Легенда о красной нити судьбы

«Я здесь… Я с тобой. Я тебя не брошу.»

«Прости… пожалуйста, посмотри на меня…»

«Я люблю тебя… даже если ты сейчас ненавидишь меня...»

Такемичи проснулся с ощущением, будто его мозг раскололи на части — воспоминания хлынули первыми, обрывки фраз, что жгли изнутри. Больной мозг уже выдавал то, чего не было: иллюзии, где Майки обнимал его, шептал эти слова нежно, а не кричал с раздражением. Он хотел произнести их вслух, чтобы убедиться, что это сон, но, как только открыл рот, понял: горло сорвано — голос вышел хрипом, сухим, болезненным, как будто по нему прошлись наждачкой, заставляя кашлять. Решается осмотреть комнату: медленно сел. Каждое телодвижение давалось с трудом, отзывалось тупой болью, тело будто налилось свинцом. В груди было пусто и тесно одновременно, словно там вырвали что-то жизненно важное, оставив рваную рану, которую уже невозможно зашить. Майки нет. Ещё раз оглядел комнату, будто надеялся, что ошибся, что тот просто вышел и сейчас вернётся. Кровать действительно была холодной с одной стороны. «И всё же мы расстались...» Не было слёз, не было истерики. Только глухое осознание: Манджиро больше нет рядом. Не здесь. Не сейчас. И, возможно, уже никогда. Тело всё ещё не слушалось своего хозяина. Он еле поднялся с кровати: ладони упёрлись в матрас, пальцы вцепились в простыню, когда он перенёс вес, спина прогнулась, голова закружилась, мир качнулся. Шагнул к тумбочке: нога запнулась о ковёр, он схватился за стену, ладонь прижалась к холодной поверхности. Он решил найти телефон, чтобы позвонить Чифую: единственному, кто мог вытащить его из этой бездны. Пальцы шарили по тумбочке вслепую: сначала наткнулись на пустой стакан, потом по зарядке, провод скользнул, но телефона не было. Он опустился на колени, тело протестовало, спина хрустнула, руки полезли под кровать: пыль, старые носки, зарядка, но не телефон. Огромная квартира в одном из самых дорогих районов Токио выглядела, мягко говоря, не первой свежести: пыль толстым слоем покрывала мебель и пол. Но это и понятно: они оба очень долго отсутствовали в ней. Омега кашлял сухо, горло жгло огнём: — Кха… Кха… Каким-то волшебным образом телефон оказался на той же тумбочке. Он замер, уставившись на гаджет, будто тот мог исчезнуть, если отвести взгляд. Телефон лежал на самом краю тумбочки, там, где его точно не было минуту назад. Он с трудом разблокировал его, несколько раз промахнувшись мимо нужного движения, а затем позвонил Чифую. — Ало? — раздался на другом конце голос Мацуно. Внезапно телефон вырвали из рук: сильная ладонь Майки перехватила его, пальцы обхватили тонкое запястье твёрдо, но осторожно: без силы, без боли, зная, что омега в нынешнем состоянии уязвим. Ладонь альфы была горячей, контрастируя с холодной кожей. Большой палец лёг на пульс: почувствовал, как сердце колотилось слабо и неровно. Телефон скользнул из пальцев Такемичи в его руку, экран всё ещё светился именем Чифую. Не смотря на дисплей: глаза были прикованы к омежьему лицу, полные смеси вины, ярости и чего-то глубокого, не выраженного словами. Такемичи в шоке уставился, губы приоткрылись в беззвучном «о», явно не ожидая рядом этого человека сейчас. — Ало? Такемучи? — обеспокоенный голос Чифую раздался из динамика. Но тот не реагировал. Широко распахнутые глаза были прикованы к фигуре перед ним. Майки. Настоящий. Слишком настоящий для сна. «Передо мной иллюзия?» — пронеслось в голове тяжёлой, гулкой мыслью, отзывающейся болью где-то за грудиной. После всего, что произошло, после прощания, после той пустоты, что разлилась внутри, разум отчаянно искал объяснение попроще. Галлюцинация. — Тебя случайно набрали, — произнёс альфа спокойно. — Какого хуя телефон Такемучи у тебя в руках?! — зазвучал полный ярости голос. — Ха… Как там время с блоггером Санзу провёл, было увлекательно изменять? Отдал трубку Такемучи! — закричал Чифую. — Мы с ним и без тебя разберёмся, — холодно бросил гонщик. Он сбросил вызов, после чего выключил телефон полностью, экран погас, а гаджет отбросил на тумбочку с глухим стуком. Ханагаки не понимал, стоит ли перед ним настоящий или это всего лишь очередная галлюцинация, рождённая усталостью, болью и пустотой внутри. Иллюзия или реальность — сейчас это уже почти не имело значения. Единственное чувство, которое накрыло его с головой, было глухое, тянущее отвращение: холодное и липкое, оседающее где-то под рёбрами, сжимая грудь, заставляя кожу покрываться мурашками. Омега смотрел на Манджиро, и этот взгляд был полон не любви, только отвращения, как к совершенно незнакомому человеку. — Не хочешь снова продолжить наш разговор на кухне? — альфа наконец освободил тонкое запястье из своего плена. Омега не ответил. Даже больше не посмотрел в его сторону. Мысли рассыпались, как осколки стекла. Он не мог собрать их в одно целое. Всё происходящее ощущалось неправильным, смазанным, как дурной сон. Сознание металось между «это правда» и «это невозможно». Где-то глубоко внутри всё сжималось в болезненный ком: смесь обиды, злости, стыда и глухого отчаяния. Хотелось оттолкнуть, закричать, выгнать, но сил не было даже на это. Чувствовал себя пустым. Не просто уставшим, а выжженным. Как после пожара, когда огонь уже ушёл, а внутри остался только пепел и запах гари. Не дожидаясь ответа, мужчина развернулся и ушёл прочь из спальни. Ханагаки остался сидеть, как истукан, не двигаясь, наблюдая, как «иллюзия» уходит: спина альфы исчезла за дверью, но звук шагов ещё эхом отдавался. Это позабавило слабо, уголок рта дрогнул в кривой усмешке: образы любимого никогда так не вели себя, не уходили просто так, не игнорировали. «Единственное, почему он себя так странно ведёт? Так заторможенно?» — пронеслось в больной голове. Через каких-то пару минут Майки вернулся в комнату. Он не понимал, почему омега так игнорировал его просьбу поговорить на кухне, и это недоумение выдавали слегка приподнятые брови. Стоя напротив сидевшего, он замер, не решаясь первым нарушить тишину. Взгляд скользнул по макушке очаровательного создания, которое последние месяцы словно держало его на игле, и каждое взаимодействие с ним вызывало одновременно боль и странное удовольствие. Он хотел выть от бессилия, от нахлынувших чувств. И всё же он позволял ему это делать. Иначе никак. Альфа медленно присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с омегой, не отводя глаз от прекрасных очей напротив. — Почему ты не хочешь идти? Отвращение и злость в Такемичи начали вскипать с новой силой. Каждое движение Манджиро, его наглая ухмылка, этот самодовольный взгляд — всё это будто подлило масло в огонь. Теперь эта наглая рожа находилась в пределах досягаемости, и он ощутил, как напряжение в теле достигало предела. Сердце билось так, будто готово было выскочить из груди, а пальцы сжались в кулаки, пока в голове не родился «гениальный» план. Он хотел его ударить. Очень сильно. Даже если кулак промахнётся, даже если поразит только воздух — плевать. Хотелось хотя бы почувствовать удовлетворение от того, что проявил свою силу, хоть на секунду доказал себе, что он не просто игрушка в чужих руках. Особенно этой потаскухи, что так виртуозно вешала ему лапшу на уши, а потом ещё и хватало совести вести себя так, будто ему всё сойдёт с рук. Злость и обида смешались с адреналином, пробуждая странное возбуждение. Ханагаки улыбнулся: безумно, почти по-детски, с искренней жаждой мести. Плечи напряглись, дыхание учащалось, и всё тело будто готовилось к броску. Затем он сделал резкое движение: кулак прилетел прямо по лицу альфы, вложив в этот удар весь накопившийся гнев и досаду последних месяцев. Удар пришёлся в область губы, естественно, альфа не ожидал подобного, резко отшатнулся, а глаза широко раскрылись от неожиданности. Его тело потеряло равновесие, он рухнул на спину с глухим стуком, который эхом отдался по всей комнате. Омега почувствовал, как в груди разлилось странное, сладковатое чувство триумфа. Боль в кулаке отдавалась эхом, но это только усиливало удовольствие: он доказал себе, пусть хоть на секунду, что способен действовать, что не станет просто терпеть больше подобное отношение. Его взгляд встретился с глазами Майки: полными удивления, растерянности и чего-то ещё, чего он не мог сразу определить. — Ха… ха… кха… — радость, почти неконтролируемый смех срывался с губ Ханагаки. Только теперь он до конца осознал: он реально ударил его. И не просто ударил, а с силой, которая оставила след не только на «изменнике», но и в его собственном теле. Боль в кулаке была настоящей, жгучей, отдаваясь по всей руке, но вместо того, чтобы напугать или смутить, она лишь усилила странное удовлетворение, разгорающееся внутри. По спине пробежал холодок, смешанный с приливом энергии, вырвался из цепких оков собственного страха и растущей обиды. Альфа лежал на спине, потрясённый, с порванной губой, из которой сочилась кровь, медленно стекавшая по подбородку. Напавший собеседник наблюдал, как Майки медленно приподнимался, словно пытаясь осмыслить случившееся, а его глаза пристально, почти заворожённо, зафиксировались на нём. Внизу живота скрутился тёплый узел возбуждения, и на мгновение Сано ощутил странный прилив… если бы они были не в ссоре, а в другой ситуации, это чувство, скорее всего, переросло бы в жаркий, безумный секс. Ещё одной преградой становилось то, что он находился под сильнодействующим подавителем. Сдерживал импульсы, подавлял сущность, притуплял чувства, и всё равно тело предательски откликалось на присутствие возлюбленного, на его прикосновения, на любую близость. Это сочетание контроля и инстинкта делало его ощущения одновременно болезненными и мучительно притягательными. Вместе с этим пришло и другое чувство: разочарование. Разочарование в том, что всё так сложно, что ситуация превратилась в странную смесь борьбы и притяжения, где желание и обида переплелись воедино. Подобно зверю, альфа заставил бы думать о нём как о настоящем похотливом животном, и это было одновременно тревожно и завораживающе. Но можно ли осуждать себя за такие мысли? Ведь естественно хотеть свою омегу, особенно после всех этих месяцев напряжения, обид и недосказанности. Такемичи про себя едва сдерживал улыбку: «Я ему ещё и губу разбил!» — смешок прокатился по горлу, едва не сорвавшись наружу. — Ну и ну… — гонщик вздохнул, слегка приподняв брови. — Ты ещё и дерёшься, — он приблизился вновь к драчуну. Сердце омеги забилось ещё быстрее: он был готов ударить снова, выплеснуть накопившуюся злость и энергию. Но на этот раз всё пошло не по плану. Кулак едва успел двинуться вперёд, как его ловко перехватили, блокируя попытку нанести ещё один удар по лицу. Будь на месте другой, Майки давно ударил бы в ответ, неважно, будь то омега или альфа. Естественно, чего ещё можно ожидать от бывшего главы крупнейшей группировки? Омега замер, ожидая ответной реакции, но её не последовало. Вместо ответного удара пришла неожиданная лёгкость: руки альфы мягко, но уверенно обхватили его под спину и колени, словно он был лёгким и хрупким. Заставив сердце предательски застучать ещё сильнее: ощущение полной потери контроля одновременно пугало и возбуждало. Руки инстинктивно легли на плечи альфы: попытка удержаться и одновременно протестовать. Но протест тонул в ощущении абсолютной уверенности, исходящей от этого мужчины. Такемичи ещё пытался найти лазейку для движения, для удара, для сопротивления, но ничего не получалось. Тело дрожало, сердце стучало, а мысли метались между желанием вырваться и странным притяжением к этому контролю, к уверенной силе альфы, который держал его в своих руках без малейшего усилия. Безумно злило. Попытки вырваться не увенчались никаким успехом, руки держали слишком крепко. Про себя омега уже столько проклятий наговорил: ярость, раздражение и обида смешались в словесный поток, который не мог вырваться наружу. Всё, что он мог делать, — это продолжать кашлять, каждый вдох болезненно, жёстко цеплялся за горло. Майки спокойно, без спешки, перенёс его через комнату на кухню. Аккуратно поддерживал свою ношу, не давая упасть, и при этом не причинял лишней боли. Он ощущал тепло альфы через одежду, слышал его ровное дыхание, и это одновременно раздражало и тревожно успокаивало. Его усадили аккуратно на стул, но это не принесло облегчения. Омега продолжал надрывно кашлять, срывая дыхание короткими, болезненными толчками. Горло горело так, словно его царапали изнутри, и каждый новый вдох отдавался режущей болью, заставляя морщиться. «Вот это да… как надо сорвать горло… И как долго я вообще был в истерике?» — подумал Такемичи, ещё тяжело дыша. — Не хочешь чай с травами? — тихо спросил ровный и спокойный голос поблизости. — Мне Эма заваривала, когда у меня болело горло. Омега почти не обратил внимания, ему было плевать на этот чай, на заботу, на всё. Но тут что-то в интонации альфы… что-то мягкое, почти привычное, заставило его замереть на мгновение. — Не удивлён, что у тебя горло болит после такой-то долгой истерики, — продолжил тот, уже беря кружку с чайником. Ханагаки откинулся на спинку стула, глаза прищурились, а кулак непроизвольно сжался под столом. С одной стороны, он раздражался на спокойствие, на эту заботу, которая была совершенно лишней и неуместной. — Что? — практически беззвучно пробормотал он, а глаза расширились от неожиданности, когда он посмотрел на свою «иллюзию». «Или же он ушёл, а потом вернулся и увидел меня в обмороке?» Майки спокойно поставил перед ним кружку с чаем, не показывая ни удивления, ни раздражения. Лицо Ханагаки мгновенно исказилось отвращением. — «Это что за жалкая подачка?» — пронеслось в его голове. — «Пускай это пьёт сам!» Демонстративно схватил кружку и с силой швырнул её об пол. Керамика разлетелась на осколки с громким, резким треском, эхом ударившим по кухне. Горячий чай расплескался, а лёгкий пар мгновенно поднялся вверх и растворился в воздухе, оставляя терпкий запах трав. Такемичи тяжело дышал, глядя на эту разбитую кружку, словно именно в ней сейчас лежали остатки его терпения и того мнимого спокойствия, которое ему пытались навязать. — Ты не обжёгся? — спокойно спросил альфа, мельком скользнув взглядом по его рукам и ногам. — Вроде нет. В его голосе не было ни злости, ни раздражения, ни даже удивления. Будто ничего особенного не произошло. Будто разбитая кружка, осколки на полу и демонстративный жест омеги — это что-то привычное, почти рутинное. Он отнёсся к ситуации так, словно подобное случалось постоянно и не стоило ни малейшего внимания. И вот это по-настоящему напугало. Внутри что-то неприятно сжалось. Да чтобы Сано Манджиро — вспыльчивый, опасный, тот самый Майки — реагировал так спокойно? Неужели… Мысль вспыхнула резко и неприятно. Он сейчас под чем-то? Это подавитель? Ханагаки судорожно всматривался в знакомое лицо, пытаясь уловить хоть тень эмоции: злость, раздражение, холод. Но ничего. Его будто вовсе ничего не пронимало. Ни разбитая кружка, ни истерика, ни откровенная враждебность. Это пугало сильнее любого крика. Альфа тем временем спокойно подошёл к столешнице и снова налил чай. — В следующий раз будь аккуратнее, — сказал он так же ровно, ставя кружку на стол. — Не хочу, чтобы ты обжёгся. Эти слова прозвучали заботливо. Слишком заботливо. «Он что, издевается надо мной?» — пронеслось в голове. Внутри всё сжалось от злости и растерянности. Хотел ответить, съязвить, выплюнуть что-нибудь ядовитое в ответ, но вместо этого кашель резко усилился. — Кха… кха… кха… — горло обожгло болью, дыхание сбилось, в груди неприятно защемило. Он согнулся вперёд, опираясь руками о край стола, чувствуя, как собственное тело предаёт его в самый неподходящий момент. Кашель рвался наружу, грубый и надсадный, а в глазах защипало. Он упрямо отказывался пить этот чай. Он даже не смотрел в сторону кружки, словно сам её вид был для него раздражающим напоминанием о чужой заботе, которую он не просил и не хотел принимать. Вместо этого наблюдал за гонщиком: пристально, настороженно, будто пытался прочитать его замыслы. И чем дольше он смотрел, тем сильнее внутри нарастало беспокойство. Альфа вёл себя так, словно отключил все свои эмоции. Ни злости, ни раздражения, ни даже привычной насмешки. Это было неправильно. Он никогда не был таким. Затем Майки взял чашку, сделал шаг ближе и поднёс её к губам омеги, удерживая так, будто даже не сомневался, что Такемичи в конце концов выпьет. — Ты не хочешь пить, потому что обижаешься на меня? — произнёс наконец негромко Сано. В словах чувствовалась странная уверенность. — Но я тебя не бросал. Я был всё это время рядом. Ханагаки замер, кашель на мгновение стих, а в груди что-то болезненно сжалось. Рядом? Он хотел рассмеяться, хотел выкрикнуть, что это ложь, что именно это «рядом» и было самым невыносимым. Но язык не слушался, а взгляд сам собой метнулся к лицу Майки: слишком близкому, слишком спокойному. В голове роились мысли, спутанные и злые. Он правда так думает? Или снова играет? — Решил пожалеть меня?! — отпив чай, резко выпалил мужчина, и в его голосе прозвучала не столько злость, сколько боль. Эти слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. Омега дёрнулся, дыхание сбилось, а в голове, будто по чьей-то воле, всплыли обрывки воспоминаний — те самые фразы, которые он слышал. Тогда он был уверен, что это галлюцинации, что разум просто пытается спасти его, придумав утешение.

«Я здесь… Я с тобой. Я тебя не брошу.»

«Прости… пожалуйста, посмотри на меня…»

«Я люблю тебя… даже если ты сейчас ненавидишь меня...»

Вот это и вовсе показалось жестокой насмешкой. Любовь? В такой момент? Он был уверен, это его психика, его слабость, его отчаянная попытка не сломаться окончательно. Но почти сразу отбросил эти мысли, не позволяя им пустить корни. Он не верил. Просто не мог. Скорее всего, Майки даже не успел уйти: услышал, как у него началась истерика, и потому соизволил остаться. Ничего больше. Ни заботы, ни любви, ни «я рядом». Мерзкое, липкое чувство начало медленно расползаться по всему телу, оседая где-то под кожей. Хотелось отстраниться, закрыться, не слышать и не видеть этого человека вовсе. — Я всё же хочу вернуться к нашему прошлому разговору, — раздался спокойный голос рядом. — Я тебе не изменял. С этой тварью. Такемичи хотел ответить, но не смог. Вместо слов из груди снова вырвался кашель: надсадный и болезненный. Сделал несколько маленьких глотков чая, скорее машинально, чем осознанно, лишь бы унять жжение в горле. Едва заметно улыбнулся: горько и криво, от того, что Майки сказал «с тварью». Странно, но это слово показалось почти… уместным. Однако озвучить это он не мог. Да и не хотел. Хотелось просто уйти. Просто встать и уйти, не слушая дальше. Потому что смысла в этом разговоре больше не было. Фотография уже сказала всё за него. Поведение самого Санзу — тем более. Ни оправдания, ни спокойный тон Манджиро не могли стереть то, что он уже видел собственными глазами. И чем дольше тот пытался что-то объяснить, тем отчётливее становилось одно: решение уже принято, и никакие слова не смогут это изменить. — Хм… — тихо выдохнул, внимательно глядя на него. — Ты всё равно не хочешь меня слушать. Так дело не пойдёт… — гонщик достал телефон, зашёл в заметки и без лишних слов протянул. Омега смотрел на экран несколько долгих секунд. В груди снова сдавило, неприятно потянуло, будто кто-то медленно сжимал сердце изнутри. В голове роились сотни слов: злых, ядовитых и обвиняющих, требуя выхода, но внезапно все показались лишними. Слишком громкими. Слишком сложными. Ни одно из них не могло передать того простого и тяжёлого чувства, что осело внутри. Ему не хотелось объяснять. Не хотелось оправдываться или доказывать что-либо. Он устал. Устал настолько, что понял: иногда достаточно всего пары слов, чтобы поставить точку. «Я тебя ненавижу. Ты мне отвратителен.» Такемичи молча показал телефон. Внутри было пусто и одновременно болезненно тяжело, будто он только что вырвал из себя что-то живое и оставил это лежать между ними. Не поднимал взгляда, не искал реакции, ему было всё равно, или он отчаянно пытался в это поверить. Сано смотрел на экран. И хотя его лицо не дрогнуло, ни один мускул не выдал эмоций, что-то в выражении глаз всё же изменилось, едва заметно, словно там на мгновение потух свет. Он ничего не сказал сразу. А Такемичи тем временем словно вычеркнул Майки из происходящего. Вышел из заметок, даже не глядя на альфу, и только сейчас осознал: в его руках всё ещё был телефон самого Сано Манджиро. Вот теперь-то он ему самолично покажет уже их с Санзу переписку, доказательство, которое должно было поставить между ними точку. Нашёл нужный чат. Но уже через пару секунд что-то внутри неприятно ёкнуло, содержание пугало. «Что за…» — пронеслось в голове шокированного омеги. Сообщение было длинным. Слишком… не таким, каким он ожидал. «Знаю, что ты это не прочтёшь, ты никогда не любил переписываться в чатах, предпочитая личное общение. Но, может, всё же…Пожалуйста, не направляй свою злость на Муче, он здесь ни при чём. Знаю, что всегда был для тебя лишь тем, кто делил с тобой ложе, ни на что большее, как ты мне сам в прошлом говорил, я не мог претендовать. Я думал, что смогу всё же занять место этого мерзкого, с отвратительными голубыми глазами, Ханагаки….» Получается… — мысль пришла медленно, будто он боялся дать ей форму. Майки ему говорил, что у них ничего серьёзного не может быть, а тот сам себе что-то придумал? А Санзу… просто придумал себе большее? — Тварь ты ещё та… но получается… — почти беззвучно выдохнул он про себя, неожиданно соглашаясь с тем, как Сано его назвал. Но вместе с этим, глубоко внутри, начало происходить нечто пугающе непривычное. Там, где ещё минуту назад клубилась только злость, отвращение и желание исчезнуть, медленно, осторожно расползалось другое чувство. Тёплое. Почти стыдное в своей уязвимости.

Радость.

Сердце болезненно сжалось, а затем предательски дрогнуло. Радость была хрупкой, как стекло: одно неосторожное движение — и она разобьётся, превратится в острую, режущую боль. И он знал это. Поэтому не позволял себе надеяться полностью. Только на самую малость. Только на крошечный шанс. Он продолжил читать дальше… «Как он был для тебя первой любовью, которую ты никак не можешь забыть, так и я не могу забыть тебя и наш с тобой поцелуй в детстве, когда у тебя в первый раз вышел альфа из-под контроля.» — Когда-когда? В детстве? А… Баджи же говорил, что что-то было. Какой же больной человек этот Санзу, раз превознёс это. Тогда это звучало как очередная странная байка из прошлого, обрывок воспоминаний без формы и значения. Что-то смутное, не заслуживающее внимания. Но теперь эти слова складывались в пугающе цельную картину. Возможно, обычный детский поцелуй. А Санзу сделал из этого опору всей своей одержимости, оправдание ревности, злобы, ненависти к любому, кто оказывался рядом с Сано. Ханагаки почувствовал, как внутри поднимается липкое, неприятное чувство: смесь отвращения и глухой тревоги. Это было уже не про любовь и не про измену. Про человека, который годами кормил себя иллюзией, подменяя реальность выдуманной близостью. Про кого-то, кто строил свои эмоции на чужой боли и чужой памяти, придавая этому смысл, которого там никогда не было. Он сжал телефон в руках. «Этот Ханагаки никогда не примет тебя настоящего. И мне так больно из-за этого! Ты приоткрыл ему себя, а он что? Сразу решил бросить тебя! Я тебя приму всегда, с кем ты ни был.» Омега нахмурился, стиснув зубы. — Что за отвратительная писанина… — прорычал он про себя. — Не примет настоящего? А он мне вообще лично говорил, что страдает из-за невозможности подавить свою сущность?! Внутри всё бурлило: смесь злости, недоверия и дикой усталости от этих вечных оправданий и «правды», которые казались такими надуманными. Каждое слово этого розоволосого отзывалось неприятной тяжестью, словно кто-то пытался сунуть ему в голову чужую реальность и заставить верить в неё. Этот человек пытался открыто манипулировать Манджиро, навязать свои «чувства» и интерпретации чужих действий. До последнего он пытался уговорить его передумать, бросить дефектную омегу, выставить Ханагаки уродом, виноватым и недостойным. Только вот Сано Манджиро был связан с ним крепче любых физических отношений, происходивших между Харучиё, и эта мысль никак не могла вызвать улыбку. «Но, если бы знал, что ты действительно с ним встречаешься… Никогда бы к нему не подошёл и не стал бы говорить эту ебаную чушь про отношения с тобой. Да, я его ненавижу, но так же сильно люблю тебя. Когда ты счастлив, даже с другим омегой, я так же счастлив.

Когда ты счастлив, даже с другим омегой, я так же счастлив.»

Омега глубоко вздохнул, чувствуя, как эта мысль цепляется за старые раны. — Ах… — прошептал он про себя. — А ведь я в прошлом так же думал, до того как стал встречаться с Майки-куном. Но… это лишь фраза, чтобы самого себя успокоить… Он прикусил губу, глядя на экран телефона, осознавая, насколько эта фраза была обманкой для самого себя. В словах была правда, но только на поверхности. На самом деле, изнутри, глубоко, под всем этим, тебя разрывает бессилие. Желание быть рядом, желание контролировать, желание быть с человеком, которого любишь. И Такемичи вдруг понял, что знакомое чувство, которое раньше он сам называл «любовью» и «заботой», на самом деле было смесью страха и беспомощности. Любви там было совсем немного или, по крайней мере, её хватало лишь, чтобы успокаивать самого себя. «Если бы я мог как-нибудь этому уёбку сказать, что ты не встречаешься со мной, и мы не занимаемся уже долгое время сексом, но Ханагаки же мне не поверит! Майки, я сожалею, что тебе сейчас крайне больно. Прости меня… Как же я не хочу, чтобы тебе было плохо сейчас…» Такемичи дочитал последнее сообщение, и внутри что-то щёлкнуло. Горечь, злость и прежняя тревога растаяли, оставив место для странного, почти безумного удовлетворения. Всё наконец сложилось. Все догадки, страхи и сомнения рассыпались подобно песку. Подобным людям, как Санзу, никогда нельзя верить. Они до последнего пытаются переубедить, выставить себя жертвами, заставить других поверить в свои «страдания» и «правду». Любовь Санзу была безумной. Не совсем настоящей, а болезненной, навязчивой и разрушительной. Она не рождалась из доверия или заботы, а из одержимости, ревности и потребности контролировать. Он любил так, как будто любовь — это не чувство, а оружие, способ держать человека рядом любой ценой, даже если для этого нужно ломать его мир, его эмоции и границы. Единственное, что он теперь хотел сделать, — это ответить. На лице появилась язвительная улыбка, такая, которая сочетается с лёгкой победой и скрытой радостью. Это была улыбка человека, который прошёл через бурю собственных сомнений и, наконец, ощутил вкус справедливости. Такемичи позволил себе сделать шаг, который ранее казался немыслимым: он писал ответ Харучиё от лица Манджиро. Внутри не было ни смущения, ни страха быть пойманным. Ни малейшей жалости. Совесть будто спала, а чувство вины не тревожило его вовсе. Это было не дерзостью ради удовольствия, сколько необходимостью поставить точку между этим розоволосым. «Дорогая псина, рад, что тебе хуёво, как и мне. Я не трону твоего Муче, а ты более не появляйся у меня глазах.» Такемичи отправил это сообщение. Не теряя ни секунды, он тут же заблокировал розоволосого, лишив его возможности отвечать, а также удалил чат только у Майки. Внутри не дрогнуло ничего. Ни угрызений совести, ни страха последствий. Лишь чувство власти: странное, почти тёплое облегчение, будто камень свалился с груди. Он сделал то, что должен был сделать. Такемичи улыбался, а Майки оставалось лишь тихо наблюдать. Омега приподнял глаза, на секунду встретился с его взглядом и тут же отвёл их, словно не хотел, чтобы тот в них прочитал что-то лишнее. И напечатал в заметках текст для него: «А? Я тебе верю, что ты не встречаешься с этой псиной.» Майки не стал спрашивать, почему Мичи пришёл к этому выводу. Он просто спокойно сказал: — Я встречаюсь лишь с тобой, Такемичи. Эта фраза словно резанула по ушам. В ней не было сомнений, только правда. И вместе с тем она вызвала странное раздражение: омега уже сам не понимал, встречаются они или нет. Если Майки ему не изменял, если слова — правда, то почему тогда всё вокруг них шло наперекосяк? Почему недоверие, страхи, ревность и бесконечные сомнения продолжали тянуть за собой тёмной тенью? Сано был честен, в его словах не слышалось лжи. Но сознание, память о пережитом, страхи, которые Такемичи сам себе создал, — всё это кричало, что что-то не так. «Почему ты говоришь такие громкие слова, когда как относишься ко мне с пренебрежением. Так ты «встречаешься» со мной? Или сейчас начнёшь прикрываться болезнью своей?» Омега показал экран телефона, ухмыляясь. Радовало, что Майки ему не изменял. Наконец-то одна большая проблема исчезла. Но радость продлилась недолго. На горизонте уже маячила новая проблема: висевшая над ними словно тёмная грозовая туча, тянущая за собой недоверие и обиды, которые ни слова, ни действия пока не могли загладить. Почему он должен узнавать о болезни Сано от других людей, включая бывшего любовника? Почему не прямо от него? И внутри поднялось странное, ледяное ощущение решимости. Так пусть же виновник всего сам ответит. Майки удивился, но лицо его оставалось спокойным, почти безэмоциональным. — Санзу, видимо, проговорился и о болезни, ясно… — сказал он тихо, ровно, словно просто констатировал факт, без лишних оттенков чувств. Такемичи почувствовал, как внутри всё накаляется. Он сжал кулаки, глаза загорелись смесью раздражения и отчаяния. — И это всё, что ты хочешь сказать, Майки?! — психанул он, почти вскрикивая. — Зачем я вообще здесь сижу? — и тут же его грудь сжала боль, дыхание перехватило, и он закашлялся внезапным приступом. Горло нещадно першило и горело, а в уголках глаз выступили слезинки. Альфа молчал рядом, наблюдая. Его взгляд был внимательным и спокойным. — Я не пренебрегаю тобой, — сказал Майки тихо. — Такемучи, ты для меня очень важен, видеть, как ты страдаешь, для меня мучительно. Слова звучали искренне. Но для омеги они были пустыми. Красивые, правильные фразы, которые можно произнести в любой момент — и так же легко забыть. Он слишком прекрасно понимал: говорить можно что угодно. Важно — делать. А действий он не видел. Сано продолжил, не дожидаясь ответа: — Если бы не болезнь и выходка этой псины, ты бы не хотел расстаться со мной. Внутри что-то неприятно щёлкнуло. Значит, вот как. Не «я виноват», не «я должен был сказать», не «я причинил тебе боль». Виноваты болезнь. Виноват Санзу. Виноваты обстоятельства — кто угодно, только не он сам. Омега не хотел расставаться из-за болезни. Он всего лишь желал услышать правду. Хотел участия в его проблеме, хотел быть рядом, когда тяжело, а не оставаться в неведении. Хотел, чтобы с ним общались на равных, как с человеком, способным понять и поддержать, а не относились к нему как к недоразвитому, который «не способен постигнуть суть проблемы». Было чувство, словно он не был его парнем, партнёром и возлюбленным, а просто приятелем, недостойным знать о серьёзной болезни. Эта мысль жгла изнутри, оставляя тяжесть в груди и горечь на языке. Такое пренебрежение, даже если оно не было злым, умышленным, казалось унизительным и оскорбительным. И именно это ужасно обижало. И, похоже, Сано Манджиро этого так и не понял. И, возможно, никогда не понимал. Его слова и действия словно проходили мимо, не касаясь сути того, что омега чувствовал на самом деле. Каждый раз, когда ему казалось, что между ними наконец появилось доверие, Майки снова возводил невидимую стену между ними. Словно шаги вперёд мгновенно оборачивались шагами назад, а близость, на которую он так надеялся, растворялась в холодной дистанции альфы. Он напечатал ответ: «Майки, ты мне даже не говорил о болезни, сам скрытно принимал таблетки, я всё видел и ждал, когда же всё расскажешь!» Он не писал с намерением наказать или как-то задеть. Не из желания уколоть, не ради ответной боли. Написал, чтобы быть услышанным. Ему хотелось, чтобы его слова и чувства перестали тонуть в неопределённости, перестали теряться в недосказанности и молчании. Альфа всё так же сидел неподвижно, глаза спокойно устремлены куда-то вдаль, как будто ушёл в себя и временно отключился от всего вокруг. Подавители держали его на коротком поводке, гасили всплески, притупляли импульсы, но не могли стереть саму суть. Ханагаки отпил побольше чая, горячая жидкость немного обожгла горло, но словно придала сил. Он прокашлялся, сжав ладонь в кулак, и наконец произнёс: — Смысл того, что ты выпил сильный подавитель, если связать и трёх слов не можешь?! — голос сорвался. — Я выпил его, — спокойно ответил он. — Чтобы не сойти с ума и не навредить тебе, поэтому можешь спокойно расстаться со мной, как того ты и сам желаешь. Только моё условие — больше со мной не связывайся, не попадайся на глаза. У тебя будет примерно полгода или год на восстановление, пока я буду в психушке. — Где?! — омега резко подался вперёд, едва не расплескав чай. — ГДЕ?! Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, оставляя после себя холод и звенящую пустоту. Казалось, внутри что-то оборвалось, словно тонкая нить, на которой держалась надежда. Манджиро снова всё решил за них двоих. Снова выбрал одиночество, как самый простой и привычный выход. Снова возвёл между ними стену — не спрашивая, не объясняя, не давая Такемичи ни малейшего шанса быть рядом, поддержать, разделить эту ношу. И от этого было больнее всего. Не от слов про расставание, не от психушки, не от подавителей, а от самого осознания, что за него уже всё решили, определили место, где ему якобы «будет лучше». Будто его чувства, его привязанность, его право быть рядом можно было просто аккуратно отодвинуть в сторону, как помеху. Как что-то лишнее, несущественное. — Хотя… Не хочу в это место больше попадать. Не смогу ещё один раз вынести этого. Он сделал паузу, затем произнёс пугающе спокойно: — Наверное, после твоего ухода я покончу с собой. Такемичи застыл. Воздух будто вышибло из лёгких, а в груди всё резко сжалось. Он не ожидал такого. Совсем. Это было не манипуляцией, не угрозой, лишь усталость и предельная честность. Это звучало как признание человека, стоящего на самом краю своих возможностей, уже не способного нести всё в одиночку, но и не умеющего просить о помощи иначе. Да, Майки сейчас под сильным подавителем. Да, его эмоции приглушены, слова кажутся ровными. Но именно это и пугало больше всего. Потому что, когда действие таблеток сойдёт, всё то, что сейчас удерживается внутри, может прорваться разом — и тогда может случиться непоправимое. Как чуть не случилось с ним самим совсем недавно. Холод прошёл по спине. Он слишком хорошо знал это состояние: когда внутри уже не боль и не страх, а пустота и усталость, в которой любая мысль о «конце» кажется выходом. И осознание того, что альфа может оказаться в таком же положении, заставило сердце болезненно сжаться. Омега вскочил, а стул со скрипом отъехал назад. Он схватил Майки за плечи и сильно встряхнул, будто пытался выбить из него эти слова, это решение, эту пугающую обречённость. — ДУРАК, ИДИОТ!!! — сорвался на крик омега. — Кха... кхааа — приступ кашля снова накрыл, резко и беспощадно, сдавив грудь в свои тиски, лишая воздуха и оставляя только жгучую боль в горле. Альфа тут же перехватил его запястья — не грубо, но уверенно, чтобы не дать упасть или навредить себе. Аккуратно усадил омегу обратно на стул и, не говоря ни слова, поднёс кружку с чаем к его губам. — Ну вот, опять сорвал горло. Тепло жидкости сразу обдало рот, слегка обожгло горло, но дало облегчение, хоть и временное. Ханагаки с трудом глотнул, чувствуя, как горячая жидкость разливается по груди, немного распуская сжатое напряжение. Чашка опустела, пальцы неуверенно разжались, и в следующий момент омега подался вперёд, уткнувшись лбом в знакомую до боли грудь. Руки вцепились в замок вокруг талии альфы, сжимая его крепко, будто можно было удержать не только тело, но и весь мир, который угрожал рухнуть вокруг них. Сжал сильнее, будто боялся, что, если ослабит хватку хотя бы на секунду. — Я… не брошу тебя, — хрипло выдохнул в область груди. Майки ответил не сразу. Его голос прозвучал тихо, слишком спокойно, и от этого становилось ещё страшнее: — Такемичи… скажи честно. Зачем тебе быть с человеком, который изнасиловал тебя, даже не осознавая этого? Тебе не страшно? Ответа не последовало. Он просто сильнее стиснул объятия, упрямо, прижимаясь всем телом. Мысль о смерти Манджиро пугала до оцепенения, до ледяной пустоты в груди. Такемичи ловил себя на том, что готов был отдать что угодно, даже собственную жизнь, лишь бы никогда не представлять этот исход, лишь бы вырвать эту картину из головы, пока она не пустила корни. Для них расставание не означало «просто разойтись». Это не было паузой, не было спасением. Это было чем-то куда более страшным. Расставание означало не смерть альфы. Оно означало смерть двоих. Он ясно понимал: сейчас нет смысла спорить. Нет смысла доказывать, объяснять, разбирать прошлое по кускам, вытаскивая наружу старые раны. Майки был под подавителем: затуманенный, застрявший в собственной вине и саморазрушении, словно в замкнутом круге. — Пойдём в комнату? — хрипло выдохнул Такемичи. — Кха… Альфа кивнул. Ханагаки захватил его телефон, чтобы вместе с ним вернуться обратно в комнату, и уже собирался было пойти, но в следующую секунду Сано легко подхватил его на руки точно так же, как и принёс сюда, направился в спальню. Даже под действием сильных подавителей, которые вроде бы должны были не только сдерживать его сущность, но и притуплять любые чувства, альфа проявлял удивительно бережное отношение. Каждое его прикосновение было осторожным, он явно боялся причинить малейшую боль. Мужчина уложил осторожно, почти бережно. Развернулся и вышел, а через пару минут вернулся, неся новую чашку чая, поставив её на прикроватную тумбу рядом. Омега смотрел в потолок, собираясь с мыслями, а затем повернул голову и намеренно задал вопрос: — Майки, я твоей сущности приношу дискомфорт, находясь здесь? — ему хотелось подробнее узнать о болезни альфы. Ему хотелось понять больше о болезни альфы, но вопрос был не из любопытства и не из страха. Ему нужно было разобраться, проникнуть в суть, понять границы и последствия, чтобы оценить, как действовать дальше. Болезней, угрожающих отношениям альф и омег, существовало немало: от обычных гормональных сбоев до редких генетических нарушений, влияющих на контроль сущности и эмоциональные реакции. Но если у альфы была именно та — та самая редкая и опасная болезнь, при которой он реагирует на омег слепой, неконтролируемой ненавистью, тогда всё, что они строили, было под угрозой. Их связь, даже если казалась крепкой, могла рухнуть мгновенно, как карточный домик, и никакие слова, объятия или обещания не смогли бы удержать их вместе. Эта мысль давила: одна ошибка, одно неосторожное действие — и всё могло обернуться катастрофой. Но тогда в голове сразу возникал другой вопрос: Как он тогда был с другими омегами? Почему ничего не случилось? Альфа присел рядом. Аккуратно поймал свободную руку Такемичи и переплёл свои пальцы с его пальцами, создавая подобие замка. — Нет, — ответил он. — Нет, нет, нет. Ты не причиняешь мне никакого дискомфорта. — Но ты же пьёшь подавители, чтобы быть рядом со мной, — тихо, упрямо возразил омега. — Значит… я твоей сущности не подхожу. Слова дались тяжело. Эта мысль разъедала изнутри, вызывая отвращение уже к самому себе. К своей «дефектности», к тому, что он снова, как ему казалось, оказался неправильным. — Нет! — резко перебил альфа, стиснув его руку сильнее. В глазах блеснуло что-то тревожное. — Чёрный импульс тебя обожает. Мы с ним вместе хотим обладать тобою полностью. — Обладать полностью? — повторил ошарашенно омега. — Поставить метку, а затем предаваться соитию… — Майки улыбнулся, но эта улыбка показалась слишком безумной. Слишком знакомой. Порой Такемичи уже ловил на себе этот взгляд: тяжёлый и тёмный, но раньше отмахивался, не придавал значения. Списывал на усталость, на стресс, на характер Сано. На всё что угодно, лишь бы не на то, чем этот взгляд был на самом деле. Просто не хотел называть вещи своими именами. Не хотел признавать, что за этой «любовью» иногда скрывалось желание удержать, закрыть доступ всему миру. В нём не было шутки или игривости. Не было даже обычного желания. Это был взгляд собственника. Хищный, сосредоточенный, будто Майки уже мысленно отметил его, зафиксировал, вписал в себя. Как нечто, что должно принадлежать только ему: полностью, без остатка. — Если не буду пить подавители, — добавил Майки уже другим тоном, уже равнодушно. — Тогда я рискую… снова навредить тебе. Мичи всегда считал, что именно он держался за него. Что именно он — слабое звено, омега, который боялся остаться один, который цеплялся за тепло, за те редкие моменты нежности, за иллюзию. Казалось, что без Сано он рассыплется, не выдержит, снова утонет в собственных страхах и сомнениях. Но сейчас, глядя на него, на этот взгляд, на эту болезненную искренность, на слова, в которых любовь переплеталась с разрушением, он вдруг ясно понял: всё было наоборот. Это альфа держался за него. И от этого осознания стало по-настоящему страшно. Потому что если раньше Такемичи думал, что его уход разрушит его самого, то теперь понял: его уход может разрушить Майки…