Легенда о красной нити судьбы

После ухода Санзу в номере воцарилась тишина, но она не принесла облегчения. Она висела в воздухе густым, липким смогом, давила на плечи невидимой, отягощающей тяжестью, не давая вздохнуть полной грудью: отчасти потому, что всё помещение было до отказа пропитано его собственными феромонами, едкой смесью слепой ярости и бездонного отчаяния. Он не понимал, что ему делать. Мысли не могли собраться воедино. В голове стоял гул, белый шум, сквозь который прорывались лишь обрывки — отголоски только что произнесенных слов, вспышки образа, искаженного страхом лица. На автомате ноги сами понесли к зеркалу в ванной. И вполне естественно, что его взору предстало не собственное отражение, а измождённый незнакомец с пустыми, потухшими глазами. Абсолютная, всепоглощающая отрешённость — в этих глазах. Она пугала и его самого, итак измождённого альфу, который держался теперь лишь на честном слове. — Интересно… — хриплый голос прозвучал чуждо даже для него самого. С каким-то детским, почти наивным любопытством приложил ладонь к холодной стеклянной поверхности, словно не верил, что это бледное, искажённое маской истощения лицо в отражении — это он. Наблюдать за своим собственным падением со стороны, как он постепенно рассыпался на мелкие, беспомощные песчинки, — это позабавило альфу, вызвав на его губах горькую, кривую усмешку. В этом был какой-то извращённый цинизм. Он отвернулся от монстра в зеркале и, шатаясь, словно пьяный, пошёл к дорожной аптечке. Пальцы нащупали знакомый пластиковый блистер. Казалось бы, маленькая, неприметная таблетка, а в ней таилась чуть ли не лошадиная доза подавителей, рассчитанная на то, чтобы усмирить бушующего зверя в его крови. Она сулила временное забытьё, щит от буйствующей внутри сущности, несколько часов искусственного, химического спокойствия. Но какой ценой? И насколько хватит этого затишья? Гарантий не было. Во всём этом хаосе Манджиро цеплялся за одну-единственную надежду: Такемичи не сказал ему в лицо о расставании. Эта крошечная, иррациональная надежда, что он ещё может всё исправить, что всё как-нибудь встанет на свои места, была единственным якорем, который не давал ему полностью погрузиться в пучину безумия. Хотя наполовину на пути к ней… — Если я так пойду к Такемичи, тогда он тоже будет, как и эта тварь… В памяти всплыло отвратительное, жалкое зрелище: тело Санзу, бьющееся в конвульсиях на полу, искажённое гримасой страха и боли. И перед этим унизительным образом возник его хрупкий Такемичи. Зная его уязвимость, его тонкую душевную организацию, Сано ясно понимал: одно неверное слово — и он сломает его. Не просто ранит, а уничтожит. Навсегда. Перемотать время вспять будет уже невозможно. От этой мысли по спине пробежал ледяной холод страха, резко отрезвляющего. Отменить встречу он не мог. Не сейчас. Не когда от этого зависело всё. А ту самую таблетку, этот последний шанс на контроль, он приберегёт на тот момент, когда надежда окончательно умрёт и он поймёт, что ничего не получится. Пока же он должен был идти навстречу своей судьбе и своему возлюбленному таким, какой он есть: израненным, опасным, едва сдерживающимся монстром, который молился, чтобы его хватило сил не раздавить единственное, что ещё имело для него значение. Поэтому альфа просто выпил несколько обычных подавителей, запивая их тёплой, безвкусной водой из пластикового стаканчика. Горьковатый привкус растворился, не принеся обещанного облегчения, — лишь тупое, тяжёлое чувство. Он рухнул на кровать, ощущая, как холодное, чужое бельё впитывает его пот, и стал ждать, уставившись в потолок, пока химия не сделает своё чёрное дело. — Он меня не бросит, не бросит… — тихо бормотал он, заклиная себя, превращая свои слова в некое магическое заклинание. Ведь если повторять из раза в раз и верить всем своим существом, всё сможет сбыться? Так же, как когда-то он верил, что станет сильнейшим, и стал им. С этими наивными, отчаянными мыслями альфа уснул. Не погрузился в сон, а провалился в тяжёлый, бессновидный сон. Кромешная пустота и темнота, лишённая образов и звуков, окутала его до самого утра, словно саван. Проснулся он разбитым, с ощущением, что проспал целую вечность, но так и не отдохнул. Тело было тяжёлым, голова — мутной. Возможно, это его последний день, когда он выспался как нормальный человек. За окном было утро следующего дня — серое, безрадостное, под настроение его состоянию. Небо затянуло сплошной пеленой низких облаков, с которых вот-вот должна была хлынуть холодная изморось. Как раз то самое утро, когда должна была состояться их встреча. Но они так и не договорились о времени. Всё висело на мучительной неопределённости. Страх и надежда рвали пополам: одна половина кричит «беги», другая шепчет «жди». Состояние было паршивым, будто его переехал грузовик, а потом ещё и проехались катком по душе: мышцы ныли, в висках стучало, во рту чувствовался привкус железа, глаза жгло, как будто в них насыпали песка, а внутри, под рёбрами, всё ещё пульсировала тупая, тяжёлая боль, словно туда вставили раскалённый прут и медленно проворачивали. Но разум, к несчастью, был ясен, он всё чётко понимал. Ни сущность, ни усталость, ни самообман больше не работали, не оставляя ни единого тёмного угла, где можно было бы спрятаться. Он видел всё: вину перед самым близким человеком, чьё доверие он растоптал; слепоту, с которой упрямо не замечал проблем в их отношениях; одержимость одной конкретной омеги; слабость от собственного бессилия что-либо изменить сейчас, когда последствия настигли его и навалились всей своей невыносимой тяжестью. Сущность будто издевалась над ним, играла. Она позволила ему увидеть всю глубину падения, дала понять всю меру разрушения, которое он причинил, и теперь безмолвно ждала, что тот будет с этим делать. — Сегодня я вернусь в то место, ах… — голос сорвался на полуслове, и правая рука сама собой задрожала. В психиатрической больнице было безумно ужасно: едкий, обеззараживающий запах хлорки, что въедался в кожу, в волосы, в саму душу; холодные металлические поручни кровати, к которым его привязывали, когда он начинал биться в припадке; врезающиеся в плоть верёвки смирительной рубашки, что оставляли багровые следы на руках и спине на недели; грубые уколы в вену, на которых оставались огромные синяки, — но это было ничем по сравнению с тем, что происходило после: тело выгибалось в мучительной судороге, мышцы сводило, зубы стучали, из горла вырывался хрип, будто из него и впрямь пыталось вырваться нечто демоническое, чёрное, готовое разорвать всё вокруг. Его сущность, даже сейчас под подавителями, пыталась брать контроль — она затаилась на самом дне сознания, она чуяла его слабость, страх и боль. Она шевелилась, скребла когтями по внутренним стенкам разума, напоминала о своём присутствии тихим, но настойчивым рычанием, что отдавалось в висках. И в таком состоянии, едва стоя на ногах, он собирался говорить с тем, кто был для него всем — с Такемичи, чьё имя само по себе было и спасением, и проклятием одновременно. Это было до смешного, до слёз трагично и обречённо: он, альфа, чья сила когда-то могла сокрушить любого, теперь дрожал, как лист на ветру, боясь, что его собственный зверь вырвется и уничтожит последнее, что у него осталось. Пальцы нащупали пузырёк с подавителями, крышка открылась с тихим щелчком, таблетка упала на ладонь, и он поднёс её ко рту, язык коснулся белой горькой химии. Запил водой из стакана, что стоял рядом, вода была тёплой, застоявшейся, показалась горькой. Он проглотил с усилием, кадык дёрнулся, таблетка пошла вниз, царапая горло. А ту самую, экстренную таблетку, что могла усмирить зверя на часы, он сунул в карман штанов. Он знал: если сорвётся, если сущность вырвется, эта пилюля — единственное, что сможет остановить катастрофу. Но даже она уже не казалась такой надёжной. Его встретили пустынные улицы в это раннее, предрассветное время — Токио ещё не проснулся, только редкие фонари тускло светили над мокрым асфальтом, отражаясь в лужах, где содрогались размытые блики. В холодном сыром воздухе витал привкус дождя и выхлопных газов, ветер шевелил мусор на тротуарах, гоняя пустые банки и листья. Мир казался вымершим, застывшим в ожидании: ни машин, ни людей — только далёкий гул трассы за кварталами и редкий лай собаки где-то в переулке.

***

Сано стоял у двери собственной квартиры, чувствуя себя чужим и неуместным на собственном пороге, словно вор, пробирающийся в чужую жизнь… Тихо, почти беззвучно открыл дверь: металл скрипнул едва слышно, он задержал дыхание, толкнул дверь плечом, вошёл, закрыл за собой так же осторожно. В квартире пахло им — Такемичи. Не феромонами, а естественным запахом: тёплым, родным, неповторимым ароматом кожи, волос, сна — смесью малины от шампуня, лёгкой свежести стирального порошка и чем-то своим, что нельзя описать, но от чего сводило живот от тоски и мучительной нежности. Этот запах ударил сразу, как только переступил порог, обволакивая, проникая в лёгкие, заставляя сердце сжаться. Он вдохнул глубже, закрыв глаза на миг, чувствуя, как слёзы подступали от одной только близости этого аромата. И там, на кровати, в лучах пробивающегося сквозь шторы утреннего света — серого, холодного, но мягкого, — спал его омега. Беззащитный, сжавшийся в комок под тонким одеялом, которое обрисовывало хрупкие плечи и изгиб спины, одна рука под щекой, а другая прижималась к груди, пальцы сжаты в кулачок, как у ребёнка. Волосы растрепались по подушке, прядь упала на лицо, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, грудь поднималась и опускалась медленно, ресницы дрожали во сне. Он спал, погружённый в мир снов, куда Манджиро не мог за ним последовать — туда, где, возможно, не было боли, не было его, не было этой пропасти между ними. Майки стоял в дверях спальни, не в силах двинуться. Он смотрел и не мог отвести взгляд, чувствуя, как любовь и страх смешивались внутри, разрывая его на части. Сердце забилось с бешеной, животной силой — удары были такими мощными, что раззадорили зверя внутри. Тот рвался наружу, царапал рёбра когтями, пытаясь вырваться из груди. Майки захотел подойти: ноги сами сделали полшага вперёд, пальцы сжались в кулаки, потом разжались, чтобы потянуться к кровати: прикоснуться, обнять его, прижать к себе так крепко, чтобы кости хрустнули, вдохнуть его запах полной грудью и забыть обо всём: о боли, что раздирала изнутри, о безумии, что шептало в голове, о прошлом, что душило, как петля. Он уже видел себя рядом: ладонь легла на щёку Такемичи, пальцы скользили по волосам, губы касались лба, а губы шептали: «прости», «останься», «мой»… Майки невольно охнул. В глазах потемнело мгновенно, мир сузился до чёрной точки, потом расплылся, комната поплыла. Схватился за дверной косяк, пальцы впились в дерево, ногти царапнули краску, колени подогнулись, тело качнулось вперёд, но в последнюю секунду удержался. — Ха… Ха… — он едва слышно задышал, тело предательски ослабло, и он едва удержался на ногах, инстинктивно опершись о косяк двери. Он наблюдал за истощённым телом омеги, за едва заметным движением груди в такт дыханию — подъём, падение, подъём, падение, так медленно, что казалось, одно неверное движение могло остановить этот ритм навсегда. Несмотря на состояние, он стоял неподвижно, затаив дыхание, глаза жадно разглядывали каждую деталь спящего. Но собственная сущность, учуявшая мгновенную слабость в его душевной обороне, ту микроскопическую трещину, что появилась от одной только мысли «он мой», — рванулась вперёд, как дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Кровь ударила в виски, феромоны дымного дерева хлынули волной: густые, тяжёлые, животные, пропитанные голодом и яростью. Рука сама собой, помимо воли, потянулась к омеге — готовая схватить, прижать, оставить следы. И это движение не было бы нежным, не было ласковым. В нём сквозило то самое тёмное, животное желание пометить, заявить права, приковать к себе раз и навсегда, чтобы никто и никогда не посмел даже посмотреть в его сторону. Зубы сжались до боли, клыки удлинились, челюсть напряглась, а в глазах вспыхнул красный отблеск — нечеловеческий, звериный. Альфа зажмурился изо всех сил, лицо исказилось, лоб покрылся испариной, он втянул воздух сквозь стиснутые зубы, пытаясь подавить свои феромоны, не дать тьме вырваться сейчас, когда омега так близко: ещё один шаг, одно прикосновение — и он потеряет контроль, разорвёт, заклеймит, сломает окончательно. Боль утихла медленно, оставляя звон в ушах и вкус крови во рту — он прикусил язык до крови, чтобы боль вернула его в тело, в человеческий облик. Он страстно хотел прикоснуться, ощутить под своей кожей тепло другого человека. Но в самой глубине души, в том крошечном уголке, что ещё оставался человеческим, панически боялся это сделать. Боялся, что одно прикосновение сорвёт последние предохранители, и тогда он уже не сможет остановиться: зверь вырвется, вцепится зубами в шею, оставит метку навсегда, зальёт феромонами до удушения, возьмёт так жёстко, что омега либо сломается окончательно, либо возненавидит его навсегда. Словно почувствовав, омега внезапно открыл глаза: мутный от сна взгляд, но даже проморгавшись, в нём не было ни проблеска радости, ни капли прежнего тепла при виде альфы. Лишь усталая, холодная, как утренний свет, и потухшие, как выгоревшее небо, глаза. — А… Ты уже пришел, — голос был ровным, безэмоциональным. Он даже не удостоил Манджиро прямым взглядом, просто безразлично скользнул по нему и поднялся с постели. — Пойдем. И тот покорно последовал за ним на кухню, после чего тяжело рухнул на стул. Сознание полностью сосредоточилось на одной задаче: изо всех сил подавить проснувшийся внутри звериный импульс, который рвался наружу. Каждый вдох давался с усилием, грудь поднималась и опускалась в неровном ритме, но мысли не могли сосредоточиться на чём-то другом. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, кожа побагровела, оставляя красные полумесяцы, слегка кровавые отметины. Боль была осязаемой, но её ощущение лишь помогало держать контроль над собой, концентрируя внимание на физическом, а не на том, что бушевало внутри. Он не смел поднять взгляд на Ханагаки. Это могло стать провалом, дать волю тому, что он пытался держать под замком. Вместо этого он уставился в одну точку на стене, в пустоту, которая казалась ему на данный момент единственным спасением. Такемичи молча занялся чаем. Только звон посуды и кипящего чайника разбавлял тишь пространства. Альфа не выдержал молчания. Он выдохнул подготовленную фразу, своё главное оправдание, которое должно было, как надеялся, успокоить ситуацию. Но даже самому себе слова казались жалкими, неубедительными и пустыми даже для собственных ушей. — Я не изменял тебе с Санзу. В ответ раздался нервный, срывающийся смешок, который почти сразу же, натужно и горько, перерос в истеричный, безумный хохот. Он трясся от этого смеха, в котором не было ни капли веселья, одна лишь накипевшая боль и презрение. — Я всё думал, что ты скажешь. По какому сценарию из моей головы пойдёшь. Будешь меня обвинять, будешь заговаривать зубы, но оправдываться? — он покачал головой, и смех внезапно оборвался. — Это даже представить не мог. Сано Манджиро медленно поднял глаза. В помещении стало ощутимо тихо. В этих глазах не было привычного тепла, доверия или ясности. С ними исчезла та верность, которую всегда считал неизменной. Только высокая ледяная стена из недоверия и накопленной боли. И это осознание ранило. — А тебе хочется, чтобы я сказал, что мы с ним встречаемся, ждём детей и у нас скоро свадьба? — он горько ухмыльнулся, надевая маску цинизма, чтобы скрыть, как режут его сердце собственные слова. Губы искривились в кривой усмешке. Это была ложь, защита, попытка ударить первым, чтобы не получить удар в ответ. Лицо Такемичи исказилось гримасой боли. В глазах вспыхнули смесь шока, отчаяния и злости. Его пальцы потянулись к чокеру на шее: коснулись ткани, сжали её, этого символического ошейника, который когда-то был якобы их зародившимся вновь отношениям и чувствам, а теперь напоминал о рабстве, о цепи, что он добровольно надел. — Зачем ты мне его подарил? — голос омеги дрожал, но слова вырвались наружу, несмотря на напряжение в теле. Он пытался контролировать дыхание, но оно становилось прерывистым, сердце колотилось сильнее, грудь сжималась от нарастающей тревоги. — Чтобы привязать тебя к себе, ты же моя личная собачка. Нравится такое слушать? Мне продолжать? — слова лились, как яд, отравляя пространство между ними и разъедая их обоих изнутри. Он отчётливо видел, как с каждым произнесённым словом менялись эмоции Такемичи, но не мог остановить этот разрушительный поток. Голубые глаза смотрели на него, будто на чужого, на незнакомца. Из альфы не исходило ничего человеческого: жестокие слова лились как поток воды, ни о какой сдержанности здесь и речи не шло. Не было того тепла, доверия, привычной эмоциональной связи, выстроенной между ними за этот хоть и короткий промежуток времени. — Почему ты выбрал Санзу, а не меня? — слова вырвались почти невольно. И сразу понял их глупость и унизительность. Внутри него поднялось чувство стыда, заставившее покраснеть всё лицо и шею. Внутренняя сущность Такемичи немедленно отозвалась на происходящее. Она чувствовала нарастающую ссору, напряжение и холод, исходящие от альфы, и понимала, что их конфликт бессмысленен. Сущность хотела прекратить раздор, хотела защитить омегу и себя от боли, которую они испытывали. Она стремилась к контакту, к телесной близости, которая могла бы вернуть ощущение безопасности и внутреннего равновесия. Сущность и сам хозяин желали приблизиться к человеку, которого выбрали своим спутником на всю оставшуюся жизнь, к тому, кто был и есть центром их мира. Только напряжение продолжало нарастать, создавая внутреннее противоречие: тело реагировало огнём желания и потребности в близости, а разум боролся с чувством стыда, страхом и растущей болью от слов Манджиро. — Какие же ты идиотские вопросы задаёшь! Может, взглянешь на себя уже со стороны и поймёшь всё?! Ты просто делаешь самому себе хуже! — повысил голос альфа, не контролируя поток своих слов. — ТОГДА ЗАЧЕМ НУЖНО БЫЛО ВЫБИРАТЬ ДЕФЕКТНОГО ОМЕГУ, САНО МАНДЖИРО?! Голос сорвался на визг, в нём смешались ярость, боль и ненависть к себе: своему телу, которое снова реагировало неправильно; к своей природе; к Майки, чьи слова и молчание раз за разом заставляли думать, что всё его существование — обуза. — Ты доволен? Я не такой, как он, не буду к себе такого отношения терпеть! Слова вылетели вместе с «последним» воздухом из лёгких. Резко развернулся так, что ноги подогнулись, и ему пришлось опереться ладонью о край стола. Пальцы цеплялись за деревянную поверхность, удерживая себя от падения. Омега выбежал с кухни и влетел в ванную, захлопнув за собой дверь. Альфа же не мог ничего сделать, находясь в немом шоке от происходящего. Сущность, зверь, почувствовала. Она ощутила всплеск феромонов омеги: наполненных болью, отчаянием и ужасом. Горький, дымный, плотный аромат заполнил пространство комнаты, обволакивая альфу, заставляя его тело дрожать, пальцы непроизвольно сжались. Зверь внутри рванул наружу, ревущий, требующий действия, заставляющий сердце и разум действовать прежде, чем они успеют обдумать что-либо. Тело Майки среагировало мгновенно: он вскочил со стула, который с грохотом опрокинулся на пол. Разум боролся с телом, с сущностью внутри, с ревущим зверем. Альфа сжал зубы, напряг плечи, втянул воздух и попытался сфокусироваться. Феромоны омеги отдавались эхом в нём, заставляя бороться, не отпускать, не поддаваться порыву. Ему нужно было привести сознание в порядок. Сано сделал шаг назад, затем ещё один. Внутри всё ещё звучал рвущий горло вой, требующий броситься за омегой, перехватить его, удержать, не дать уйти. Он упёрся ладонями в край стола, наклонил голову и заставил себя дышать глубже. Он сжимал зубы так сильно, что челюсть заныла. Он понимал: если поддаться — станет только хуже. Нужно было остановить сущность, удержать себя от ошибки, которая разрушит всё окончательно.

***

Спина упёрлась в холодную поверхность плитки. Дыхание сбивалось, щёки мокли, слёзы текли без остановки. Физическая и душевная боль сплелась в один тугой, разрывающий узел, став невыносимой: живот сводило спазмами, горло жгло от крика, а в голове крутилась одна мысль: «Я не нужен.» «Я не подхожу.» «Он никогда не любил меня.» Взгляд невольно скользнул на полку, а после — и на баночку с таблетками. Рука сама потянулась: таблетки посыпались в ладонь… пять… десять… пятнадцать… Он поднёс ладонь ко рту, пытаясь запихнуть всё сразу. Горло не приняло, часть таблеток, к счастью, попадали и глухо ударились о плитку. Вкус химии заполнил рот, он подавился, но проглотил, с трудом запивая ледяной водой из-под крана, не замечая, как она стекает по подбородку, по шее и груди, намокая футболку. Вода не приносила облегчения, но он продолжал, пока все таблетки не ушли в желудок, где начали растворяться, обещая покой, забвение, какое-то временное отступление боли. Боль в животе скрутила его с новой, нечеловеческой силой, заставив согнуться пополам. Мир поплыл перед глазами. Каждый шаг давался с трудом, как будто тело стало тяжёлым, чужим, неподвластным. Он понимал, что терял контроль, а сознание медленно растворялось. Открыв дверь, Такемичи попытался оглядеть коридор, ища его хоть мельком, надеясь увидеть знакомую фигуру. Но взгляд мутнел, глаза почти не воспринимали очертаний. В коридоре никого не было. Только пустота. Он оперся о стену, пытаясь удержаться, но желудок начал выдавать адскую, жгучую боль. Внезапно начало рвать. Слабость охватила всё тело. Даже когда рвотный порыв прошёл, боль не исчезла — она усилилась, прожигая изнутри раскалённым огнём, вытягивая последние силы, увлекая в чёрную, бездонную пустоту. — Хоть кто-нибудь… Помогите… — голос сорвался на едва слышный шёпот. — М-май… — и тело, окончательно лишившись сил, рухнуло на пол с глухим стуком. Альфа выскочил в коридор: ноги сами понесли вперёд. Такемичи лежал в неестественной позе на холодной плитке ванной, бледный, с посиневшими губами, грудь едва поднималась. Рядом на плитке валялись таблетки. Часть из них рассыпалась при падении, часть оставалась непереваренной, смешанной с рвотными массами, которые омега успел извергнуть перед тем, как потерял сознание. — Дурак… Дурак… Зачем ты это сделал… — слова рвались из горла, голос хрипел, срывался. Сано наклонился, обхватил Такемичи под спину и под колени. Тело оказалось почти невесомым, лёгким, как пёрышко. Голова запрокинулась, волосы упали на лицо, закрывая глаза, руки безвольно свисали по сторонам. Сано прижал Ханагаки к груди. Ладони крепко обхватили плечи, пытаясь удержать, зафиксировать тело.

***

Ханагаки приходил в себя постепенно. Первым, что он ощутил, была тупая, тянущая боль во всём теле. Каждая мышца ныла, будто подверглась избиению, суставы сковывала тяжесть. Казалось, что даже лёгкое движение отдаёт болью по всему телу. Горло саднило, словно он кричал часами. Тело поддавалось с трудом. Руки и ноги ощущались словно чужие, они едва слушались команд сознания. Голова кружилась так, словно он сейчас катался на каруселях. — Как же плохо, так плохо... — пробормотал под нос пришедший в сознание, а слова вырвались с кашлем. Горло обожгло, он попытался сглотнуть, но слюны не было — только сухость и горечь. Он с трудом приподнялся на локтях. Мышцы тянулись болезненно. Мир плыл перед глазами, контуры мебели расплывались, свет казался слишком тусклым, но всё равно резал глаза. Дыхание давалось тяжело, короткими выдохами, будто воздух оставался в лёгких и не хотел выходить. Он повернул голову на едва слышный скрип стула — движение отозвалось резкой болью в висках. И он увидел его. Сано сидел на стуле чуть поодаль. Руки были сцеплены, а взгляд направлен прямо на него. У Такемичи внутри что-то дёрнулось. Майки здесь. Он не ушёл после того, что произошло. Не бросил. Ждал. — Ты, наконец-то, проснулся? — спокойно спросил гонщик.

«Может быть, он сейчас проявит ко мне хоть толику заботы».

В воспалённом, ослабленном сознании омеги всплыла яркая, жгуче-желанная фантазия: Майки бросается к нему, падает на колени у кровати, хватает за руки, после чего прижимает к себе крепко-крепко и гладил бы его по волосам дрожащими руками, отчаянно шепча в ухо: «Я так испугался… не делай так больше… я люблю тебя, слышишь? люблю… всё будет хорошо, я тебя ни за что не отпущу…». Его запах феромонов — дымное дерево, тёплый, родной — заполнил бы лёгкие и заглушил всю боль. И, ведомый этой иллюзией, этой жаждой тепла, потянулся к нему руками. Ему было плевать на правду, на измены, на всю причинённую боль — лишь бы не чувствовать эту пустоту. В этот момент он, его израненная душа и его сущность нуждались лишь в одном: в подтверждении, что он не один в этой пустоте, что его ещё можно любить, что он ещё нужен, даже сломанный, даже дефектный. Губы дрогнули, готовые выдохнуть «Майки-кун…», глаза наполнились слезами, рука потянулась вперёд, пальцы раскрылись, ожидая, что он возьмёт их, прижмёт к себе. Не отпустит. — Ты зачем горсть таблеток выпил? Слова ударили в грудь, заставив руки замереть в воздухе, пальцы сжались в кулаки, а надежда, что только что вспыхнула, начала тухнуть. — А? — не понимая смысла вопроса, омежий мозг, затуманенный лекарствами, отказывался обрабатывать смысл. — Я же тебе ещё раз говорю: этим ты делаешь сам себе хуже, не понимаешь?! — Сано снова закричал, и его крик разорвал хрупкие надежды омеги в клочья. — Ну что, стало легче? Вижу — нет. Эти слова были последней каплей: они не утешали, не спасали — они били по самому больному. Руки бессильно упали на кровать, пальцы сжали простыню, костяшки побелели, глаза наполнились слезами, но он не дал им пролиться — только бессильно смотрел в чёрные, обсидиановые глаза. Хотел крикнуть, ударить, уйти, но тело было слишком слабым, а душа — слишком сломанной. Один образ — прежний Майки, любящий, нежный, с тёплыми, живыми глазами, который смеялся и держал его за руку. Другой — жестокий, холодный, чужой человек перед ним, с пустым взглядом. Он не мог понять, не мог осмыслить, как они дошли до этого. Как та любовь, что была его кислородом, превратилась в такую невыносимую муку. Его начало трясти, дыхание перехватило, в груди всё сжалось в тугой, болезненный комок. Альфа уловил едва заметную дрожь в плечах омеги, напряжение в его дыхании, нестабильный ритм, который он знал слишком хорошо. Эти признаки паники били в голову тревожным сигналом. Понял: причиной этого был он сам. Альфа подумал, что неосознанно выпустил феромоны. Омега реагировал на него так, будто находился в опасности. Он усиливал паническую атаку. Делал хуже. Причинял боль. Не мог это остановить, не мог убрать запах, не мог заставить себя успокоиться достаточно быстро. Ему не хватало сил, концентрации, устойчивости. Ему нужно было уйти. Немедленно. Пока он не разрушил его окончательно. Пока паника не поглотила омегу полностью. — Мне нужно идти, есть дела, — он произнёс это, сам не веря в ту чушь, которую нёс, глядя в стену поверх головы Такемичи. Это была чистейшая трусость, прикрытая ложной бравадой. — Ты же пришёл в себя? Значит, сам о себе можешь позаботиться. Ханагаки продолжал смотреть на него, вглядываясь в черты любимого лица, пытаясь найти там, в изгибе губ, в линии бровей, того прежнего человека. И когда Майки был уже в дверях, почти скрывшись из виду, омега выдохнул свой последний, отчаянный вопрос — тихо, будто спрашивая у самого себя: — Получается, мы расстаёмся? Тот лишь недовольно, раздражённо вздохнул, услышав его. И даже не обернулся. Не сказал ни слова — ни «да», ни «нет». Ничего. Слушая уходящие чёткие шаги, он понял: это молчание, эта пустота в ответ были страшнее любого крика, любого оскорбления. Оно было безмолвным, но очевидно послужило абсолютным согласием. Вся боль, всё отчаяние, вся накопленная агония вырвалась наружу с такой силой, что его тело содрогалось в мелкой, неконтролируемой дрожи. — Уааа-аааааа! — он зарыдал громко, безутешно, захлёбываясь слезами и воздухом, крик вырвался из горла хриплым и надломленным — так, словно из него выдирали душу. Они текли без остановки, горячие, солёные, расползались по коже и падали на одеяло. Он закрыл лицо руками, но это не спасло: рыдания только усилились. Дальше Такемичи не помнил, как оказался на полу. Как царапал что-то или кого-то, будто пытаясь сорвать с себя физически боль. Ногти глубоко уходили в кожу, оставляя длинные, неровные полосы. Единственное, что омега различал сквозь свою истерику, — это далёкий голос, словно он доходил до него через толщу воды. Обрывки фраз — чужие и свои — смешивались, превращаясь в беспорядочный диалог. «Почему ты бросил меня?!» Задает в отчаянии Такемичи.

«Я здесь… Я с тобой. Я тебя не брошу.»

Доносится тёплый, тихий шёпот.

«Почему ты причинил мне столько боли?!» То ли мысль, то ли крик внутри груди.

«Прости… пожалуйста, посмотри на меня…»

Кто-то пытается успокоить его, но омега не может понять, не может услышать.

«Ненавижу… ненавижу тебя!» Слова, что отзываются из самого сердца.

«Я люблю тебя… даже если ты сейчас ненавидишь меня...»

Голос дрожит, но остаётся все таким же мягким полным любви и отчаяния.