязли глубже, руки опустились бессильно, тело окончательно обмякло… Пронзительный писк разорвал тишину комнаты внезапно. Будильник на телефоне завизжал настойчиво, режущим звуком, похожим на сирену, вырывая из плена того сна, заставляя реальность нахлынуть волной: сначала тьма за веками рассеялась, солнечный свет ударил в глаза, потом тело осознало холодный пот на коже — липкий, стекающий по вискам и спине, пропитавший футболку; тяжёлое дыхание вырывалось из груди рваными толчками, лёгкие горели, а сердце всё ещё колотилось от ужаса, отдаваясь в ушах громкими ударами. Майки трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. В голове эхом стояли слова: «Я ненавижу тебя…», — повторяясь без остановки, каждый раз резче, громче, заставляя виски пульсировать. Попытки выключить будильник вслепую дались огромным трудом: правая рука выскользнула из-под одеяла, ладонь шарила по простыне, пальцы цеплялись за складки ткани, нащупывая телефон среди мятых одеял. Сначала наткнулась на подушку, потом на край матраса, наконец схватив гаджет: промахиваясь первый, второй раз по иконке звонка, на третий — наконец попал в кнопку «стоп». Писк оборвался резко, оставляя тишину, прерываемую лишь его собственным дыханием. — Всё хорошо… Всё будет в порядке, — как мантру повторял он хриплым голосом, шёпотом, пытаясь убедить себя. — Ха, встреча с Казуторой. Что ему вообще надо? — бормотал следом. Он попытался переключить мысли на предстоящий день, чтобы заглушить свой страх. Правая рука поднялась медленно, ладонь прижалась к лицу, стирая пот, размазывая влагу по всему лицу. Вода хлестала по коже ледяными струями при включённом душе на максимум, капли били резко, как град, по плечам, спине, рукам, смывая липкий пот и остатки сна, что цеплялись за тело. Майки стоял под душем неподвижно, глаза были закрыты плотно, веки дрожали от холода, руки упирались в мокрую плитку. Холод пробирал до костей. После холодного душа голова начала потихоньку функционировать: он выключил кран резким поворотом, вода оборвалась, капли ещё падали с волос, тело дрожало, разум окончательно прояснел — но не сердце… Конфликты со внутренней сущностью висели тяжёлым грузом. Монстр даже сейчас внутри рычал, скрёбся, не давая нормально жить в обществе вместе со своей парой. Возможно, больше десяти лет назад Ханагаки правильно сделал, что оставил его, не увидел те пики безумства… и это был единственный шанс спастись, пока связь не стала цепью. Сейчас же альфа даже не допускал мысли, что его горячо любимый возлюбленный вновь исчезнет: если Такемичи попробует уйти снова — он удержит, любой ценой… Альфа позвонил на ресепшн. На другом конце провода ответил сонный женский голос, видимо, женщина была на ночном дежурстве. Гонщик попросил принести завтрак — омлет с беконом, тосты, чёрный кофе с сахаром — в номер. Повесив трубку, не дожидаясь подтверждения, Сано даже не задумывался, поступал ли он грубо с работницей или нет, ведь у него самого была куча проблем, которые наваливались как снежный ком. После короткого обеда мужчина начал собираться. Белый махровый халат соскользнул с плеч, обнажая крепкое, накачанное тело гонщика. Кто бы мог подумать, что этот красивый альфа — богатый и довольно знаменитый, с феромонами дымного запаха дерева — очаровывал всех без исключения, но будет безумно сходить с ума по больной омеге? Больное состояние внутреннего зверя и его владельца не предвещало ничего хорошего. Альфа выглядел идеально: чёрная рубашка с высоким воротником, с широкими рукавами и узкими манжетами, заправленная в широкие штаны тёмно-серо-коричневого цвета. Мужчина кинул взгляд на огромное панорамное окно вправо, прищурив глаза: стекло было усыпано каплями, крупными и мелкими, стекающими вниз зигзагами; за ними — серое небо, мокрый асфальт и машины с включёнными фарами. Сильный дождь шёл всю ночь и только под утро перестал, что и неудивительно. На улице стояла практически середина осени, поэтому предсказать погоду было ещё сложнее. Поэтому было решено надеть и длинное пальто перламутрово-золотистого цвета, и обычные чёрные ботинки. И наконец-то пойти на встречу.

***

Казутора пришёл чуточку пораньше, чтобы не торопиться и насладиться вкусняшками. Кафе оказалось уютным, с деревянными столиками, покрытыми белыми скатертями, и мягким светом ламп под абажурами, что отбрасывали тёплые блики на стены с постерами старых фильмов. Воздух был пропитан ароматом свежей выпечки, кофе. Он выбрал столик у окна, где утреннее солнце пробивалось сквозь жалюзи, рисуя полосы на столе, и уселся на стул с мягкой подушкой, откинувшись назад и скрестив ноги под столом. Ханемия взял в руки меню, пальцы перелистали страницы медленно, глаза пробегались по разделу десертов, остановившись на парфе с клубникой. Мужчина поднял руку, подзывая официантку — молодую девушку в чёрном фартуке. Она подошла с улыбкой и блокнотом в руках. — Большое парфе с клубникой в центре, пожалуйста, — сказал он спокойно. Она кивнула, записала и ушла, а её каблучки звонко застучали по паркету. Через пару минут официантка принесла ему большую порцию в стеклянном бокале на ножке: слои ванильного мороженого, взбитых сливок, йогурта, свежих ягод, а в центре — крупная, блестящая клубника, политая сиропом, что стекал красными дорожками. — Ах, ну и красотень… — почти благоговейно прошептал Казутора, едва бокал с парфе оказался перед ним, а ложка нырнула в парфе, зачерпнула порцию сливок и мороженого, он поднёс её ко рту медленно, вдохнул аромат, после чего погрузил в рот. Холод сладости растёкся по языку. На половине бокала, где клубника всё ещё оставалась нетронутой, а мороженое чуть подтаяло, дверь кафе распахнулась. Дверь кафе открылась со звоном колокольчика. Вошёл Майки. Он выглядел так, словно мир последние сутки катком по нему прошёлся: кожа бледная, под глазами лёгкие тени — синие и фиолетовые, глаза чуть припухшие и красные. Несмотря на это, выглядел сногсшибательно. Популярный гонщик даже сломленный оставался магнитом. Окинув взглядом кафе, найдя друга взглядом, он дошёл до нужного стола. После чего сел напротив, даже не удосужившись снять пальто. Майки положил локти на стол, спрятал лицо в ладонях, будто пытаясь спрятаться от всего мира, а затем резко откинулся назад, отвернув взгляд в сторону, безразлично рассматривая дизайн заведения. Казутора прищурился, ложка замерла возле губ. — Смотрю, денёчек уже не задался? — спросил он спокойно, внимательно изучая странное поведение Сано. — Зачем пригласил? — раздражённо спросил тот. Пальцы нервно застучали по столу: быстрые, неровные удары прекрасно «долетали» до ушей друга. — Мы же давно не виделись, хочется побеседовать с другом, — как ни в чём не бывало послышался ответ. Ложка нырнула снова, зачерпнув порцию сладости, и неспеша была поднесена ко рту. — У меня и так проблем хватает, так чего надо? — голос стал жёстче, брови сошлись на переносице. Гонщик наконец-то повернул голову, столкнувшись взглядами с Ханемией. Настроение альфы было ниже плинтуса. Он корил себя за слабость, за то, что не сумел удержаться, дать себе паузу, не поддаться этому отвратительному, глухому истощению, которое в итоге и уложило его спать против воли. И словно в насмешку, вместо отдыха он получил кошмар. Будто кто-то специально подсовывал именно то, чего он боялся больше всего. И Майки прекрасно знал, кто: его внутренняя сущность. Хищная, тёмная, терпеливо ждущая любого момента слабости, чтобы вырваться. Та часть, которая всегда хранила в себе звериный инстинкт, готовый уничтожить всё, что дорого, если сорвётся цепь; даже клетка не поможет. Он ненавидел то, что глубоко внутри всё ещё жил тот зверь, который знал слабые места, знал, куда давить, и показывал именно то, от чего альфа готов был сойти с ума. Ханемия проглотил очередную порцию парфе, после чего вынул ложку и провёл языком по её краю. — Вкуснятина, — лениво протянул мужчина. — Чифую такой же на вкус, — жирно намекнул Казутора. Глаза хитро блеснули, поддевая и так недовольного друга. Майки скривил лицо мгновенно: уголок губ дёрнулся вниз, нос сморщился, взгляд стал острым и колючим. Его раздражение стало почти осязаемым. Казутора же, будто наслаждаясь эффектом, спокойно взял бокал с парфе за тонкую ножку и медленно отодвинул его от себя. Стекло мягко скользнуло по скатерти, оставив влажный след от конденсата. — Твои проблемы — это попытка усидеть на двух стульях? — спросил прямо. Это не было с целью поддеть приятеля, а просто-напросто вывести на откровенность. Он положил руки на стол, подперев подбородок рукой, располагая себя как можно ближе к собеседнику. — А? Чего? — переспросил Сано, не понимая, к чему сейчас идёт разговор. — Не можешь понять, какой же стул выбрать, — начал он, растягивая слова, вдалбливая их в сознание приятеля. — Один… весь такой дорогой, роскошный, — он сделал небольшую паузу, давая Майки мысленно представить этот образ мебели. — …Но душе не по нраву. А второй… — Казутора жестом левой руки очертил в воздухе нечто более простое, бесформенное. — …Крайне отличается от первого. Простоват, может быть. Но в нём есть своя изюминка, только его починить надо. Последнюю фразу он произнёс с особой значимостью, постучав по столу, на этот раз заканчивая мысль. Майки снова скривил лицо, не понимая аллегории — чего же хочет этим донести Казутора. Его бесила не сама суть вопроса, а тон. Этот спокойный, наставительный, учительский тон. Этот взгляд, полный снисходительного понимания. Этот метод «разжёвывания», как будто он, Майки, был отсталым ребёнком, который не в состоянии уловить простую мысль с первого раза. — Не понимаешь? Ах, думал поймёшь. Тогда начну, как и хотел, — тихо выдохнул мужчина. Плечи чуть опустились, а рука ленивым движением скользнула вниз, к карману куртки. Нога едва заметно сдвинулась вперёд, чтобы удобнее развернуться к столу; ткань брюк мягко потянулась, когда он наклонился. Металл молнии на кармане едва слышно заскрежал, когда он расстегнул его. Когда наконец Казутора нащупал телефон, он провёл по его краю, будто проверяя, точно ли он хочет это достать. И лишь после этого аккуратно вытянул гаджет наружу. — Вот так бы начал, — пробурчал он, откинувшись назад. Он закинул одну руку на спинку, локоть повис свободно, другая рука сжалась в кулак на колене. Голова чуть дёрнулась в сторону — жест, которым он обычно прятал усталость, хотя пытался выглядеть беспечным. Друг, словно не замечая его раздражения, продолжил спокойно говорить: — У меня для тебя есть новости. Как твой друг хотел бы узнать на них реакцию от тебя лично, ибо это крайне важно… — он говорил, но песочно-коричневые глаза уже были прикованы к телефону, что-то ища задумчивым видом. Майки раздражённо перевёл взгляд на него и, не скрывая колючего тона: — Чего тянешь-то, — сказал с укором. Казутора медленно развернул телефон. Когда устройство повернулось экраном к Майки, на экране сразу привлёк внимание крупный, жирный заголовок: «Блогер Санзу был замечен с гонщиком Сано Манджиро, у них роман?!» Под заголовком — фотография: в том самом кафе Санзу держал Майки за руку. Глаза Майки расширились от удивления: зрачки увеличились, чёрные как бездна, поглотили радужку, а брови приподнялись вверх, тем самым углубляя на лбу морщинки. Пальцы его руки, до этого лежавшие на столе, медленно, но с нарастающей силой сжались. Фаланги побелели, кожа на костяшках натянулась, а ногти впились в дерево столешницы. Взгляд снова цеплялся за фото, где Харучиё держал его руку. Он, словно пытался просверлить фотографию глазами, не веря увиденному. «Первое впечатление слишком уж удивлённое», — думает Казутора, медленно поднимая бровь. Так ли реагирует человек, уличённый во лжи? Так ли ведёт себя тот, кто встречается сразу с двумя? И что самое забавное, они оба даже больше десяти лет спустя заставляли других беспокоиться об их отношениях больше, чем о своих. Даже в подростковом возрасте на тот момент глава «Тосвы» и яркий омега, которого все звали «солнцем Тосвы», могли устроить такой спектакль, что у окружающих стыло сердце. Интересно… Они оба являлись настолько разными, что всех удивляло, как они могут встречаться. Только близкие друзья знали, насколько сильно они любили и дорожили друг другом.Чувства у них одни на двоих. «Вы двое… такие одинаковые и одновременно разные, что даже страшно». Но вслух он ничего не говорил. Он лишь смотрел. И ждал. — Такемучи видел эту фотографию? — после долгой паузы, наконец спросил гонщик. Если бы рядом не было Такемичи, Майки бы даже бровью не повёл. Правда. Без светлого Ханагаки где-то рядом в его жизни: такие новости давно перестали его заботить. Он бы только коротко фыркнул, забрал у Казуторы телефон, пролистал, буркнул что-то вроде: «Херня какая-то». Ему не впервой видеть такие снимки: омега, ещё одна омега, чья-то рука на его плече или на руке. Папарацци, фанатики, блогеры — все раз за разом пытались скормить публике «серьёзный роман Сано Манджиро». Он давно к этому привык. Но сейчас всё было иначе. Настолько иначе, что его собственная реакция пугала его самого. Он злился, потому что фото мог увидеть Такемичи. Потому что омега мог неправильно понять. Потому что в его и без того шатком доверии к нему мог появиться очередной раскол. Просто смотрел, будто ожидал приговора. Ханемия спокойно откладывает телефон в сторону. — Так какой же стул ты хочешь выбрать, Майки? — переспросил снова. Манджиро сорвался так резко, будто внутри него что-то лопнуло. Ещё секунду назад он сидел, казалось, внешне спокойный, но в груди копилось, давило, поднималось волной. И эта волна в какой-то момент просто прорвала плотину. Нет, не из-за внутреннего зверя, не из-за альфа-инстинктов. Это было чисто человеческое, болезненно человеческое, как оскорбление для него лично, ведь при наличии Такемичи он не замечал никаких других омег и даже мысли не допускал посмотреть налево. Только всё портила репутация ловеласа, человека, который «спит со всеми омегами подряд», который «никогда не бывает верен», — при всём этом он никогда не позволял себе даже взглянуть в другую сторону, пока рядом был Такемичи. Даже один из близких друзей позволил себе усомниться. Его возлюбленный вполне мог подумать так же, как и Казутора. Потому что за Майки всегда тянется прошлое. Грязное, в котором он и правда был тем, от кого стоит ждать худшего. Майки резко набросился на Ханемию — тело рванулось вперёд, руки схватили за ворот рубашки, ткань смялась в кулаках. В чёрных глазах можно было разглядеть обиду и злость. — Ты, блять, за кого меня держишь?! — прокричал на всё заведение, голос эхом отразился от стен, посетители замерли от внезапного крика и страха от разъярённого альфы. — Наши с ним отношения, итак, на грани того, чтобы он меня бросил! У ближайшего столика девушка, поднявшая ложку с мороженым, застыла, так и не донеся её до рта. Пара в углу, что тихо обсуждала меню, резко повернулась, округлив глаза. Бариста за стойкой завис над аппаратом, будто не решаясь нажать на кнопку. Казутора спокойно смотрел на собеседника, никак не реагируя. — Ещё и твой ебаный омега масло в огонь подливает, — пробормотал он значительно тише. Манджиро, тяжело выдохнув, отпустил его так резко. Он рухнул обратно на диванчик. Больше Майки ничего не говорил, его лишь трясло от гнева на Санзу. — Ты любишь этого розового чудика? — специально решил задать этот вопрос Ханемия. Со стороны могло показаться, что Ханемия издевался: расслабленная поза, лёгкая полуулыбка в уголке губ. А спокойная манера говорить, ровная, почти насмешливо-вежливая. Для наблюдателя со стороны — чистая провокация, издёвка над другом, который только что взорвался на весь зал. Но это было не так. Мужчина не хотел тянуть кота за приличные места. Не хотел бесконечно ходить вокруг да около. Не хотел додумывать за Майки, а просто хотел услышать из его уст прямо. — Люблю? Я его никогда не любил, думаешь, теперь, что я изменял Такемучи с ним? — обсидиановые глаза вновь вспыхнули злостью. Кулак опустился на стол с такой силой, что стол дрогнул, посуда подпрыгнула, а бокал с ложечкой громко звякнул. Несколько человек за соседним столиком замолкли на полуслове, кто-то выронил нож на пол. Две зашедшие девушки у витрины замерли, изо всех сил делая вид, что рассматривают пирожные, но обе были прикованы к разгорячённому альфе. Ханемия тоже осмотрелся вокруг. Его песочно-коричневые глаза прошлись по посетителям: по тем, кто шептался, прикрывая рты; по тем, кто отводил взгляды, когда он встречался с ними глазами; по тем, кто всё равно не мог удержаться от любопытства. — Успокойся, я всего лишь проверял тебя, — громко вздохнул мужчина, вновь переключая своё внимание на друга. — Такемучи видел ЭТО? — указал на заблокированный телефон, где только что видел фотографию. — Не зацикливайся на фотографии, так как ситуация не только ей ограничивается, — спокойно ответил он. — Что? Казутора выдохнул, будто собираясь с силами, прежде чем сказать то, что уже давно сидело у него в голове. — Мы вчера гуляли в парке, нам втроём нужно было отойти, и Такемучи остался один. После мы через какое-то время подошли, а там розовый чудик пытается Такемучи отпиздить. — ЧТО, БЛЯТЬ?! — рявкнул Сано. У окна девушка, которая мирно пила кофе, вздрогнула так сильно, что расплескала по столу пару капель, и тут же смущённо зажала рот ладонью, стараясь не кашлять. — Благо мы успели вовремя и защитили Такемичи. Но… — сделал паузу мужчина. — Майки, Такемичи хочет с тобой расстаться. Ответом ему стал резкий, нервный смешок. Это был не смех человека, которому смешно. Это был смех того, кто пытается удержать остатки контроля. Казутора наблюдал за его уходящей спиной, пока дверь не закрылась с тихим звоном. Он протянул руку к бокалу с парфе… но завис, увидев растаявшее мороженое… и только глухо фыркнул. — Ха… Теперь парфе не смогу доесть…

***

Санзу сидел у себя дома в маленькой, но стильной квартире: на сером велюровом диване, а его ноги были расположены по-турецки, телефон ютился на коленях. Он лениво прокручивал ленту в телефоне, периодически натыкаясь на фото знакомых, где они счастливой улыбались на пляже, то в дорогущем ресторане, показывая красивую жизнь. Он задержал взгляд на миг, уголок рта дёрнулся в усмешке, потом мем с котом, что вызвал тихий фырк, за ним реклама косметики, палец ускорил свайп, после чего он раздражённо откинул в сторону телефон. Мысли витали вокруг чизкейка в кофейне у Муче: ванильного, с хрустящей корочкой из печенья, слоем крем-чиза, густого и сладкого… Слюна собралась во рту, но Харучиё быстро её проглотил, уголок рта приподнялся в предвкушении. Внезапно, нарушая послеобеденную лень, телефон на его коленях резко и отрывисто завибрировал. Сонная истома мигом испарилась, сменившись мгновенным рефлекторным действием. Рука, ещё секунду назад вяло лежавшая на подушке, метнулась вперёд. Пальцы, скользнувшие по гладкому корпусу, на миг потеряли хватку, но тут же впились в него с силой, чтобы не уронить. Взгляд, зацепившись за загоревшийся экран, прочёл единственное имя, от которого всё внутри оборвалось и замерло: «Майки». Сердце не просто ёкнуло: оно совершило резкий, болезненный скачок, заставив перехватить дыхание. В висках застучало. Вся его внутренняя омега — та самая глубинная, инстинктивная сущность — взвыла от внезапности и пронзительной надежды, заставив его действовать на чистом автомате, без единой мысли. — Да? — успел выдохнуть Харучиё, и его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно. — Жду тебя в отеле ****, на 4 этаже, в комнате *** И прежде чем Санзу успел издать какой-либо звук, в ухе раздались короткие гудки. Сано резко сбросил трубку. Это не было чем-то неожиданным, скорее наоборот: альфа почти всегда так звал на встречу — без лишних слов, без объяснений, скорее как приказ, от которого не ждут несогласия или даже подтверждения. Это был ультиматум, брошенный с уверенностью, что он будет немедленно исполнен. Но Харучиё, как всегда, было всё равно на этот бесцеремонный тон, на ощущение себя марионеткой, которой дёргают за ниточки. В этот миг для него существовал лишь сам факт — Майки позвал. Его. Лично. Сначала его тело отреагировало раньше сознания. Затем изнутри, от самого сердца, по всему его телу прокатилась волна жара. Она поднялась от макушки, заставив кожу головы покрыться мурашками, и покатилась вниз — к кончикам пальцев ног, которые вжались в мягкую ткань дивана. Стало душно, словно в комнате внезапно отключили кондиционер и перекрыли кислород. Глаза Санзу засветились от счастья. По лицу расползалась улыбка: не просто лёгкая усмешка, а настоящая, неконтролируемая гримаса блаженства. Углы губ, сначала дёрнувшись, поползли вверх, обнажая ровный ряд белых, почти идеальных зубов. Мысль оформилась ясно и чётко, перекрывая всё: наконец-то, спустя долгие, тягучие месяцы молчания, отчуждения и общения через третьи руки, Майки снова позвал его лично. Он резко, с приливом энергии, поднялся с дивана, ощущая, как мышцы спины и ног приятно напряглись после долгой неподвижности. Несколько быстрых шагов — и он у окна, отодвинул полупрозрачную занавеску. Улица внизу жила своей привычной, суетливой жизнью: люди-букашки спешили по своим делам, пробка из машин, гул большого города доносился приглушённо из-за закрытого окна. Но всё это теперь казалось ему не более чем фоном. В памяти чётко и ясно всплывали вчерашние слова Баджи. — Значит, Баджи ошибся, — тихо, почти с наслаждением, прошептал розоволосый. Слова повисли в воздухе, сладкие и липкие, как мёд. Он ощущал их вкус на языке — вкус собственного превосходства. Ведь он, а не Баджи со всей его проницательностью, оказался прав. Майки вернулся к нему. Это знание согревало изнутри, разливаясь по жилам уверенностью. Но прежде чем эта уверенность могла закрепиться окончательно, словно назойливая муха, в сознание врезался другой образ. Его внутренняя омега, более чуткая и тревожная, упрямо продолжала копаться в неприятном воспоминании: чокер на шее у Ханагаки. Раздражение кольнуло его под рёбра, мгновенно остудив сладкий, пьянящий восторг. Лёгкая, едва заметная судорога дёрнула уголок его рта, превращая блаженную улыбку в подобие оскала. — Тс, ублюдок голубоглазый, — сквозь зубы прошипел он. — Решил мне лапши на уши навешать, что Майки ему чокер подарил. Он резко отвернулся от окна и подошёл к большому зеркалу в полный рост, вделанному в дверцу шкафа. Глаза в отражении всё ещё горели тем же лихорадочным блеском, зрачки были чуть расширены, а на щеках играл румянец от недавнего прилива эйфории. — Сегодня я должен быть ослепительным, — твёрдо заявил он своему двойнику в зеркале. Он потратил на подготовку почти час, подходя к делу. Сначала — долгий, обжигающе горячий душ с гелем с ароматом сандала и грейпфрута. Затем он натёр всё тело увлажняющим лосьоном, чтобы кожа сияла. После — тщательный выбор одежды. Омега остановился на своём лучшем комплекте: узкие чёрные кожаные брюки, мягко обтягивающие ноги, и бардово-красная шёлковая рубашка с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами, чтобы открыть ключицы и основание шеи. На ногах — чистые, почти новые, высокие кеды ограниченной серии. Уложил свои розовые волосы, чтобы несколько прядей падали на лоб, обрамляя лицо. Нанёс тушь на ресницы, чтобы подчеркнуть зелёный блеск глаз, и бесцветный бальзам на губы, который придал им соблазнительное сияние. Вот Санзу и был готов. В последний раз он оценивающе посмотрелся в зеркало, поправил складку на рубашке. По-настоящему ангельски прекрасный омега выглядел как фарфоровая кукла: бледная кожа, гладкая, без единого изъяна, стройная фигура; одежда подчёркивала грацию; короткий кожаный жакет добавлял бунтарства, серебряные кольца на пальцах сверкали. Не то что этот Ханагаки… Это лицо ошибки природы, искажённое чистым, неподдельным отвращением. Тот взгляд, который Ханагаки бросил ему при последней встрече, был не просто злым или сердитым: он был унизительным, словно Санзу был чем-то гадким, ползающим, чего не следует даже касаться. От этого воспоминания по коже поползли мурашки, внутри всё сжалось и похолодело, в животе словно образовалась тяжёлая, ледяная глыба. Он тряхнул головой, отгоняя неприятное чувство, и вызвал такси, чтобы добраться как можно быстрее и не заставлять Майки ждать. Омега не помнил поездку в машине: не видел улиц, лица прохожих, не слышал равномерного шума двигателя, ни приглушённое радио у таксиста… Всё его существо было сосредоточено на предстоящей встрече. Вот такси, резко вздрогнув, остановилось. Он вышел на тротуар, и автоматическое «спасибо» выскользнуло из его губ само собой, без какой-либо мысли. Перед ним предстала огромная стеклянная дверь, ведущая в вестибюль приличного отеля. Он подошёл к лифтам, нажал кнопку вызова. Панель загорелась тусклым жёлтым светом. Кабина, прибыв, издала глухой щелчок, и двери разъехались перед мужчиной. Ему казалось, что лифт медленно, мучительно тянулся на четвёртый этаж. Наконец раздался негромкий, но оглушительный в тишине «динь», и двери открылись. Шаги по длинному безликому коридору казались громкими. И вот — он номер… Он замер перед дверью, ладонь уже потянулась к ручке, но застыла в сантиметре от неё. Сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Он был так счастлив, так пьян от одного только факта этого приглашения. Его внутренняя омега, эта глубинная, инстинктивная часть его сущности, ликовала и трепетала, предвкушая близость «своего» альфы. Собравшись с духом, он нажал на ручку и вошёл. Дверь закрылась за ним с глухим щелчком. И тут же, прежде чем он успел что-либо разглядеть в полумраке номера, его с невероятной силой ударила волна феромонов. Тяжёлый, густой, почти ядовитый феромон Майки заполнил собой всё пространство, вытесняя кислород. Это был запах пылающего леса. Не просто костра, а именно большого леса, охваченного огнём: тяжёлая, удушающая гарь, едкий смолистый дым, который резал глаза и горло. Ему резко стало не хватать воздуха, лёгкие спазмировались, отказываясь работать. По телу пробежала крупная дрожь, колени подкосились. Его внутренняя омега взвыла. Её затмил примитивный, всепоглощающий животный ужас. Санзу, не в силах удержаться, с глухим стуком упал на колени, судорожно кашляя. Сквозь кашель и панику в мозгу забилась, застучала одна-единственная мысль, крик инстинкта: «Беги! Отсюда надо сбегать!» Майки, до этого сидевший неподвижно на кровати, медленно, с неестественной плавностью поднялся и так же медленно подошёл к Харучиё. Он склонился над ним, как тёмная туча. Холодные пальцы альфы впились в чужой подбородок и грубо приподняли лицо, заставив встретиться взглядами. Омега увидел, что в глазах Майки не было ни гнева, ни ненависти, ни чего-либо вообще. Они были пусты, как два стеклянных шарика, в них ничего не отражалось, даже его собственное испуганное лицо. Тот уже был полностью под властью своей сущности — той тёмной, всепоглощающей силы, что жила внутри него. Но в этот раз Санзу не чувствовал, как прежде, что эта сущность хочет его, жаждет его. Нет. Сквозь феромонную бурю он отчётливо, кожей, почуял нечто иное, куда более страшное. Он чувствовал, как Майки хочет его убить. А он, омега, словно маленькая, парализованная страхом мышка, прижатая лапой кошки, мог лишь беззвучно шевелить побелевшими губами. Из его сдавленного горла вырывались не слова, а тихие, жалкие звуки: нечто среднее между стоном и хриплым посвистыванием, когда воздух с трудом проходил через спазмированные дыхательные пути. Его тело мелкими судорожными движениями пыталось отстраниться, но воля альфы, давившая на него, приковывала к месту. — Хочешь, чтобы я принадлежал лишь тебе? — голос Сано был низким, ровным. В нем не было ни любопытства, ни вопроса, лишь констатация факта. От этих слов, произнесённых с леденяще спокойной интонацией, у Санзу свело живот мучительным спазмом. Тошнота подкатила к горлу стремительно и неудержимо. Он не сдержался, не успел даже прикрыть рот, его тело согнулось пополам, желудок судорожно изверг содержимое на дорогой, но безвкусный гостиничный ковер. Альфа не дрогнул, не отпрянул. Лишь наблюдал, его пустой взгляд скользнул по сгорбленной спине Санзу, по трясущимся плечам… — Хочешь от меня детей… — продолжил он тем же монотонным, лишённым эмоций голосом. У омеги из глаз, против его воли, хлынули горячие и обжигающие слёзы, оставляя мокрые дорожки и капая то на одежду, то на ковёр, но он не делал ничего, чтобы их вытереть, ведь не мог даже пошевелиться. — А сам проводишь время с Муче, — в голосе Майки появились нотки холодной, хищной насмешки. — Ну зачем же ты так со мной? Санзу не мог вымолвить и слова в ответ. Горло было сжато невидимыми тисками, словно его дыхательное горло перехватила чья-то невидимая рука. Он лишь мотал головой, беззвучно отрицая. Внутренняя омега была не в панике, а в ужасной агонии. Она выла, как затравленное животное, металась в его сознании, разрывая его изнутри острыми когтями. Инстинкт кричал с нарастающей силой: «БЕГИ! БЕГИ ОТСЮДА!» — Так нарядился ради меня? — альфа наконец пошевелился. Его рука с длинными пальцами медленно поднялась и провела по его уложенным с таким старанием розовым волосам, сминая укладку. — Ну же, ты чего плачешь? — его голос прозвучал притворно-мягко, почти ласково, но в этой фальши сквозила такая леденящая пустота, что от этих слов становилось ещё страшнее, чем от прямой угрозы. Эта псевдозабота была последним гвоздём в крышку гроба. Омега ничего не смог сказать в ответ. Его трясло неконтролируемой дрожью, будто его выдернули из ледяной воды и поставили на ветру. Зубы выбивали дробь, которую он был не в силах остановить, а пальцы судорожно цеплялись за грубый ворс ковра, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры. — Я не хочу наблюдать за тем, как ты ревёшь после того, как разрушил мои отношения, — твёрдый и резкий, как сталь, голос заставлял ещё больше напрячься согнутое тело. — Прекрати реветь. И тут случилось нечто странное и жуткое. Воля, вложенная в эти слова, сработала как щелчок выключателя. Рыдания, душившие Санзу, мгновенно прекратились. Он просто сидел на коленях, плечи его обвисли, тело обмякло в безвольной и покорной позе, как у марионетки с обрезанными нитями… И тогда, повинуясь какому-то последнему, отчаянному импульсу, он решился поднять взгляд и снова посмотреть в глаза альфы. Может быть, он надеялся увидеть там хоть искру привычного высокомерия, хоть тень той одержимости, что когда-то согревала его своим адским пламенем. Может быть, он просто искал хоть что-то знакомое. Но то, что он увидел, заставило его кровь застыть в жилах. Это был тот самый взгляд. Тот самый, вчерашний, что он видел у Ханагаки: презрение. Тот же самый взгляд, полный брезгливости и омерзения, как к чему-то недостойному, назойливому, от чего хочется избавиться. Как к мусору, валяющемуся под ногами. Как к уродцу, на котором неприятно останавливать взгляд. Последние остатки иллюзий, надежд, оправданий — всё рассыпалось в прах. Он был для Майки не избранным, не желанным, не даже ненавистным. Он был ничем. Простой помехой, вызывающей лишь одно — бездонное, абсолютное презрение. — Отношения… — прошептал Санзу, сам не понимая, что говорит.

— Такемучи встречается с Майки, — холодно и чётко произнёс Баджи.

Фраза отозвалась в нём эхом, и вдруг, наконец, с леденящей ясностью всё сложилось в единую, ужасающую картину. Все слова Баджи, всё, что он считал ложью, оказалось чистейшей правдой. Он смотрел на Майки и видел то, чем стал сам в его глазах: ничто. И в этот миг это «ничто» стало единственной правдой о нём, единственной сущностью. Всё остальное — мечты, надежды, та самая исковерканная, но всё же любовь — рассыпалось, и всё, что от неё осталось, — лишь горсть пыли, уносимая ледяным ветром этого взгляда. Он никогда не был нужен ему. — Да, — словно прочитав его мысли, подтвердил Майки. — И я разрушу твои отношения с Муче. Харучиё продолжал смотреть на него широко раскрытыми, застывшими от ужаса глазами. Когда рука альфы снова потянулась к его лицу, он инстинктивно дёрнулся. — Теперь я понял смысл фразы Такемичи, — альфа улыбнулся, и это была нечеловеческая, безумная улыбка. — Ты же действительно как собака, что принимает все побои от хозяина. Санзу зажмурился, всем телом приготовившись к удару, вжав голову в плечи. — О, нет, Харучиё, я не буду тебя бить, зачем мне это? — его голос вновь стал сладким и ядовитым. — Я изобью до полусмерти Муче, а затем сожгу к херам его кофейню. Каково тебе будет, когда твой возлюбленный начнёт страдать из-за твоих действий? — НЕ НАДО, УМОЛЯЮ! — оглушительный, хриплый крик вырвался из горла Санзу. Он, забыв обо всём, бросился вперёд, цепляясь за ноги Майки, хватая его за брюки дрожащими пальцами. — Пожалуйста, не надо! Это осознание, что Ясухиро оставался единственным, кто по-настоящему жалел и утешал ему, жгло сильнее любого унижения. Харучиё был недостоин этой доброты. Он знал это. Он знал, что использовал привязанность преданного ему альфы, играл его чувствами, чтобы заполнить пустоту, которую оставил Майки. И теперь этот мужчина, единственный, кто видел в нём нечто большее, должен был расплачиваться за его ошибки? Нет. Это было единственное, чего он не мог допустить. Он был готов на всё. Готов лизать пыль с его ботинок, готов отказаться от всего, что у него осталось, от последних остатков своего достоинства. Потому что мысль о том, что из-за него, из-за его уродливой, эгоистичной любви пострадает тот единственный, кто проявлял к нему чистую, безвозмездную доброту, была невыносима. — Зато ты поймёшь, что чувствую я, — альфа безумно улыбнулся, глядя на чужое унижение. Новый, ещё более мучительный спазм скрутил желудок Санзу, выворачивая его изнутри. Его снова вырвало, теперь уже почти одной желчью. Смотря на то, как тот бился в конвульсиях на полу, Майки вспомнил о приступах паники у Такемичи. Но это не вызвало ни капли сострадания. Напротив, оно лишь подлило масла в огонь его ярости. — Ах, как же из-за тебя сейчас страдает мой Такемичи, — прошипел он, смотря, как розоволосый валялся на полу в собственной блевотине и слёзах, пытаясь совладать с рыдающей, разбитой внутренней омегой. Вид страданий Санзу стал для него не отражением чужой боли, а напоминанием о боли его Такемучи. — Харучиё, выметайся отсюда, — голос Майки внезапно стал тихим и смертельно опасным. — Иначе не смогу сдержаться и действительно убью тебя. Омега, повинуясь не столько словам, сколько инстинкту самосохранения, зашевелился. Он, с трудом оторвав руки от пола, стал медленно подниматься. Ноги его дрожали так сильно, что он едва держался на них, его всего трясло, как в ознобе. — Но перед этим скажу тебе пару слов, — Сано снова улыбнулся своей леденящей душу улыбкой. Он сделал стремительный шаг вперёд, его рука со звериной быстротой впилась в розовые волосы Санзу, сжала их в кулак и грубо дёрнула на себя, заставив того вскрикнуть от боли. Слёзы брызнули из его глаз сами собой, и он был вынужден запрокинуть голову, подчиняясь давлению, чтобы смотреть Майки прямо в пустые, бездонные глаза. — Когда я выйду из психушки, обязательно пойду бить рожу твоему любимому Муче. Не волнуйся, Изана прикроет все мои делишки, никто не узнает, что его кофейня случайно сгорела. А теперь живи с этими словами. Не смей говорить об этом Муче и кому-либо ещё. Попытаешься покончить с собой… — он дёрнул за волосы ещё сильнее, так, что у омеги потемнело в глазах. — Я всё равно воплощу это в жизнь. Он даже в аду тебя будет проклинать за это. Затем альфа с силой, полной презрения, оттолкнул его от себя, разжав пальцы, будто стряхивая с руки что-то липкое и неприятное. Санзу, потеряв точку опоры, едва устоял на подкашивающихся ногах, отчаянно замахал руками, пытаясь поймать равновесие, и пошатнулся назад, наступив в лужу собственной блевотины. Сквозь туман в глазах и оглушающий звон в ушах до него донеслись последние слова Манджиро: — Молись, чтобы Такемичи не бросил меня. А теперь выметайся, собачонка. Он, не помня себя, устремился к двери, его сознание сузилось до одной цели — бежать. Скользкие от пота и слёз пальцы с трудом нащупали холодную ручку, он дёрнул её, выскочил в ярко освещённый, безликий коридор и, спотыкаясь о собственные непослушные ноги, почти бегом бросился не к лифту, а к аварийной лестнице. Мысль о том, чтобы стоять и ждать в замкнутом пространстве с альфой, была невыносима. Он влетел на лестничную клетку, и его шаги гулко отдавались в помещении, смешиваясь с прерывистым, хриплым дыханием. Холодный ночной воздух ударил в его разгорячённое лицо, но не принёс облегчения, а лишь сильнее напомнил про тот ужас, что он только что пережил. Он побежал, не разбирая дороги, поворачивая за первые попавшиеся углы, его ноги сами несли его прочь, подальше от этого кошмара. Яркие огни фонарей и машин сливались в размытые, болезненные полосы, звуки города превратились в оглушительный, бессмысленный гул. Инстинкт привёл его вглубь задних дворов, подальше от чужих глаз. Наконец его силы иссякли, и он свернул в какой-то грязный, тёмный закоулок между двумя стенами зданий. Здесь царила мерзость запустения: пахло гниющими пищевыми отходами из переполненного бака и едкой сыростью. Стены были исписаны граффити, а под ногами хрустел битый кирпич и мелкие осколки стекла. Только там, в этой вонючей, безлюдной щели, где его наконец накрыла непроглядная тьма, он рухнул на колени на мокрый и грязный асфальт. И тогда, когда безопасность стен сомкнулась вокруг него, из самой глубины его существа вырвался сдавленный, горловой, чисто животный вой. В этот момент Акаши Харучиё ненавидел лишь одного — себя. Он ненавидел себя за глупую, ослепляющую глупость, из-за которой подставил невинного Муче — единственного, кто проявлял к нему бескорыстную доброту. Он ненавидел себя за свои действия, свои манипуляции, которые, как он теперь понимал, стали последней каплей, доведшей Майки до этого чудовищного, безумного состояния. Он ненавидел свою наивность, с которой верил, что может чего-то добиться; свою жгучую, ненасытную потребность; свою уродливую, удушающую, никчёмную любовь, которая принесла всем лишь боль и разрушение. А ведь он всего лишь хотел, чтобы его любили.